Слишком разные

Друзья брюнета забрали с собой девочку еще вечером и всю ночь активно старались оказать должную поддержку, но, так и не заметив прогресса, предложили попробовать хотя бы поспать. Микаса неуверенно согласилась, но всем было понятно, что сделала она это лишь для вида, а на деле, при свете прекрасной луны, не сомкнула бы и глаза. Поначалу бездумно смотрела в потолок, и лишь разглядывание узоров помогло бы сместить фокус внимания, давая должное спокойствие. Как жаль, что перед глазами был абсолютно монотонный потолок. В ту ночь Фарлан и Изабель просыпались с периодичностью раз в тридцать минут. Их будил протяжный крик, а затем такие громкие слезы и вдохи, что от чувства собственного бессилия хотелось покинуть квартиру. Они не могли помочь и, правда, не могли больше слушать. Раньше, когда они виделись, Микаса представлялась им достаточно скупой на эмоции девушкой, прямо как ее брат, и поэтому особенно явно по спине проходил холодок, когда пара слышала ее вопли или видела измученное лицо. Все ждали, когда приедет ближайший родственник и сможет хоть немного поднять настроение девочки, но что там — сдвинуть с мертвой точки ее состояние. Актеры приехали ранним утром и остановились на пороге, никак не решаясь войти. Никогда брюнет не чувствовал себя так неуверенно, но вскоре, увидев хрупкое, распластавшееся на диване тело, сбросил с себя все замешательство и ринулся к сестре. Леви тут же протянул к ней руку, да та отмахнулась и презрительно посмотрела на мужчину. Боль и обида перекрыли кислород, послали абсурдные импульсы телу, заставляя отвергать поддержку близкого человека. А Леви показалось, что от него не отмахнулись, а наставили курок. Маленькая девочка внутри не понимала, как брат мог не прийти к ней в самую страшную ночь в ее жизни. Не понимала, почему ей пришлось насыщаться объятиями чужой женщины, лишь бы почувствовать себя менее одинокой, пока он был непойми где. Засыпала саму себя вопросами, а произнести их вслух казалось невозможным. «Почему ты приходишь только сейчас? Мне кажется, я все уже выплакала. А если заплачу вновь, то только по привычке. Когда буду есть лимон. Как естественная реакция на раздражитель.» Эмоциональная боль длится двенадцать минут, всё остальное — самовнушение. — Микаса… — наконец обратился мужчина, а что сказать — не имел ни малейшего понятия. Услышав нежный голос брата, девушка дрогнула, почти повернулась к нему. И все же какая-то мнимая гордость, совсем не то, что надо было испытывать сейчас, не давала полностью принять припозднившуюся заботу и сделать малейшее движение в его сторону. Но уже взрослая не по годам девушка не прощала, ей даже не за что было прощать. Понимала же, что каждый мирится с потерей по-своему, и совершенно нормально, что брат не смог быть с ней в ту минуту, ему нужно было что-то другое. Но ей-то нужен был он… — Я сожалею, что меня не было рядом, — прошептал он, все же касаясь пальцами ее макушки. — Я должен был подумать о твоем состоянии. В первую очередь, как старший брат, я… — Перестань. Холодно ответила Микаса. Ему казалось, что брюнетка никогда так на него не смотрела, и молчал, проклиная себя за то, что своими руками разрушил те остатки, которые они называли семьей. Он почти убрал руки с ее головы, как увидел маленькие движения у кончиков губ. Возможно, она пыталась улыбнуться, но выходило плохо. — То, что ты старше, не означает, что ты должен всегда быть сильным, помогая мне и забывая о своих чувствах. — Что ты несешь? — начал грубо, хоть и старался сдерживаться. — Это моя главная обязанность, и я не… — Да помолчи ты, — снова прервала брата. Хозяева дома и Ханджи сидели в стороне, ненароком стыдясь, что являются свидетелями личного семейного разговора. И все же каждый из Аккерманов был на пределе и явно не руководствовался разумом. Лишь несколько пар рук смогли бы предотвратить кровь под ногтями и следы пальцев на шее. Но Зоэ надеялась, что