Слишком разные

Дети — люди, неосознанные. Многие говорят, что они жестоки, но ребёнок не понимает, что такое «жестоко». Они поступают в угоду чувствам, но это не означает, что все их поступки искренние, и уже тем более поверхностны. Когда дитя в порыве злости говорит своему родителю, что ненавидит его, он на самом деле так не думает. Но чувство, перекрывающее разум, твердит сделать больно, потому что так сделали тебе. Естественная реакция на раздражитель, не больше. Они также говорят первое, что придёт в голову, не думая, ведь в этом нет для них смысла. Кто судит глину, которую еще не коснулся мастер морали, законов, воспитания и ближайшего окружения? — Мама, а почему ты не целуешь папу? Я видел, как другие родители целуются, а вы? — спросил мальчик, отпуская взрослую руку. Женщина удивлённо посмотрела на сына. Её губы дрогнули, но она долго не решалась ответить. А тот, вопреки детской неусидчивости, не отрывал взгляда, словно застыл. — Что ты такое говоришь? Не думай больше об этом, — проговорила она и, схватив мальчика за руку, потянула дальше по улице. Гриша Йегер и Дина Фриц поженились достаточно рано, когда им обоим было чуть за двадцать. Были окрылены любовью, желая скорее скрепить себя узами брака, а также завести продолжение этих чувств. Так в год помолвки родился Зик Йегер. И хоть поначалу все складывалось достаточно удачно, вскоре семейная жизнь стала приносить больше отрицательных эмоций, чем положительных. Растить ребёнка — это всегда тяжело, но, когда тебя поддерживает не твоя родственная душа, а лишь первая влюблённость, становится ещё сложнее. А люди часто думают, что несчастная полная семья лучше неполной. И Йегеры продолжали жить вместе, старались играть любящую пару, но дети, в отличие от общепринятого мнения, далеко не глупые. Дешёвый спектакль распознать они могут, тем более если ребёнок умен не по годам, как Зик. Он слишком хорошо всё понимал. Будучи уже парнем, а не мальчишкой, в один вечер решил, что не может больше жить в подобном цирке, и лучше уж он будет перемещаться то к одному, то к другому родителю, чем всё будет так. Долго подбирал слова, репетировал перед зеркалом, стараясь занижать голос, чтобы выглядеть внушительнее. Только вот не успел. Его мать попала в аварию. Всегда подобные ситуации происходят слишком неожиданно, ты никогда не можешь быть к ним готов. Не тот, с кем случилось, не его близкие. У неё парализовало всё, что ниже живота, из-за чего женщина оказалась пригвождена к коляске. К дому, к посторонней помощи. Зику пришлось перейти на домашнее обучение и жить на правах вечной, работающей даром няньки, присматривая за женщиной. Гриша ходил на работу, а кто-то должен был оставаться с Диной каждый день, ведь на сиделку денег не хватало. Младший Йегер оказался пригвождён к матери. К дому, к тому, чтобы оказывать помощь. А подростки — люди, уже осознанные. Но их сознание ещё слишком слабое. Они ведомые и не всегда понимают собственные чувства. Многие говорят, что их поступки не обдуманы, — напротив. Они размышляют, но зачастую приходят не к самым правильным решениям, потому что ещё не хватает понимания, силы воли и чёткой цели. — Зик, а пошли сегодня на каток? — Прости, Пик, я сегодня не смогу. — Ты почти никогда не можешь. Знаешь, если тебе это всё не нужно, то пока. — Погоди, — еще минута прошла после предыдущего сообщения — Да, я смогу. У Зика не было друзей. Найти знакомых, если всю жизнь проводишь за стенами, иногда выходя куда-то по выходным, почти невозможно, каким бы коммуникабельным ты ни был. У младшего Йегера оставалась пара-тройка друзей со школы, но и они постепенно уходили, уставая от его отказов. Подростки знакомятся в