Псам в море не место

Он любил его безумно красивые голубые глаза, глаза-хамелеоны, что меняли цвет взависимости от освещения, настроения и времени года. Любил его белые пряди, из-за генетического "ветилиго", любил яркую улыбку, громкий смех, с хрипотцой в голосе, любил сильные, обвитые венами руки. Сейчас же, смотреть на подходящего к директрисе парня было тяжело, видеть его в последний раз из окна девятиэтажного здания, было больно. Внутри разливалось два противоположных чувства, чувство гордости, счастья и любви напрямую смешивалось с болью, обидой и грустью. Он последний раз смотрит на него, стоящего посреди двора с микрофоном, и уходит вглубь квартиры. Рядом. Чертовски рядом, в паре метров, но тем не менее так далеко. Отпускает.

***

Третьего сентября учеба уже успевает знатно надоесть, несмотря на всего-навсего два прошедших учебных дня. Уроки сокращённые, домашних заданий мало, или вовсе нет. Солнце светит ярко, греет хорошо, обещая жителям Новосибирска долгое бабье лето. Листья на деревьях ещё совсем зелёные и кажется вовсе не собираются опадать, да и в целом для Сибири это довольно странная погода. В прошлые пару лет в это время уже во всю лили дожди, коих сопровождала нехилая гроза, а под конец сентября уже появлялись небольшие белые кучки снега. Антон выходит из школы, останавливаясь на главной лестнице, ведущей прочь из школьного двора, закидывает рюкзак в черно-белую клетку на плечи и вдыхает теплый сентябрьский воздух. Домой идти не охота, пьющая мать вовсе не вызывала и тени радости, и уж тем более улыбки на лице Шастуна. Уроков снова было мало, от силы четыре, и то учителя только отходили от отпуска и сами пытались влиться в быстрый учебный темп, не то что ученики, так и наровящие заснуть прямиком на партах, слушая информацию изученную в прошлом году. Неподалёку видятся ребята из экономического класса, громко смеясь и что-то обсуждая, их Антон знает лишь в лицо и по имени, они пару раз пересекались на школьных мероприятиях и переменах, в курилке на крыльце пришкольного магазина, куда на переменах стекается половина школы, дабы не попасться на глаза учителям и вдоволь наговориться, не боясь громких выражений и своих пагубных привычек. Компания медленно движется в его сторону, пока Шастун роется в соц-сетях разгребая полученную кучу уведомлений скопившихся за пятнадцать минут его отсутствия в виртуальном мире. Не сказать, что друзей у него много, лишь знакомые, товарищи с которыми можно перекинуться парой-тройкой фраз на переменах, да и в добавок в этом году ему придется учиться в новом коллективе из-за перераспределения по профилям, да и в прошлом классе друзей у него было немного, что уж сказать о незнакомых ему ребятах. Хоть он уже и заприметил пару новых одноклассников, с которыми у него может завязаться если уж не дружба, то товарищеские отношения. — Здорова, Тох. — подошедшая компания остановилась около парня. Первым поздоровался брюнет, с завышенной челкой и карими глазами, если ориентироваться по памяти, то его вроде как зовут Сережа. — Доброго, Серый. — передёргивая плечами отвечает на приветствие Шастун. Остальная часть компании обходится приветственным кивком, шатен отвечает тем же, жадно разглядывая каждого из них и стараясь вспомнить имена. Память у него не из лучших. Рядом с Лазаревым бок о бок стоит татуированный, коротко стриженный брюнет, если Антон не ошибается его зовут Эд. Рядом с ними, сложив руки на груди и опираясь бедрами на поребрик стоит блондин, его имя Антон помнит — Егор. — Куда путь держишь, домой или погулять есть с кем? — вырывает его из наглого разглядывания парней Лазарев. — Да ни туда и не сюда, стоял думал куда пойти можно. — пожимая плечами, честно отвечает Шастун. Егор почему-то улыбается. — Мы как раз искали компанию, не хочешь с нами? — приподнимая бровь с улыбкой предлагает Булаткин. — Да без проблем, я только за. — смущённо улыбается Шастун.

***

Они петляют меж дворов, в поисках тихого места, дабы не ловить на себе осуждающие взгляды прохожих. Останавливаются на одной из детских площадок, садятся кругом, Антон и Лазарь на лестницу горки в виде какой-то обшарпанной красной машинки, Эд и Егор прямиком напротив, на скамейку по форме явно напоминающей цветок с облезлой жёлтой краской. Вокруг практически ни души, пару проходящих мимо мужчин, бабулька неподалёку, рассыпающая зерно для стайки птиц, и ребенок вдали площадки, играющий в песочнице. ”Явно лучше прошлого двора кишащего снующими туда-сюда детьми„ — думает Антон. Егор ставит гремящий пакет прямиком на зелёную, еще свежую траву и с ухмылкой смотрит на присутствующих. Первая бутылка идёт не слишком гладко, приторно-вишневый вкус сидра ударяет по горлу, заставляя позорно кашлянуть, сразу заглатывая ещё пару раз, для закрепления. За часом шел час, потихоньку смеркалось. Поначалу ленивые, скромные разговоры под действием дешёвого этанола стали более весёлыми, длительными и развязными. Ребята рассказывали о лете, Антон тоже вставил пару историй, но открываться пока не спешил. Он успел узнать, что Эд только перевелся в их школу, что ответило на вопрос о том, почему Антон его раньше не видел. Успел услышать рассказы о похождениях и летнем блядстве Егора. От Лазарева узнал, что того одним летним вечером изнасиловали. Тем не менее Антон понимал что в течении получаса должен быть дома, дабы не отвечать на беспокойные и наверняка строгие крики матери по телефону. Поэтому ближе к шести слинял от ребят, направившись к дому.

