Самоубийство можно перенести на завтра

Сердце, составленное из маленьких витражных осколков, разбивается не в первый и не в последний раз. Маленький Ким Сынмин никогда не задумывался о том, как разбить витражное окно. Зато постоянно представлял своё расколоченное сердце. Он его видел в виде плюшевой игрушки с миллиардом заплаток. В нём было также пару тысяч иголок, сотня булавок и парочка пуговиц. Больших и маленьких. Разнообразие выглядело чудесно: всё блестело и сияло. Только плоть, целиком изрезанная и перешитая много раз, воняла мертвечиной. О клапанном пороке сердца он узнал от брата. Ким всегда всё узнавал от старшего брата, ведь больше рассказывать было некому. Родители — погибшие 5 лет назад в авиакатастрофе — оставили после себя выгоревшие фотографии на полках и куртки на вешалках в шифоньере. Поэтому все тонкости жизни объяснял Ким старший. Тонкости случайной смерти тоже объяснил он. Сынмин до сих пор помнит тот вечер, когда они с братом разгребали старые документы. Они нашли медицинское заключение в папке отца. С тем самым диагнозом. Мир не рухнул, сердце не остановилось. Минни спокойно пожал плечами. И пожимал ими каждый поход на обследование. Диагноз подтвердился и неоднократно. Они жили вдвоём: Геон и Сынмин. Ели одну и ту же еду, чаще всего рамен. Брат экономил деньги и очень много работал. А всё лишь ради того, чтобы каждый поздний вечер возвращаться домой и говорить: — Подожди, Минни, скоро мы накопим тебе на операцию. Он с самого начала понимал, что не успеет. Не хватит каких-то пары дней или тысячи вон на то, чтобы заменить клапан и продлить жизнь. В больнице, слушая речи врачей, он часто, сравнивал себя со старым автомобилем, который даже на продажу не годится. Клапан ведь неисправен. На 13-й день рождения Геон подарил ему проводные наушники. — Они будут тебя отвлекать. На самом деле, Сынмин уже тогда для себя решил, что будет ходить всегда в них не для того, чтобы отвлечься. А для смерти. Хочет встретить её весело: с фанфарами и гулом. Возможно, он слишком ждал, составляя разные плейлисты на каждый день. Умирать надо с соответствующим настроением. Бывало, что у него начинали болеть уши. Тогда страх умереть в тишине укутывал пледом и гладил по голове. От родителей у него остались лишь мамин блокнот и отцовская ручка. Мальчик берег их, — не хотел тратить задаром — думал, что будет записывать туда только самые важные вещи. Но потом и это потеряло смысл. Блокнот постоянно передавался из рук Чана в руки Чанбина, чтобы разукрасить его синими рисунками. Ручка, по всей видимости, была бесконечная. Сынмин часто думал о том, что даже она его переживёт. В школе Ким сидел на крайнем ряду среди первых парт, чесал нос через бумажный платок и вкручивал вставные вкладыши понадёжнее в уши. Чтобы уж точно не выскочили. Периодически он выводил отцовской ручкой надписи на парте, но на следующий день они исчезали. Предусмотрительные уборщицы даже купили специальное средство от чернил. Его это раздражало. Один раз настолько вывело из себя, что он исчеркал всю парту письмом для уборщиц о посягательстве на чужую территорию. С тех пор письмо не исчезало. С Чонином их свела судьба. Если у неё есть лицо, то глаза и улыбка ей точно достались от Яна. Он вошёл в их класс на одной из перемен. Его только перевели с домашнего обучения. Нинни не привык к людям и обществу. Никого не боялся и всем улыбался. Бесил добрую половину школы своей лучезарностью и безоговорочным оптимизмом. — Ты выглядишь, как мой потенциальный друг, — сказал Чонин, садясь рядом. Сынмин его не услышал. Он в очередной раз выводил буквы ручкой на дереве между строк собственного письма. Паста ни в какую не хотела вытекать. А наушники были воткнуты так плотно, что при школьной тревоге он последний бы о ней узнал. Чонин дёрнул за хлипкий провод, забирая одну часть наушников себе. — Ты точно будешь моим другом, — обрадовался песне в наушниках. Что-то знакомое, значит, есть повод подружиться. — Я? Может быть. Расскажи мне то, что не знает никто тут, — Минни знал практически всë. — Если не курить, жить будешь всё равно столько же, сколько и курящий, только без привкуса сушёных листьев на языке. С тех пор они дружат и любят. Минни из класса выше и Нинни из класса ниже. Чонин был лучезарным мальчиком: всегда старался помогать другим и быть весёлым. Но всех это пугало и отталкивало. Поэтому из школьных друзей у него был только Сынмин. Он ни о чем и не жалел. В тот день, когда Ким отважился признаться в своём заболевании и рассказать, что их дружба далеко не навсегда, им было по 12 лет. Тогда он впервые испугался. А потом испытал сильное волнение от душераздирающей тишины и пьянящую эйфорию от уверенных чужих слов. Ведь Чонин сказал: — Я не верю в вечность, но верю в тебя. Живи как можно дольше, Ким Сынмин. А я буду жить с тобой или с памятью о тебе так долго, как смогу. Ты тоже в меня верь. Он и вправду поверил. Так поверил, как не верил в Санту и Рождество. Так, как не верил в правдивость физики и как не верил в не разлагающиеся пластиковые пакеты. Так, как не верил в себя всю жизнь. И в то, что эта жизнь у него есть. Чонин стал для него самой главной верой и опорой, Сантой и физикой, немного жизнью. Если только совсем чуть-чуть. Он его любил. Так, как никто не любил из всех его друзей, которых и не было вовсе. Доверял самые страшные секреты и лучшие носки из коллекции. А Чонин за это подарил ему кристалл. Самый красивый и первый из всех подаренных другим. Он был желтоватый, но хранил внутри себя все цвета бензиновых разводов. Он тоже любил. С самого начала, как увидел чернильную парту со словами: «.