На своих местах

Комната для допросов режет взгляд своей яркостью. Четыре голые стены, на одной из которых инородным швом — дверь, будто бы вырезанная прямо из штукатурки. Если бы Клоринда с мелюзиной не попали бы в допросную прямо через эту дверь, она подумала бы, что это — лишь плоская наклейка. Декорация, которая не откроется, если повернуть ручку, за которой не окажется коридора — только плотный театральный занавес. Бармен — напускная уверенность, чтобы подбодрить себя самого же. Он все время меняет положение своего тела, на что стул под ним с каждым движением откликается скрипом. Шарль слишком обеспокоен тем, что неосознанные жесты могут указать на правду или ложь в его словах, поэтому выбирает контролировать каждый из них — чтобы понять было невозможно. Чтобы каждому слову — в противовес — скрещенными лодыжками, ладонью на шее, локтями на столе, головой, едва склоненной к плечу. Хозяин бара оказался прав — на вид ему не больше двадцати. На лице его след прожитого еще почти прозрачен — выдают лишь бесцветные губы и тени впадин под глазами. Это компенсируется пепельными веснушками и волнами в волосах, что делают его несколько моложе. Клоринда прерывисто выпускает воздух сквозь расслабленные губы. Нехотя открывает протокол хотя бы для приличия — и чтобы Шарль не расслаблялся (хотя куда уж ему еще больше напрягаться) — знает, что мелюзина и так все записывает. Жаль только, что ей нельзя заполнять официальные документы. Клонит в сон. Сегодня в голове все тот же рой из мыслей, что бьются о череп изнутри, как бьются осы, загнанные в ловушку банки, о ее стенки. Будто бы этой ночью она не задремала даже на секунду. В уголках глаз словно мелкие песчинки, что с каждой секундой все больше травмируют роговицу. Мелюзина монотонно зачитывает Шарлю его права как свидетеля — верно тоже не выспалась. Юноша все же отрывает взгляд от поверхности железного стола, ножки которого приварены к полу, что покрыт той же унылой белой краской, что и стены с дверью. Одно лишь движение глаз при неподвижном теле — останавливаются на жандарме. И тогда на лице Шарля мелькает — похожее на улыбку, когда вдруг — видишь старого знакомого. И его лицо тут же несколько проясняется. Вот только Клоринда причины этой эмоции не понимает. Ведь она-то — видит юношу впервые. Жандарм списывает — на свое прошлое судебной дуэлянтки. Все же, не последним человеком в городе она была — раньше. Не удивительно, что кто-то может узнать. Главное — чтобы не доходило до странного фанатизма. И, к тому же, это сейчас как никогда кстати — потому что хоть немного, но образовывает доверие между ними. Доверие это одностороннее, но это, впрочем — вопрос времени. — Как вы уже догадываетесь, мне нужно знать, что произошло в тот вечер — на прошлой неделе, с субботы на воскресенье. Вам нужно рассказать все от начала до конца. Она опускает временные границы для того, чтобы юноша определил их сам. Никаких подсказок и вопросов, ответить на которые можно только односложно — изложение произошедшего в вольной форме. Шарль несколько поникает — видимо, от того, что в нем знакомого не признали. Возможно, стоило спросить об этом, прежде чем начался допрос, чтобы не рушить это призрачное доверие. Голос его ровен и кажется лишь немного печальным — из-за того, что рассказ его начинается на выдохе. — В общем, если начинать с того момента, когда начались странности — я увидел подозрительного мужчину среди посетителей. Он выглядел необычно. Иностранец как будто. Волосы темные и серьга в носу, — Шарль проводит ладонью в нескольких сантиметрах от своего лица, изображая. Бармена уже допрашивали — когда следственная группа только прибыла на место преступления. Клоринды среди них — да где же она, в конце концов, была — не оказалось. Теперь же ей эту историю нужно услышать собственными ушами, потому что написанное в протоколе первого допроса — нарочно не придумаешь. Чего только стоит иностранец — с серьгой в носу. — Он пришел примерно в восемь. Немного позднее пришел… пострадавший? — он