до этого не дойдет. — Мы с тобой не в равных позициях. У меня умерла мать, — она поморщилась, стоило лишь произнести. Это был первый раз, когда она смогла признаться в этом вслух. — Для тебя умерла еще и цель существования. Фраза словно плевок в лицо, но девушка не пыталась достичь такого эффекта. В этих словах она пыталась передать сожаление к брату, хотела показать, что понимает, но это не значило, что ей не больно. — Я знаю, что ты жил тем, чтобы спасти, вылечить ее, но ничего не получалось, — голос дрогнул от подступающей влаги. Вот она, новая порция слез, как всегда, вовремя и, как всегда, невозможно пересилить. — Поэтому я не виню тебя, — снова улыбнулась и блеснула глазами. — И иди уже сюда, мелкий, ты, засранец. Как только Леви почувствовал, как нечто теплое касается его тела, он будто вышел из транса и медленно обнял в ответ, но не менее крепко. Мелкий? Да, он был выше ее, где-то на пару сантиметров, но явно по отношению к другим взрослым был низковат. — Тц, кто еще тут главная засранка? — пытался отшутиться. Ведь думать о сказанном не перестал. Что-то задело внутри, хотя казалось, он уже давно определил свое отношение ко всему. Он был готов к смерти матери, он был готов почти с рождения, как бы парадоксально это ни звучало. Но был ли он готов к своей? «Неужели и вправду больше ничего не осталось?...» — Я знал, что не смогу ее спасти. Но я также думал о тебе, о твоем благосостоянии, — почти что отчитал, обращаясь к сестре. — Да, прости. Наверное, я все же немного погорячилась. Она оттянулась и на миг зыркнула в коридор, вскоре вновь возвращая взгляд на брата. — Думаю, у тебя все же остались еще цели в жизни. — Что за намеки? — конечно, от него не ускользнуло, куда она смотрела. — А что, считаешь, ты не изменился за этот месяц? — еще более с издевкой прозвучало с уст девушки. Леви знал, что Ханджи все слышит. Сидит там, почти не дыша, нервно перебирая локоны, и ждет, что скажет брюнет. Хотелось соврать, ведь не привык давать людям понимать свою значимость и даже в каком-то смысле ощущать превосходство над ним. Она ведь поменяла его отношение к жизни… Его ощущение и понимание самого себя. Кто же он в этом мире. Теперь все стало яснее ясного, теперь больше не хотелось просто существовать. Помощь близким — это безусловно важно, но мы не рождаемся, чтобы жить для других. Мы даже не рождаемся для того, чтобы быть с кем-то. Наверное, мы рождаемся для чего-то другого. Леви знал, что Ханджи все слышит. И он дал ответ: — Нет. Изменился. Выдохнул и посмотрел в коридор.

***

Микаса осталась с большой ордой людей, так называемой службой спасения, которая должна была скрашивать ее день. Ханджи пришла идея пригласить друзей брюнетки, и ожидала, когда Аккерман уже уедет, чтобы написать еще и Эрену. Почему-то старший брат был очень против их взаимоотношений. Леви поехал в морг решать то, что надо было сделать еще вчера. Так как прошло уже достаточно времени, увидеть свою мать на койке он не смог, пришлось смотреть на холодный труп, уже прошедший вскрытие, причесанный и одетый, готовый к тому, чтобы его забрали. Смотрел и, будто прикованный, не мог оторвать взгляда, хотя последнее, что хотел делать — это разглядывать излишне бледный цвет кожи. Зацепившись за легкие румяна на щеке, презрительно цыкнул. Не понимал он обязательства прихорашивать уже давно остывшее тело, ведь оно и так было не похоже на живое. Тогда в чем смысл этого маскарада? Мужчина в белом коснулся плеча, вытаскивая Аккермана из своих мыслей. Осталось лишь заполнить документацию, предоставить список вещей, которые стоит привезти, и забрать свидетельство о смерти. Будто на автомате Леви выполнил каждый пункт действий и вышел из здания. Желания не было, но руки, по привычке, длящейся четырнадцать лет, потянулись в карман, пытаясь найти там один предмет. Ничего не почувствовав, актер лишь хмыкнул, вспоминая, что выбросил пачку, и глубоко вздохнул свежий