Если я увижу ваши тряпки на моей территории, вы будете иметь дело с художником по стенам.» И ведь поверили старые женщины. Не стёрли наскальные надписи и оставили их, как школьный раритет. Тогда Ян предложил дружить Киму, восторгаясь его настойчивостью. Хоть он впервые его и видел, но предполагал, что Сынмин — ветеран войны с уборщицами и герой чернильной живописи первой степени. Даже ордена висели. С тех пор они дружат и любят. Но никогда в этой любви не признаются, дав клятвы самим себе. Мальчики таскались всегда вместе, крепко держась за руки. Любили лежать друг у друга на коленях. Делить наушники. Просто любили, но молчали. Сколько они могли молчать? Известно только им. И самое главное, что ни у одного никогда не возникало даже мимолетной мысли, что когда-нибудь будет поздно. Ведь это когда-нибудь далеко. Вероятно, даже не в этой вселенной. Они всегда успеют. Обгонят смерть в догонялках, ударив по костлявому плечу, и усмехнуться из-за спины, горячо целуясь. В одну из прогулок, весёлую, но тихую, они были на берегу реки, недалеко от оборванных труб и канализации. Оттуда всегда красиво виднелся закат. Поэтому парни сидели там в одних наушниках на двоих и рисовали мелками Чонина на бетоне. Он сыпался, не хотел принимать меловую пудру. Но выбора ему не давали. Тишину — не считая музыки — разрешал истошный лай. По голосу взрослой и напуганной собаки. Мальчики повернулись на собачий крик и увидели, как за ней бегают три подростка. — Вернись! Чарли, обратно, ко мне, — яростно кричал Минхо. — Чарли, пожалуйста, мы тебя не обидим, надо научиться ходить к ветеринару, — умолял Джисон, догоняя кошатника. Чан стоял и наблюдал за этим издалека. Он понимал, что поймать собаку ему не удастся. Поэтому просто стоял и наблюдал, жуя жвачку «турбо», выигранную в карты у Минхо. Минни, поглядывая на собаку, вдруг громко засвистел. Резало уши, но псу послышалось, что Ким — его единственное спасение. Чарли подбежал к Сынмину. Парень мял собаку, как пластилин, а тот довольно скулил. Кажется, он даже улыбался. — Какой ты хороший, — произнёс Ян, протянув руки к довольной собаке. — Вы его поймали, йо, да вы крутые, — констатировал факт Хан. — Нам надо отвести Чара в ветеринарку и ты, — Чан показал пальцем на Кима. — Пойдёшь с нами. Кажется, ты ему нравишься. — Чей пёс? — поинтересовался Сынмин, продолжая водить ладонью по мягкой шерсти чужого питомца. — Мой, — ответил Банчан. — Просто боится ко врачам ходить. Думает, мы его там оставим. Что, Чарли, не пойдёшь с папой? Пёс прошёл Минни в ноги и спрятал глаза за большими ушами. Наблюдал и боялся. Боялся собственного отца. Пусть и номинального, но отца. — Ладно, можем сходить до клиники с вами, — сказал Чонин и подцепил руку Минни. Так они и познакомились со своими будущими самыми близкими друзьями. Чарли умер через год, после того дня. От того, что отказался ходить к ветеринару. Хоронили собаку они тоже вместе. В небольшом лесу, через три поворота от трассы. Если идти пешком на север, не сворачивая. В один из самых жарких и знойных дней июля. Лопата предательски блестела. Примерно также, как лицо Чана от слез в тот день. Наверное, тоже плакала. — Он был хорошим парнем, — шепотом сказал Ян. Все молчали. После молчаливой церемонии, Ким нагнулся к картонке у палочного креста, где было написано имя собаки и годы жизни. Он нарисовал там ангела отцовской ручкой. В тот день чернила кончились. Раньше, чем Сынмин. Он даже тяжело рассмеялся от такой случайности, что последний его рисунок был на могиле. Ручку закопал уже Чонин, который застал Минни в слезах, над опустевшей ручкой и собачьим надгробием. Ей тоже поставили маленький крестик. Имя и дату не поставили, ведь было нечем, но она осталась там. Рядом с Чарли. Оставили лишь кусочки витражей. Воткнули в землю над могилой отцовского подарка. В небольшом лесу, через три поворота от трассы. Если идти пешком на север, не сворачивая. Можно найти небольшую могилку собачонки, которая познакомила их и ручки, что оставила прошлое далеко позади. Все воспоминания с родителями и началом дружбы зарыты на небольшом кладбище у города. И лишь витражные осколки бликовали в любую погоду, напоминая о недолговечности всего на свете.