прищуривается, — кажется, так называют только, ну, знаете, живых. — Его звали Фабрис, — Клоринда косится в протокол, — можете продолжать, используя это имя. Он потерпевший. — Каждый потерпевший — пострадавший, но не каждый пострадавший — потерпевший, — не к месту хмыкает мелюзина. Бармен заинтересованно поднимает брови. — Да, потерпевший. Фабрис. Иностранец заказал, кажется, один шерри, и ушел за дальний столик. Больше ничего за вечер не заказывал. А Фабрис, — сдвигает брови на мгновение, — он был неподалеку от барной стойки. Пока что он незначительно отклоняется от своих первых показаний, но звучат они куда стройнее — из-за того, что у него было много времени на раздумья. Сейчас он наверняка куда спокойнее, чем был тогда, на месте преступления. — Через некоторое время они вышли из бара. Сначала иностранец, а потом и Фабрис. А потом забежал мужчина — и позвал меня. Я-то думал, там драка какая-нибудь случилась. Вид у него такой был — все лицо белое, глаза навыкате — немного безумный. Я вышел. Там был ещё один человек и Фабрис — убитый. Мелюзина шумит исписанной страницей. Взгляд Шарля вновь завис на облупившейся в нескольких местах краске на столе. — Я сказал что-то типа «вы чего стоите, мелюзин надо звать», — едва заметная хмурость на его лице походит на мерцание одной из лампочек — столь же неуловима для взгляда, но читается и воспринимается сама собой, — и мужчина — один был такой усатый, который и позвал меня, а второй длинный — вот последний и пошел за мелюзинами. Он молчит несколько мгновений, принимается перебирать свои волосы нервно. Предложения, что становятся похожи на поток сознания — сложно воспринимать на слух. — Там еще стали выходить люди из бара. И первый мужик — который усатый — затерялся в этой толпе. В общем, когда пришли мелюзины, первого уже и след простыл. Мелюзины сказали, что пульса нет, — пауза, — меня допросили, — еще одна, — все. Вот она, причина доверия — одностороннего. Судя по протоколу первого допроса — кто бы его ни проводил — статус Шарля стремится к подозреваемому. Потому что когда ты — единственный на данный момент свидетель, а подозреваемый не найден — все играет не в твою пользу. Признаться, этот иностранец — выглядит как выдумка — так и решил следователь, проводивший первый допрос. Но выдумка слишком рискованная, к тому же, быстро проверяемая — у этого иностранца, если он, конечно, существует, приметная внешность, наверняка кто-то тоже обратил на него внимание. Клоринда начинает на выдохе: — Что вы можете сказать об убитом? Вы знали его? Шарль снова проводит ладонями по голове, желая снять с нее всю усталость и напряжение, что пристали к нему за то время, что они здесь находятся. — Он довольно часто появлялся в баре, его можно было бы назвать постоянным клиентом. Знаю, что работал на заводах, там недалеко. Ну, знаете, за баром хочешь не хочешь — все равно станешь участником разговора. Жандарм поджимает губы. Хозяин этого не упоминал, хотя они, как он сказал, были сменщиками — значит, должен был тоже знать Фабриса. — И часто потерпевший с вами беседовал? — Я это, скорее, в общем сказал. Он был не слишком разговорчив. Можно сказать, если бы он в один момент перестал бы посещать бар, я бы даже не сразу это заметил. — Может быть, вы замечали перемены в его поведении в последнее время? В количестве выпитого, в настроении, в котором он приходил? Шарль постукивает указательными пальцами друг о друга: — В последнее время нет. — Но перемены были? — Да, но. Я не знаю — это важно? Думаю, это было слишком давно. — Важна любая деталь, —выходит несколько безучастно — то ли терпение, то ли безразличие. — Как давно вы там работаете? — перехватывает диалог мелюзина. — С июля. Месяц и, — он поднимает глаза к потолку, в попытке вспомнить, — две недели? Тишина. Клоринда, прикрыв ноющие глаза, решает, так уж и быть, подхватить начатое мелюзиной: — Кто-то кроме вас ещё работает за баром? — Нет. Хозяин иногда может выйти, но это бывает редко. Порадовать