классе или на кружках, он же не мог себе позволить ни того, ни другого. Когда уже голова начинала пухнуть от одиночества, а живот сводить мерзкой судорогой, единственное, что его спасало — это сайты знакомств. Благодаря им он выбирался по выходным на несколько часов на свидания, но на этом, безусловно, всё и заканчивалось. Кому нужны отношения, в которых парень готов выходить на улицу два раза в неделю? А ему ведь всего пятнадцать, гормоны бушуют, и всё в этом роде. И ему так нравилась Пик. Она одна из немногих, кто продолжал с ним переписываться, ожидая коротких встреч, но Пик тоже подросток. Ей тоже нужно внимание. А может ли его дать парень, на котором такая большая ответственность? Поэтому он ушёл. Никому не сказал, решил, что незаметно сбежит на три часа, пока мать будет рисовать. Хобби спасали от того, чтобы не умереть со скуки, и Дина за эти годы стала новым Ван Гогом в современном искусстве. Обычно эти занятия занимали три часа. Только Зик не учёл, что многим людям гордость важнее рациональности. И кому-то тошно ощущать собственную беспомощность, и последнее, что они сделают — это отступят от своей цели. Не учёл, что если мать не получит свой стакан воды, то спустится за ним сама, как бы это ни было фатально. Она удерживала себя лишь на одних руках, переходя с одной ступеньки на другую, пыхтела, ругалась на собственные конечности, что не могли справиться с её весом. Неудачно облокотилась и, поскользнувшись, полетела вниз. От боли выкрикивала имя сына, звала на помощь, но тот не слышал, находился слишком далеко. Дина сломала шею, но так закончила свои мучения. Когда Зик увидел её, то перестал контролировать свои конечности. Он стоял и смотрел на искалеченное нечто, всё хотел вызвать скорую, позвонить отцу, сделать хоть что-то, но тело не слушалось. Не получалось даже закрыть глаза. За секунду смог ощутить то, через что проходила мать на протяжении двух лет. Вот каково это — выть от бессилия, когда не можешь сделать ни движения, когда твоё тело тебе не подвластно. Это ломало. В таком состоянии его и нашёл Гриша. Он же вёл себя совершенно иначе. От его криков дрожали стены, повсюду летали вещи, но ничего не выводило парня из ступора. Только когда мужчина несколько раз встряхнул мальчика, блондин смог поднять взгляд. Из его глаз стали течь слёзы, Зик протянул в мольбе руки, но Гриша отвернулся от него. Он не мог смотреть на сына, ведь тот так был похож на мать. Он почти не слышал оправдания ребёнка, которого разрывало от чувства вины. Зик сидел на коленях, хватался за ногу отца, лишь бы его услышали, но Гриша лишь презрительно откинул его и продолжил стоять к нему спиной. Одного слова «свидание» было достаточно, чтобы сделать выводы. Он смотрел, как увозят тело его бывшей жены, а на сына и на миг не взглянул после. Он уже давно не любил Дину как женщину, но они прожили столько лет вместе, что он просто не мог бросить её тогда. Некогда мисс Фриц стала очень близким для него человеком, другом, опорой, тем, кто подарил ему сына. И из-за этого же отребья сейчас он должен хоронить того, кого никогда не хотел видеть с остывшей кожей. Ему приходилось работать за двоих, чтобы прокормить семью. Он ухаживал за Диной в те моменты, когда давал сыну вдохнуть хоть немного свободы, а сам же не знал, что такое отдых. Он понимал, что Зик всего лишь подросток, он не заслуживал такого детства, но он также не понимал. У него просто не укладывалось в голове… — Если думаешь членом, а не головой, пошёл вон из моего дома, — сказал Гриша, стиснув зубы. Только Зик думал головой. Долго, прокручивая в голове разные исходы, но банально не хватило понимания, силы воли и чёткой цели. Слёзы перестали