воздух. Просто воздух, а не никотин. Надо было думать о похоронах. Надо было с достоинством проводить ее. Надо было сделать так, как бы хотела она, но теперь уж и не спросить. Кушель начинала этот разговор, но сын грубо прервал ее, не желая слушать пожелания своей матери о том, как «провести это мероприятие». Подумав еще немного, он пришел к тому, что мать не хотела бы много людей, празднества, но не потому что все должны были плакать о ее кончине. Она просто не желала привлекать много внимания. В этом они были похожи. Решил. «Надо устроить что-то камерное, спокойное, только близкими». По пути домой Аккерман заехал в магазин техники — все-таки стоило приобрести вновь телефон, в современном мире без связи никуда. Сев в машину и наконец настроив свой аккаунт, зашел в соцсети. Имя, из-за которого столько проблем, снова высветилось на экране. Он уже и забыл о договоре, и вот как снег в начале мая уведомление обрушилось на него, показывая, что одной проблемы недостаточно для баланса вселенной. Ожидая чего угодно от бородача, он не сразу смог понять смысл написанного. Ему казалось, что это шутка, издевка, но, видимо, интуиция, или как это называют особо духовные люди, подсказывала, что это не больше чем человеческая жалость или слабость. Леви сощурил глаза от злости, а затем неожиданно для самого себя рассмеялся — надрывно и громко. Смех вырывался словно из легких, казалось, что если не перестанет, то задохнется, но продолжал и продолжал. Почувствовав, что вскоре потеряет голос, резко остановился и, сжимая экран телефона несколько минут и тяжело дыша, вскоре опустил голову на руль. Как глупо смотрелись подачки, ведь Аккерман уже все решил. Завел автомобиль и поехал к друзьям. «Поверь, Йегер, тебе это очень понравится».

***

— Будешь чай? — спросила шатенка у только что вошедшего мужчины. — Да, — Леви все еще был в плену своих мыслей, но как только увидел девушку, опомнился. — Спасибо. Ханджи обернулась и мягко улыбнулась. Лишь на секунду. Леви не мог не ответить ей тем же, хоть и более сдержанно. Они стояли на кухне вдвоем. Это было единственным местом, где можно хоть как-то уединиться. Фарлан и Изабель еще никогда не приглашали к себе домой такое количество человек, и поэтому он чуть ли не лопался от переполнения. Но никто не жаловался, ведь все понимали, что сейчас это просто нужно. — Ты как? — спросила она спустя несколько минут молчания. — Наверное, вопрос дурацкий, я просто не знаю… — Нормально, — прервал ее неуверенность. Сам знал, как это странно и неловко говорить с тем, у кого умер близкий человек. — В целом. — Как все со стороны бумажек? — Улажено. Осталось подумать, как проводить похороны. Они почти не смотрели друг на друга, но то, как буднично шел разговор, вызывало в Ханджи отчуждение. Она подошла к Леви, нарезавшему им лимон, и обняла со спины. Он слегка дрогнул, на миг останавливаясь, но как только почувствовал родное дыхание на шее, продолжил кромсать фрукт. — Ты очень сильный, ты знаешь? — и еще крепче сжала тело мужчины, подтверждая свой вопрос и с физической стороны. — Не настолько, насколько хотелось бы. — Я так не думаю. Оставив нож, брюнет прикоснулся к рукам, обнимавшим его, и стал нежно поглаживать. Их носы потерлись друг о друга, и девушка хихикнула от поглощающей все ее тело любви. Она была в каждом движении, взгляде, слове, и это делало счастливыми. — И я буду рядом, — прошептала прямо на ушко, будто боялась, что кто-то услышит. — Я знаю, — взяв девушку за подбородок, оставил кроткий поцелуй на губах. Словно печать под ее признание. Еще немного постояв, вскоре принялись заканчивать приготовление. Сели за стол. Когда уже отпили половину из своих чашек, Леви решился рассказать о неких тонкостях их встречи с Зиком. — Значит, Ханджи Зой. — Что ты сказал? — ей показалось, или она услышала свою фамилию. — Твоя настоящая фамилия — Зой, ведь так? Ханджи ошарашенно смотрела на мужчину, всё пытаясь