народ, — Шарль усмехается, а потом, словно опомнившись, возвращает на свое лицо сложное — для прочтения — выражение. — И за полтора месяца, что вы работали в баре — у вас успел сложиться некоторый портрет потерпевшего? — Он однозначно не был самым запоминающимся посетителем. Он не пил столько, что его приходилось выносить, не искал себе проблем, не лез в драки. В самом начале, разве что. — В самом начале? — Когда я только пришел. Тогда он много пил — и все. Но я уже сомневаюсь, что это действительно был он. Извините. Все же, нужно перейти к тому, ради чего они все здесь собрались. — Вернемся к этому позже. Человек, которого вы описали, и правда походит на иностранца, — кивает Клоринда, — но что же в нем такого подозрительного? — Я думаю, это был он. Весь вечер следил за ним, а он — следил за потерпевшим. Клоринда вспоминает угол обзора за баром — удобно наблюдать за залом, но не очень — за тем, что происходит на улице, за окном. Другими словами, если предположить, что этот иностранец действительно существует — так ли необходимо было пристально за ним следить? — Вы думаете, что это он? Видели его на месте преступления? — Нет, не совсем. Он вышел — и минут через двадцать — забегает этот усатый с безумным видом. За двадцать минут вполне можно было ранить жертву ножом. Можно было даже выкурить сигарету, в ожидании, пока раненный скончается от кровопотери. Но аншлаг в баре, приходящие и уходящие, двое мужчин, которые позвали бармена… А если не думать слишком много, за двадцать минут можно было и вовсе уйти восвояси. — Вы подозреваете его, потому что он следил за Фабрисом? Они выглядели как знакомые? Было похоже, что, возможно, он его узнал? — Нет, это было похоже именно на слежку. Я имею в виду, возможно иностранец знал потерпевшего, но, что потерпевший знал иностранца — точно нет. — Понятно. Что насчет этих двух мужчин, что были снаружи? Вам они не кажутся подозрительными? Если бы был виновен и хотел свалить вину на другого — свалил бы не на несуществующего иностранца — а на этих двоих. — Насчет них, — он нервно улыбается, потирая шею, — двое мужиков и труп. Что бы вы сделали, оказавшись в такой ситуации? — он внезапно смотрит на нее, ожидая ответа. Угрозы от него никакой — не исходит. Настолько, что Клоринда не чувствует даже раздражения от его вопроса. — Ну, — она откидывается на спинку стула, и та опасно покачивается вместе с ножками, — сначала следовало бы узнать, не вооружены ли они. Если да, то никаких резких движений, нужно обезопасить себя. Если нет — проверить, действительно ли труп — труп. — Нет, вооружены они не были, — его хмурый взгляд зависает на этот раз на стене позади жандарма, — У одного руки были в крови. Немного. Внезапная деталь. Немного, значит. А главное — очень странно, что вспомнилась только сейчас. Ведь деталь эта — очень заметная. Но странностей здесь — будет еще много. — Он пытался что-то сделать с раной. Я имею в виду, кровь остановить, наверное. Блестяще. — Ладно, эти двое как-то объяснили труп на пороге? Попытайтесь как можно подробнее вспомнить, что они вам рассказали. — Ну, если говорить о том, что они мне рассказали... Они стояли у входа — слева — курили. Справа стояли иностранец с Фабрисом, беседовали о чем-то, вроде. Об эмоциональной окраске этой беседы ничего не могу сказать. Потом иностранец начал удирать — и только тогда они заметили. Что человека ранили. Этих двоих нужно отыскать — и непонятно, почему этого не сделали до сих пор, если описание их — фигурировало в первом допросе, если одного из них даже видели мелюзины. — И тот, который длинный, попытался остановить кровь. Второй побежал вслед за иностранцем. Конечно, ни то, ни другое не увенчалось успехом. Хотя нет, понятно почему. По той же причине, что Клоринда исчезла на четыре дня и прочла дело только сегодня. По той же причине, что и месье Невиллета нет на месте — уже сколько? — Эти двое были в баре в тот день? Или они были просто — мимо проходящие зеваки? Он неопределенно дергает головой? — Не могу