идти, и младший Йегер вновь застыл. Впервые слышал, чтобы голос отца был таким серьёзным, но то, о чём он просил, казалось неосуществимым, нереальным, абсурдным. На деле лишь казалось. Зик ушёл из дома в тот же вечер. Затем несколько раз пытался вернуться, но каждый раз его прогоняли, как дворнягу, и он перестал видеть в этих действиях смысл. Он сам ушёл в детский дом, сказал, что папа пока не может его обеспечивать, но обязательно заберёт, когда всё уладится. А сам даже не надеялся, что вернётся домой. Всё же в ситуации был виноват только он... Зик параллельно работал, готовился к главным экзаменам, поступил на бюджет на факультет журналистики и так и продолжил ничего не просить у своего ближайшего родственника. Надеялся лишь на себя. Он забыл номер телефона, хотел бы и адрес, только ноги сами из раза в раз приводили в его до боли знакомый район. Он стирал стопы в кровь, тропа будто была проложена из битого стекла, прикрытая кроваво-красными лепестками. А нет. Они были белыми. Просто окрасились. Чувствовал себя ёбаным романтиком, живущим метафорами, и всё же повлиять на собственные ощущения не мог. В один из таких визитов, примерно через год после того, как ушёл, увидел прогуливающуюся пару. Гриша был с беременной женщиной, улыбавшейся ему. Видимо, ничему жизнь не учит, но, может, сейчас всё по-другому. Зик не верил в прощение, он сам себя простить не мог, но хотел видеться хотя бы с будущим братом или сестрой, но и этого ему не позволяли. Решил, что будет действовать втайне. Однажды Зик увидел, как маленький мальчик катается на качелях совсем один. Он так резвился, что совсем не думал о том, с какой силой раскачивался. Почти прошёлся носом по земле, но молодой человек вовремя поспешил на помощь. — Спасибо, дядя, — прошептал зеленоглазый, когда незнакомец поставил его на ноги. Дядя. Ему было всего девятнадцать. Он снисходительно смотрел на сорванца, по-доброму улыбаясь. А тот, потеряв интерес, побежал снова кататься, будто и не рухнул минуту назад. Эрен всегда был неловким мальчиком. У него часто выпадало всё из рук, он сам с лихвой напарывался на острый камень, проезжаясь по асфальту, из-за чего приходилось покупать новые джинсы и лечить старые коленки. Да, он был тем, кого нужно было постоянно спасать, но, к сожалению, Зик не годился для того, чтобы быть спасателем. — Отойди от него и не приближайся больше к моему сыну, — послышалось со спины. Зик обернулся на мужчину, который смотрел на него с такой ненавистью, что казалось — глаза лопнут, лишь бы не видеть. Йегер прокручивал фразу в голове, смакуя её смысл. От иронии губы скривились в усмешке. С тех пор он больше не прикасался к мальчишке, молча наблюдал со стороны. — Папа, почему ты сказал тому дяде не подходить ко мне? Он помог мне, — спросил мальчик, пока они с папой уходили с площадки. — Я этого не говорил, — ответил и сильнее стиснул руку сына. А взрослые — люди, уже совсем осознанные. Но их разум либо чист, либо искалечен. Они могут жить обидами прошлого, так и не выбравшись из замкнутого круга. Могут быть ужасно противоречивы, потому что, чтобы разбираться в своих же желаниях, нужно время, а его нет, когда ты тратишь всё на проживание былой боли. Гриша часто смотрел на своего младшего сына и каждый раз убеждался, какие они разные. И внешне, и по характеру. Зика, ещё будучи ребёнком, никогда не покидала насмешка. Он скрывал свои истинные эмоции, хранил маску, был закрыт для этого мира. А Эрен всегда был искренен. Его переполняли чувства, и он каждый раз давал им волю, никогда не притворяясь кем-то другим. Он был открыт. Даже в другом сыне не видел что-то от старшего. А больше ничего и не осталось. В день