вспомнить, когда она могла забыться и рассказать к тому же еще и свою фамилию. Не получилось. Да и, судя по тому, как он начал этот разговор, узнал он об этой информации не от нее. — Всё так. Как узнал? — Зиг Йегер рассказал, — сказал сквозь зубы, неосознанно сжимая кружку. Девушка застыла, не в силах принять услышанное. «Что значит "Зик Йегер рассказал"?!» — Леви, что это, черт возьми… — Он следил за тобой и братом, — решил вывалить на нее всё разом. — Провел интервью у всей семьи, когда стал участвовать в новом проекте твоего агента, и так всё вынюхал. Так что он всё знает… — его презрительное лицо в миг стало безразличным. — Но я всё исправлю. — Что?.. — шатенка все еще не могла отойти от того, что годы так называемой конспирации прошли напрасно, а тут этот коротышка уже собирается что-то исправлять. — Зику нужен от меня отчет о моем дяде и его делах с наркотиками. — Что?.. — ну прямо вопрос дня. — Я расскажу ему обо всём, и тогда тебя не тронут. — Ты можешь мне объяснить нормально, а не как ебаный шерлок! Леви закатил глаза, но, видя, как девушка начинает не на шутку разгораться, рассказал всё от и до. О бизнесе Кенни, о том, как он его проворачивал, чтобы никто не догадался, о случае, когда их почти раскусил журналист, и всём этом духе. Ханджи слушала внимательно, в перерывах поднимая брови от крайнего замешательства, но не перебивала, даже не воскликнула ни разу. Слушала, будто лекцию, и на миг ему показалось, что она разрабатывает какой-то план. — Ну вот, отрепетировал. Через два дня скажу то же самое Зику. — Леви, ты совсем долбанулся?! — наконец вставила слово Ханджи. Затем прикусила язык. Конечно, он мог не осознавать, что делает после морального шока. Надо быть с ним помягче. — Прости. Но ты же понимаешь, что на тебе это положительно не отразится. Боже, да тебя посадить могут за неразглашение информации. Почему ты не рассказывал? — не унималась девушка. — Из-за матери и сестры. Расскажи — и наша фамилия навсегда в черном списке в актерском мире, а я больше ничего не умел. Мне надо было их как-то обеспечивать. Девушка опустила голову. Ей было жаль, но не из-за того, что у Аккермана не было выбора. Нет, ей было жаль, что Леви действительно так думал. И, видимо, он все еще считает, что ни на что не годен. — И, пока ты не начала, сейчас я так не думаю благодаря некоторым, — небольшая шутка должна была разрядить обстановку. На миг улыбнувшись, шатенка вновь вернула себе серьезное выражение лица. — Тем не менее, срок никто не отменял! — Я не совсем сошел с ума, очкастая, как ты думаешь, — он снисходительно взглянул на нее — Я всё проверил. Если неразглашение было о близком родственнике, то человек не несет уголовной ответственности, только административка. Так уж и быть, оплачу штраф. — А слава? — Ну, с ней будет покончено, — отхлебнул немного чая. — Зик явно не выставит меня жертвой, так что весь шоу-бизнес ополчится против меня, и мне придется оставить свой актерский пост. — И ты так спокойно об этом говоришь, — Ханджи отвела печальный взгляд. — Ты просто не представляешь, как долго я этого ждал. И вправду не представляла. Ханджи, которая всегда только и хотела, как получить долгожданное признание, смотрела на человека, который всем сердцем хотел лишиться этого. Которому приносили боль софиты и любовь фанатов, ей, которой всё это лишь снилось. — Я понимаю, что… — Неужели, — перебил брюнет, сказав с легкой издевкой. — Да, Леви, понимаю. Не разделяю твоего мнения, но понимаю, почему так. Он взглянул заинтересованно, но ничего не сказал. А внутри разлилось приятное тепло. — И все же я считаю, что мы не можем дать Зику клеветать на тебя из-за ваших натянутых отношений. Если он за правду, то пусть скажет правду, но для этого нужно надавить или предоставить что-то взамен. — Что, хочешь найти слабое место бородача? — от него не ускользнуло, как Ханджи из милой девушки превращалась в злого гения. Такая разная, но