сказать. Не обратил на это внимания — было много народу. Не такая у них примечательная внешность, как у иностранца. То-то и оно. Какова вероятность того, что бармен следил не за тем? Того, что иностранец был — может — только для отвода глаз. Потому что что может быть у чужака — против обычного рабочего? К тому же — в деле написано, что — жителя Флев Сандр. Здесь больше подозрения вызывают свои. И совершенно случайно по описанию он выглядит как вылитый уроженец Сумеру. Его образ слишком ярок, до неестественного. И она думает: есть здесь второе дно — как и везде в Фонтейне. Еще предстоит узнать — об упущенных зацепках, крошечных уликах — что насмешкой, крючком, которые повернут дело в другую сторону. Запутают следствие на радость публике. — Вы как будто меня узнали, — решает все же спросить, более мягким тоном, — в самом начале. Он легко улыбается: — Конечно. Странно, что вы — не. Я даже думал, что мы что-то вроде друзей, — ногтями он скребет заднюю часть шеи. Клоринда выгибает рот в изумленни. Никаких подсказок. — Понятно. Ну вы, в общем, постоянный клиент в нашем баре. Что-то вроде того, — он втягивает воздух сквозь зубы, точно больно ударившись обо что-то. — Ясно, — бесцветным эхом. И звенящая тишина. Ведь хочется — только чтобы бетонный пол под ней разломился, разверзлась земля, и ее в свои мертвые объятья приняли хладные подземные воды. Ведь для того, чтобы не запомнить бармена в наливайке, где ты — ни много, ни мало — постоянный клиент, нужно еще постараться. Главное только не спрашивать, была ли она там в тот самый день — это будет совсем лишним. Клоринда зависает, погрязает в разочаровании и стыде, что готов уже — горячими пятнами обварить лицо. Не знает куда деть свой взгляд, свои руки — себя саму, и это обоюдное молчание длится целую вечность, тянется как смола. Когда мелюзина наконец решает вставить свою реплику, Клоринда уже не сможет распознать, даже если напрячь весь слух. Потому что вокруг , внезапно, вместо воздуха — плотные толщи воды. Вот оно — то, на что можно переключить внимание. Жандарм смотрит на мелюзину столь пристально, будто бы видит ее впервые. Направляет в это действие все свое сознание, отбиваясь от мысли — любой другой. Словно приметить сейчас как можно больше деталей — жизненная необходимость. Ведь должно помочь абстрагироваться от собственного существа, обезболить муки от бытия — самой собой, и никогда — никем другим. Яркие лампы рисуют на сером лице мелюзины четкие черные тени, что накладываются друг на друга, пересекаются. Когда она двигается, тени растягиваются, сжимаются, сливаются в одну, либо вовсе расходятся на несколько полупрозрачных, похожих на крылья мотыльков. Как бы пристально Клоринда ни смотрела, на коже морского создания невозможно заметить ни единой поры — как на тельце дельфина. Она моргает — голые веки без ресниц размыкаются, а после — по плоскому рыбьему глазу, на котором никогда не заиграют блики света, скользит полупрозрачная перепонка, как у крокодилов или ящериц. Хочется не смотреть, отвести взгляд, но Клоринда не в силах. До тех пор, пока кровь в ушах не начинает шуметь слишком сильно, а к горлу не подкатывает тошнота, когда взгляд спотыкается о лепестки жабр в волосах. И она не без труда возвращается к реальности. К белым стенам, таким же белым лампам, что точно стали светиться еще ярче, едва не вызывая перед глазами пятен мигрени. Тишина, словно все — ожидали, пока она вернется из пучин своего сознания. Точно само время прекратило свой ход на мгновение. Судя по тому, что комната все еще хранит молчание, последняя реплика мелюзины была адресована именно Клоринде. Она догадывается — если допрос окончен, нужно дать свидетелю ознакомиться с протоколом. Чтобы он удостоверился в том, что все его слова — записаны правильно. Нет, всего лишь показалось. Время не остановилось — уж точно. Клоринда косится на листы — торопливо дописывает ответ Шарля на последний вопрос — имеющий отношение к делу, разумеется — после чего разворачивает папку к нему.