***

Шершавая стена типичной панельки охлаждала спину, покрытую не самой плотной тканью лёгкой черной толстовки. Рюкзак в черно-белую клетку привычно валялся возле левой ноги, за поворотом скрипели давно не крашенные качели. На лавочке у подъезда какая-то бабушка читала одно из произведений Толстого, полноватая дама бальзаковского возраста выгуливала свою маленькую псинку. Антон смотрел на нее и думал, как она живет. Сколько у нее детей — наверное, не меньше трех, ее тело раздалось от многочисленных родов, — работает ли она в прокуратуре или прачкой, поддерживает ли феминисток, читает ли стихи Маяковского по ночам детям вместо сказки. на каком из рынков купила свои туфли-лодочки, взяла ли колбасу на развес в продуктовом за углом. Была ли она комсомолкой в свое время, живы ли ее родители, живет ли в его доме или где-то напротив. В чуть подмерзших на сентябрьском ветерке пальцах Антон курил сигарету, которую купил по дороге домой, поштучно. Винстон, как полагалось, тоненькая сигарета с дешевым табаком. Вторая из тех трех, что он купил в ларьке. Чуть повертев головой в поисках знакомых, Антон вставил папиросу между зубов, достал из кармана спички и чиркнул. в легкие, наполненные дымом, снова проник прогоревший воздух, запечатывая нервные окончания на теле. Антон, возможно, пытался сжечь в себе чувства, которых не понимал сам, тепло которое появилось от пары часов проведенных с едва знакомой компанией. Возможно, старался перекрыть все эти запахи эмоций сигаретным дымом, въедавшимся в одежду и кожу рук. возможно, он просто хотел ощущать запах дыма всегда и везде, на полностью перманентной основе. Он знал, что этот аромат важнее остальных, но не мог сказать, почему. Просто он знал. И курил возле стены собственного дома, глядя в затянутое тучами небо, куда улетал дым от его папиросы, превращаясь в облака. Ему абсолютно точно не стоило курить посреди двора. Ему абсолютно точно не стоило курить под окнами злющей соседки. Ему абсолютно точно не стоило курить в принципе. Курение — яд, берегите ребят. Морщась от отвращения к собственной жалости, Антон расслабил узел галстука на шее, под толстовской скрывающей рубашку и затянулся несколько раз подряд, будто это могло помочь ему сжечь себя дотла изнутри. Нёбо пропиталось горечью, небо окоптилось табачным дымом. Огонек на кончике сигареты чуть опалил пальцы, но Шастун не отпускал. Кожа болела и жгла, но он все держал окурок между средним и указательным. В чувство не приводило. просто жгло немного. Сердце в грудной клетке Антона горело и то чаще. Оно будто отбивало чечетку на внутренней стороне его ребер, стучало пульсом в висках, замирало как каждый раз перед шагом внутрь квартиры, словно это было как бы то ни было смешно. Бесило страшно. Железная подъездная дверь за углом дома с легким скрипом открылась, Шастун чуть прикрыл веки и ударился затылком о шершавую поверхность стены. Догорающая папироса оставляла на коже пальцев волдыри, серые тучи давили на грудь; а может, что-то другое давило. Страх. Страх зайти в собственную квартиру. Страх увидеть родительницу в каком бы настроении она не была. — Снова курил? — голос Майи звучал будто прямо над ухом, нет, прямо в голове, а на деле из приоткрытой двери в квартиру. Почему-то Антон не был удивлен, что она вышла. — Сказал же что бросил, значит бросил, — в тупую напрямик ответил Антон, повернулся к родительнице лицом и застыл на несколько секунд, глядя в ее синие глаза. глубокие такие. Уже почти потухшие и потерявшие цвет, но красивые, вселяющие страх. Зачем человеку вообще такие глаза. — А что тогда делаешь? — Дышу. Не моргая, Антон глядел Майе строго в глаза, словно брал на слабо. Ну давай, опусти взгляд, посмотрите куда угодно, сдайся, давай, проиграй Антону хоть разочек, потому что он проиграл давным давно. Майя лишь усмехнулась и отошла в сторону, давая возможность пройти. Антон фыркнув прошел в комнату, мигом заваливаясь спать, наплевав на ранее для сна время и уроки, которые хорошо бы сделать. Неприлично как-то забить на домашку в первые учебные дни. Но знаете, наплевать как-то.