всегда такая близкая… — И найду, а поможет мне виновник торжества, — и с этими словами пошла на поиски телефона. Вернувшись, сразу набрала одного блондина. Слушая их разговор, Аккерман очень не хотел сейчас оказаться по ту сторону трубки. — Моя любимка, ты понял, как тебе надо разгребать сей пиздец, тобой заваренный? Да, компромат, компромат, ты не ослышался. На Зика Йегера. Когда? — она вопросительно уставилась на брюнета. Тот жестом показал ее число. — Сегодня. Моблит, перестань паниковать! Ты же у нас знаешь весь город, точно что-нибудь найдешь. Ну, бывай. — Не жестко ли ты с ним? — наигранно жалостливо поинтересовался брюнет. — Заслужил. Вот как можно было так лохануться, я не понимаю, — Ханджи всплеснула руками, но это был ее максимум на сегодня. — При этом по «уровню истерии Ханджи Зоэ» ты достаточно спокойна. Она не обратила внимание на колкость. — Просто не хочу думать о том, что могло бы быть, если бы всё узнали. Ее лицо помрачнело, а тело затряслось едва заметной дрожью. Девушка попыталась сбросить наваждение, так как сейчас нельзя было раскисать. Стоило направить все силы на поддержку Леви. — Я бы не допустил этого, — обернулась на низкий мужской голос. — Я знаю. Тонкие длинные пальцы переплелись с более крупными, но менее изящными, сцепившись почти намертво. Казалось, если отпустить, можно лишиться чего-то очень ценного, нужно быть дураком, чтобы осознанно пойти на этот шаг. Оставить друг друга — значит выбить землю из-под ног, потерять точку опоры, упасть… Как хорошо, что никто из них не был глупцом.

***

Мужчина прогуливался по парку, периодически смотря на дорогу, чтобы избежать попадания в лужу грязи. Природа в середине октября обычно приятная, но сегодня оставляет желать лучшего. Дождливо, повсюду коричневое месиво, и даже цветные листья не так веселят народ. Вдруг услышал громкие молодые голоса, активно что-то обсуждающие. Девушка широко улыбалась, а иногда и вовсе краснела, отворачиваясь от юноши. А тот самоуверенно держал подбородок, но часто прокалывался и становился обычным неловким мальчишкой. Прохожий усмехнулся и подошел к ларьку, желая купить кофе. Вскоре приблизился и молодой парень. — Два какао, пожалуйста. Ухмыльнувшись от выбора напитка, мужчина обратился к только что пришедшему. — Среди молодых девушек сейчас популярна матча, возможно, ей понравится. Оценит инициативность. Парень сначала не понял, что обращались к нему, но, только заметив заинтересованный взгляд, тут же ответил. — Да? Мне казалось, какао — это мило, и все девчонки любят. Как говорите, называется? Мужчина по-доброму рассмеялся от искренности этого парня. — Матча. Есть разные вкусы, думаю, стоит начать с классического. Юноша посмотрел на картинку напитка, немного обдумал и попросил изменить заказ. Для себя тоже взял матчу. Поблагодарил и уже думал, что ожидать они будут в тишине, но мужчина постарше снова завязал разговор. — Еще не встречаетесь? — Нет… — парень ответил немного неловко. — А чего? Видно, что друг другу нравитесь, тогда что тянуть? Он посмотрел на мужчину очень наивно и радостно, что тот не смог сдержать улыбки. — И все же нельзя же так резко. С ней надо по-особенному. — О-о-о, да передо мной настоящий романтик. Колись, старший брат научил, как охмурять женщин? — мужчина внимательно уставился на юношу, стараясь проследить реакцию. Парень сразу стал серьезным, и от былой детскости не осталось и следа. — Нет, у того явно есть дела поважнее, — с раздражением бросил в ответ. — Я так понимаю, у вас не очень хорошие отношения. — Лучше бы их вообще не было. Разговор зашел в тупик. Оба смотрели куда-то вдаль, ожидая, когда же им принесут их напитки. Вскоре юноша получил свою матчу и, попробовав, сразу стал чуть ли не плеваться на незнакомого мужчину. — Боже, это отвратительно. — Хах, согласен, друг, но я тебе гарантирую, ей понравится. Напоследок подмигнул и удалился. А Юноша пошел к своей возлюбленной.