***

Зеленый, серый. Стальной, белоснежный. Блики на холодном металле настолько ярки, что почти способны ослепить. Следующей остановкой в их бесконечно длинном дне — лаборатория. Мерцающий свет ламп под потолком зловеще обрамляет лицо женщины — судебного медика — что вместе с зелеными рефлексами, отражающимися от плитки стен, делает его одним цветом с лицом мертвеца. Серым, без движения крови в нем. Низкий потолок давит, по коже гуляет сквозняк от холодильных камер. Рубашка, вспотевшая за время нахождения в душной допросной, теперь холодно липнет ко спине мокрыми водорослями. Сухость воздуха оседает на гортани с каждым новым вздохом. — Глядите, как новенький, — говорит с гордостью анатом, — всего собрала, — подразумевая, вероятно, что все органы убитого были исследованы, и возвращены на свои законные места. Рвущийся наружу зевок усталости застревает на полпути. Всю сонливость, скуку и морок как рукой снимает. Не то чтобы ее пугал вид мертвых тел — ко всему можно привыкнуть, особенно учитывая специфику ее профессии. Но рана на жертве — увиденная на этот раз не на плоской фотографии, а в живую — заставляет рану на собственном теле, ту, что зажила уже давно, дрогнуть. Кровь, развороченная в мясо плоть, торчащие наружу внутренности — это все, по большому счету, не совсем пугает. Лишь на мгновение повреждения призрачно чувствуются на себе, словно кровь в жилах на секунду замирает, а потом снова продолжает свой вечный ход как ни в чем не бывало. И вот теперь фантомный холод клинка вновь рассекает ее плоть, вскрывает сросшийся шрам, застревает в теле, как топор застревает в дереве. И остаётся там, холодит кровь до тех пор, пока та не останавливается, не замерзает намертво, больше не в силах далее передвигаться по венам. К тому же, разрез от вскрытия слишком походит на ее собственный шрам. Две линии от плеч, что сливаются в одну, чтобы поделить грудину и брюшину пополам, огибая пупок. Это даже шрамом не назовешь. Просто его эскиз, набросок — потому что уже без шанса на заживление. У нее этот шрам распластался по телу дождевым червем, за одним исключением — он не разветвляется, чтобы протянуться до плеч, и начинается только от нижней части грудины. Более гладкий, чем вся остальная кожа, можно и не заметить, но на жаре он становится красным, будто совсем еще свежий, а на холоде — пурпурно-синим. Есть что-то необъяснимо зловещее в том, что посмертное вскрытие для определения причины смерти, выяснения формы и глубины ранения — идентично послеоперационным шрамам — с целью спасти. И это только — внешнее, а ведь на органах — тоже шрамы, тоже стежки. И не забыть об этом никогда, сколько бы не случалось беспамятных дней и ночей, сколько бы не было выпито, сколько бы раз ей не отшибало воспоминания, от этого — не избавиться никак. — Причина смерти — удушье, — говорит врач в возникшую тишину, чтобы разом заинтересовать всех присутствующих. Чувство отходит, отпускает как страх. Мурашками, пузырьками под кожей бежит от раненых внутренностей до кончиков пальцев. Она проводит рукой по груди, чтобы стряхнуть с себя это ощущение. Этот день и впрямь испытывает ее на прочность. Удушье — многое объясняет. Например то, что на месте преступления почти не было крови. Но одновременно с этим добавляет в эту историю еще одну — неизвестную переменную. — В общем, — в противовес мертвецкому виду, в глазах, живых, неестественно блестят белые точки — отражения ламп, — пришлось, конечно, с ним повозиться, — смотрит в лицо трупа почти укоризненно, — но это того стоило. В один момент он просто — перестал дышать, представляете? — И что же этому способствовало? — с прищуром. Анатом щелкает пальцами: — Судя по результатам химического анализа органов и тканей — в крови, помимо алкоголя, обнаружили глауцин. Тот самый, который в таблетках — в его сумке? Ничего необычного. — Вот только доза была огромной. И, судя по состоянию печени и селезенки — поступила она в кровь явно не в виде таблеток. Томящая пауза. На лице медика сломанной лампочкой мигает улыбка. — Ну? — мычит мелюзина. — Глауцин в повышенной концентрации в мышцах у раны. На коже и вокруг одежды — в чистом виде. Бам! — она делает хлопок