смерти Дины Гриша избавился от всех вещей, что напоминали о том, что у него когда-то был сын. Зик остался только на фотографиях вместе с матерью, которые Йегер не смог сжечь. Но и на бумаге ему было до тринадцати, позже просто перестал фотографироваться с семьёй. Эрен видел лицо своего брата довольно часто, но никогда не узнавал на улице, ведь тот слишком изменился. Его лицо осунулось, он стал выше и крупнее, а взгляд из серьёзного превратился в потерянный, но так было только на улице, наедине с собой. Если бы Эрен видел Зика в компании, в университете, и уж тем более на работе, он бы подумал, что это два разных человека. На публике он снова носил маску, такую живую, приросшую к лицу, что лишь немногие видели клей по краям, замечали, где начинается кожа, но молчали. Однажды Эрен спросил у отца, что за люди изображены на фотографиях. Гриша прочистил горло и выплюнул фразу, словно заученный текст: — Твой брат, убийца своей матери. Эрен посмотрел вопросительно и ответил милым шепелявым голоском: — Што такое убийца? Гриша не ответил. Да, Эрен никогда не был таким проницательным, как Зик. Блондин не появлялся в жизни парня часто, чтобы нельзя было запомнить своего ангела-спасителя, который всегда оказывался в нужный момент, помогая мальцу. Возможно, из-за того, что они никогда не говорили, брюнет не придавал особого значения личности незнакомца. В первый раз обменялись словечками в октябре этого года, в его шестнадцать. В сознании Эрена он никогда не виделся с братом. Он знал о том, что сделал Зик, ведь Гриша говорил об этом довольно часто. Эрен ненавидел того, кто причинил столько боли его отцу и ему самому. Не признавал, что брат никогда не приходил, не пытался поговорить, бежал, как трус, от их семьи. Так он и думал. Возможно, Эрен простил бы его, если бы хоть раз увидел, посмотрел в глаза, заглянул в потёмки души, если бы Зик позволил в них посмотреть. Но старшего Йегера словно и никогда не было... — Ты что делаешь? — прокричал Гриша, когда застал своего сына с ножницами и фотографией. — Я не хочу, чтобы он здесь был. Он не достоин этого! — рассерженно, но со слезами на глазах рявкнул Эрен, начиная вырезать Зика с бумаги. — Прекрати немедленно! — отец стремительно вырвал фотографию и спрятал в карман. Они долго смотрели друг на друга, бегали глазами, а ком в горле не давал говорить обоим. Гриша притянул к себе сына и крепко обнял. Старался сам не заплакать. Но и Зика было можно понять. Он никогда не верил, не позволял поверить, что его могут простить. Как его может понять человек, который так на него не похож? Они разные во всём, пожалуй, нет ничего, в чём бы они смогли найти общий язык. И Зик, в отличие от Эрена, всегда думал вперёд. Любые его действия были совершены с учётом разных исходов. Он всё просчитывал, предугадывал. Конечно, знал и о козыре актёров в виде своего младшего брата, но в итоге не посчитал данную информацию серьёзной для него. Да, ещё одна черта Зика Йегера заключалась в том, что он всегда недооценивал врага.

***

— Моблит, ты серьёзно? — проговорила девушка после того, как поперхнулась чаем от услышанного. Она вытерла рот рукой, всё ещё не веря, но в голосе мужчины по ту сторону телефона не было и доли сарказма, да он бы и не посмел шутить после всего случившегося. Шатенка побежала вниз, по пути путаясь в собственных ногах, и с грохотом упала — слава богу, ещё не дошла до лестницы, а то ущерб был бы посерьёзнее. — Очкастая, что ты там ломаешь? — мужчина попытался спросить сдержанно, но всё же послышалось лёгкое беспокойство. — Леви-и-и-и-и-и! — всё, что услышал он в ответ, прежде чем увидел безумное лицо. Зик недооценивал, но что-то в людях понимал.