***

Леви и Микаса поехали к сестре домой, а Ханджи отправилась в уже ставший ей родным коттедж. Со Смитом проблем не возникло, он понимал, что семье сейчас надо побыть вдвоем. Но те по пути и за столом обменивались лишь парой фраз, а в остальное время молчали. Сегодня каждый их близкий человек пытался заставить забыть о появившейся дыре в груди, но все же знали, что не попытка отвлечься залатает прореху, а молоток и гвозди — вот выход. И когда остались наедине, больше не могли не замечать такую огромную рану, а заделывать ее не было сил. Неожиданно девушка вышла из комнаты, оставив Леви одного. 1 на 1, подумал он сначала, да и это было справедливо. Но Микаса вернулась, и в ее руках была настольная игра. — Что это? — Монополия, не видно что ли, — пока отвечала, стала раскладывать поле. — Вижу, зачем? — все продолжал брюнет. — Мы давно не играли, так почему нет. — И почему мы должны играть именно сего… — осекся и, прикрыв глаза, осознал свою опрометчивость. — Хорошо, давай. Они играли в игру с мамой, казалось бы, сотню лет назад. Когда еще болезнь не так сильно давала о себе знать, и дети могли почувствовать себя детьми в обычный семейный вечер. Леви всегда сначала отказывался, говоря, что игры для детей, но потом больше всех его охватывал азарт, и, если бы в эту игру можно было победить, именно он всегда бы одерживал первенство. Предлагала поиграть Кушель, это было уже традицией, и когда ей стало совсем плохо, уже некому было собирать семью за столом. Кушель было не до этого, а никто из детей даже не посмел. — У тебя есть дороги? — Леви как назло прикрыл карты. — Леви, так нельзя, покажи! — Да, есть одна, — устало ответил брюнет. — Ну ничего, одна не помеха. Покупаем. Постепенно игра стала приносить настоящее удовольствие. Оба вошли в кураж, и каждый старался хитрить, чтобы помочь обанкротиться второму. — Ты на моей улице, с домом. Гони баблишко. — Что за тюремный сленг, разве так разговаривают миллионеры? — с насмешкой спросила девушка. — Не важно, как они разговаривают, главное, что их карманы наполнены деньгами. — Боже, как с тобой таким грубым вообще девушки общаются. На колкость мужчина лишь улыбнулся. Он странно посмотрел в пол, думая о своем, и не переставал улыбаться. Вскоре и Микаса заметила, что сказала. Мама говорила точно так же… Обернувшись, увидела, как по щеке мужчины стекала слеза, так одиноко и умиротворенно. Он не издавал ни звука, и лишь глаза выдавали его с головой. Стеклянные, блестящие, такие яркие — именно сейчас. Едва взглянула, как собственные слезы тоже запросились наружу, а она и не думала их останавливать. Прижалась к телу брата и неожиданно услышала страшный, пронзительный крик прямо у уха. Обняла как можно сильнее, проглатывая собственные слезы, утыкаясь прямо в грудь и стараясь почти не слышать этот рык. Всё, что скопилось, должно было выйти наружу. Это был всплеск, будто сочетание скрежета мела по доске, звука несмазанной двери и перебоев при установке микрофона. Громко, неприятно, небезразлично никому. Его руки сжимали хрупкие плечи, не задумываясь о том, сколько силы вложено в это действие. Ее ногти впивались в крепкую грудь, не предполагая о возможных следах. Они считали, что так смогут вырвать с корнем эту боль, доберутся, обязательно доберутся, сломав по пути пару костей. А что вырывать, если там уже что-то вырвано? Надо лишь залатать. Подайте мне молоток и гвозди.