ладонями, жандарм и мелюзина рефлекторно моргают, — я думаю, на ноже был чистый экстракт. Да уж, очень изощренный способ. Изящный, скорее даже. — Никогда такого не видела, но… По всей видимости, попав в огромной концентрации в кровь, он вызвал паралич дыхательной системы, — блеск в ее глазах выглядит почти восхищенно, — глауцин в малых дозах используют для лечения легочных болезней. Может, специально выведенный сорт, с тем же действующим веществом, но — в разы сильнее. И крутятся в голове шестеренки. Яд на ноже. Достать его наверняка было непросто. Согласно хранилищу ненужной информации в памяти, которая однажды обязательно должна пригодиться, данное лекарство производят в Сумеру. Найти глауцин в Фонтейне можно только в виде таблеток, экстракт в чистом виде — просто невозможно — законными путями, разумеется. Особенно если речь идет — о специфическом сорте — или о другом способе синтеза. Да и кому понадобится перевозить лекарственный экстракт — контрабандой? Клоринда о таком впервые слышит. Поэтому делает мысленные пометки — о том, что взят яд наверняка не из незаконных поставок, скорее привезен в единственном экземпляре. И таблетки в сумке убитого теперь — насмешкой, ироничным совпадением. Хотя кто знает, насколько — совпадение. Может, его болезнь была решающим фактором. Может, здоровый человек — вынес бы. — Сколько прошло времени — от ранения до смерти? — Порядка пары минут. От трех до пяти — примерно, с погрешностью в пределах одной минуты — на то, чтобы яд добрался до легких. Не совсем мгновенная смерть, но, как и сказала анатом — всего лишь минута (даже меньше), на то, чтобы он перестал подавать признаки жизни. А ведь пару минут, между остановкой дыхания — до необратимого отмирания клеток мозга — в нем все еще оставалось сознание? Он мог слышать и видеть, чувствовать, как жизнь покидает тело. Может, даже, видел тот самый пресловутый свет в конце тоннеля. Клоринда решает не спрашивать про это, а вместо: — Что думаете насчет орудия убийства? Ранения, — исправляется, — не видели подобного? — Швы еще не наложили, можете посмотреть на форму раны, — она уже хватается пальцами, облоченными в перчатки, за кожу мертвеца, чтобы оголить поврежденные органы. К горлу подкатывает ком. — Нет-нет, — она машет ладонями перед собой в защитном жесте, даже делает шаг назад, опасливо улыбаясь, — лучше расскажите. Мелюзина кладет свою мокрую лапу на ее плечо в поддержке, мол, со всеми бывает. По ткани пиджака тут же расползается холодное пятно, врач понимающе кивает. Клоринда от дергает плечом. И это злит — вовсе она не струсила. В любом другом случае посмотрела бы — просто не хочется видеть, как ее собственные внутренности выглядели когда-то. — Не скажу, что что-то необычное. Жизненно важные артерии не были задеты. Не очень много профессионализма, можно сказать. А вот орудие действительно странное. Изогнутый нож — больше походит на серп. Изогнутый нож, как серп — прямо как у Спина ди Росула — молнией в мыслях. — Прямо как у Спина ди Росула? — эхом уточняет мелюзина. — В общем — да. Не хотелось так прямо говорить, — широкая улыбка не затрагивает глаз, — я бы сказала, форма данной раны идентична форме раны, нанесенной ножом Спина ди Росула. Вот так вот сразу — почти ударом поддых, что выбивает из легких весь воздух. И никаких или, никаких но — окончательный и бесповоротный неопровержимый — факт. Госпоже Навии, помнится, такие вещи — определенные, неопровержимые — не нравятся больше всего. И почему-то — вещи такие все переворачивают. Вот примерно как сейчас. Ну откуда у иностранца нож местной организации? Как на этот нож — попал яд заморских желтых цветов? И этот нож — точка на графике этого дела одинокая, не поддающаяся аппроксимацией с остальными. Вот она — та самая насмешка, крючок, приманка. Попытка запутать следствие — потому что из общей картины — выбивается. Какой же сегодня — ну просто до одурения — отвратительный день. Аж хочется выругаться да плюнуть под ноги. А еще больше — по-детски затопать на месте и показательно захныкать. С такими мыслями у Клоринды в голове — они, распрощавшись с анатомом, отправляются не иначе как на следующий круг ада — в Паровую Птицу.

***

— Миледи, как же мне быть? — слышит Фремине, приближаясь к дверям зрительного зала. Однако зайдя внутрь, он слышит только почти осязаемое молчание, что таится под креслами и складками занавесов. На сцене в свете прожекторов женщина окидывает брезгливым взглядом мужчину, что цепляется за ее руку, почти повиснув на ней. — Мне, знаете, на вас все равно, — она отдергивает руку, отворачиваясь прочь. — Никуда не годится, — кричит Лини из центра зала, — перерыв. Ты любишь ее, понимаешь? Любишь и не знаешь, что с этим делать! Да уж, любовная линия в этой истории и без этого идёт… по одному месту. Поэтому Лини, вместо очередного наставления, уже готового сорваться с языка — лишь машет на все это рукой. Может, и в самом деле — мужчины не способны на такие чувства. Лини распихивает по карманам — Фремине видит — сигареты и зажигалку, разворачивается на каблуках, чтобы тут же вылететь на балкон. Они чуть не сталкиваются, потому что Лини не сразу замечает чужое присутствие. Наверняка от старших научился. Хотя Лини сам — кого угодно научит. В приюте, где сигареты — вроде местной валюты, почти как в крепости Меропид, невозможно — обойти стороной. — Что решили насчет сценария? — говорит Фремине первым. Отрепетированно, будто знает уже ответ, но в глубине души — интерес к этой постановке, которого он никогда сам не признает, и надежда — которую он ненавидит — на то, что к нему, чудом, прислушаются. — Все хорошо. Мы с Линетт сошлись во мнениях, и уже начали подбор актеров, — он бросает короткий взгляд на сцену, которая уже успела опустеть, — как видишь, успехи пока не очень. Решили все без него. Снова. И даже не поинтересовались его мнением. Лини почесывает голову, улыбается — наверное — виновато. Но Фремине чувствует непонятную фальшь — в улыбках братца — каждый раз, когда они появляются на его лице. Фремине нервно дергает головой, стряхивая с лица челку, что лезет в глаза, смотрит в высокий потолок, на котором — неясные тени, что переливаются калейдоскопом. — Уж прости, но мы решили все в тот же вечер. Ты слишком быстро убежал. Остался бы — обсудили… Фремине усмехается и отмахивается — так и думал. Внутри что-то гогочет раскатами грома — отчего-то радостно, щекотно в солнечном сплетении — от того, что подтвердились жалкие мысли. Хотя радоваться-то и нечему, он почти упивается этим чувством. — А где Линетт? — спрашивает зачем-то, не заметив ее ни на сцене, ни в зале, — не видел ее сегодня, — ни в лабиринтах коридоров. — Не знаю. В гримерках, может. Как так — не знаю? Эти двое разве что только вместе не срослись — настолько не отходят друг от друга ни на шаг — а тут вдруг. — Ну уж в гримерки я не ногой, — фыркает Фремине. — Да ладно тебе, не так уж там и страшно, — Лини тычет кулаком в плечо Фремине, посмеиваясь, — передать ей чего, может? Ага, не страшно. Хрен выберешься оттуда — вот в чем дело. Попадался уже. — Нет, не надо. Как-нибудь в следующий раз. И Лини, как по команде, быстро кивает и убегает, не выдерживая — навстречу горькому дыму и всем существующим болезням. Фремине отчего-то грустно вздыхает.