На своих местах

От палящего солнца не спасают ни навесы, ни редкие жидкие облачка, проплывающие по ярко-лазурному небу. Нечасто такое в Фонтейне увидишь — обычно серость, темность да мелкий колючий дождь — если совсем не повезет. На металлических крышах и трубах пляшут ослепительные блики, что неизбежно оставляют темные следы перед глазами. Жарко. Они держат путь к Паровой птице — чтобы побеседовать с небезызвестной журналисткой Шарлоттой, под авторством которой написана статья о поножовщине. Мелюзина привычно следует за Клориндой молчаливой тенью — на этот раз буквально прячется в ее тени — должно быть, для ее прозрачной кожи ультрафиолет гораздо более губителен. Клоринда с нескрываемой завистью смотрит на дам в пышных платьях, что выбрались на полуденную прогулку — больше на их зонтики, что защищают их кожу от прямых лучей. — Почему ты хромаешь? — вдруг подает голос мелюзина. Заметила. Клоринда останавливается на месте и оборачивается, будто бы не расслышав. Между ними, лавируя, проносится орава беспризорников. Дамы с зонтиками раздраженно охают — лишь бы не затоптали подолы их платьев. — Да так, — она неопределенно пожимает плечами, — подвернула, наверное. А сама в тот же момент понимает: боль эта не похожа на результат неосторожного движения, приведшего к травме. Когда их путь вновь возобновляется, она вдумывается в боль, которая за эти дни стала столь привычной, что уже отошла на второй план — как дыхание или биение сердца, что осуществляются непроизвольно. Мысль о том, что прямо сейчас ты дышишь, сбивает дыхание, заставляет вдохи и выдохи спотыкаться друг о друга, ведь сознание вдруг попадает туда, где ему совсем не место. Так и эта боль — ее можно почувствовать, только случайно вспомнив о ней — и отцепиться от нее будет уже невозможно. Болит совсем не голеностоп, как при растяжении, а свод стопы — где-то в районе плюсневых костей. Больше походит на то, будто бы она уже долгое время ступает неправильно. Может, причина в неправильной колодке обуви, а может — в чрезмерной или длительной нагрузке. — Какие же вы, человеки, хрупкие, — доброй усмешкой, хрипящей в затопленном горле. Клоринда метает на нее незаметный взгляд. Конечно. Мелюзины сделаны не из плоти и крови. Под кожей у них вместо — водоросли, коралловые полипы и ил с морского дна. Кто знает наверняка? Рука уже сама тянется к серой коже, чтобы дотронуться, проверить, а потом одернуть пальцы в омерзении, потому что это все оказывается правдой. Внезапный порыв ветра застывает льдом на разгоряченной шее. Клоринда проводит по ней рукой, вытирая холодный пот, а потом тянется к сумке, чтобы достать платок. Но рука ее замирает на полпути — потому что рядом мелюзина, что в два счета может дать ответы на интересующие ее вопросы. — Слушай, — она мнет в ладони платок, который все ещё пахнет чем-то сладко-пряным, — запах такой знакомый, не могу понять что это, — говорит как есть. Они вновь останавливаются. Мелюзина берет кусок ткани за краешки, внимательно рассматривает, а потом вдруг морщит нос: — Видимых пятен нет, но я чувствую запах благовоний. Ну, — она снова шевелит носом, — которые ритуальные. И теперь она понимает. Смешались запахи масла, морской воды и огня. Клоринда присутствовала на похоронной процессии. Перед глазами мрачное ночное побережье и свинцовое небо предрассветных сумерек. Над водой стелется белый туман, скрывая для живых границу между морем и небесами — одинаково серыми. Дымка эта поглощает пространство и звуки, не дает им распространяться дальше процессии. На воду становится лодка, тревожит спокойную поверхность. В ее лоне — чье-то тело, окруженное цветами и дымом, что кружит голову своим дурным запахом, застревает в носу и вызывает тошноту. Может, это был вовсе не туман, а дым? Странно — прежде чем предать тело воде, его предают огню. Мальчишке-факельщику стоит едва коснуться огнем лодки, как все сразу вспыхивает, и языки пламени устремляются вверх, разгоняя дымку. Под траурные песнопения хора лодка отправляется в последнее плавание до бесконечно тонкой полосы — там, где небо касается моря. Там, где на границе миров души человеческие отправляются вовсе не на небеса, а в морские пучины, возвращаются к своей первоначальной форме, чтобы потом — переродиться вновь. — Интересно, — протягивает задумчиво, — спасибо, — забирая платок назад и пряча его обратно на дно сумки. И это к ней только что пришло отнюдь не воспоминание — просто собирательный образ. Несомненно, это был кто-то важный — может, для всего Фонтейна, а может — просто богач, который мог бы позволить себе такие похороны. Не каждого хоронят в воду. Не каждому дано — перерождаться. Может, Клоринда даже проронила слезу — смотря кто это был. В голове об этом ни одной подсказки. Дальше они идут в тишине. Дорога — по странному нескончаемая, ощущение времени теряется, забывается. Клоринда смотрит на солнце, что за весь их путь ничуть не потускнело. Когда она опускает взгляд, окружение становится блекло-голубым, как выцветшая фотография, а прямо в центре остается синее пятно в форме солнечного диска. — Знаешь историю о скате и птице? — вдруг говорит мелюзина, верно чтобы было чем себя занять. Клоринда вскидывает брови. Дорога и не думает кончаться, поэтому: — Что еще за история? — О скате, который влюбился в птицу. Правда не слышала? — начинает мелюзина, мечтательно подняв свой пустой взор к небу, — она все летала над морем, а он смотрел на нее из-под воды и думал, что ему в жизни не достать до нее. И вот, однажды, скат собрал всю волю, что была в его теле, и выбросился на берег, — она протягивает свою перепончатую ладонь к небу, — только чтобы дотянуться до птицы, что все еще бесконечно далеко парила в небе, — ее рука падает вниз, и она понуряет голову, — и понял, что это бессмысленное действие ничуть не приблизило его к ней, и его ждет только смерть. Интересный способ объяснить, почему морские обитатели постоянно выбрасываются на берег. — На что же он надеялся? Что сможет взлететь? — выгибает уголки рта вниз Клоринда. Мелюзина вздыхает: — Нет же. Думала, ты мне скажешь, в чем смысл, — пауза, будто бы сомневается в том, что хочет сказать, прищур глаз, — я столько времени трачу на понимание человеческих душ, а они не в силах понять самих себя, — коротко усмехается. — То есть эта история должна как-то помочь в понимании человеческих душ? — хмыкает Клоринда. — А как же. Кто же будет очеловечивать скатов, наделяя их эмоциями и чувствами — кроме самих людей. Кто, кроме людей, придумал бы такую историю? Они какое-то время идут в тишине — вдоль благоухающих палисадников и низеньких изгородей. Вокруг совсем никого. Клоринда не помнит такого места в городе, но стен его они не покидали — надеется на то, что они не заблудились. — Люди же — они не единый организм, — наконец говорит Клоринда, — им точно так же приходится разгадывать все эти истории и легенды — если они не поэты и романтики какие-нибудь. Трактовать чужие слова и поступки, что не всегда бывают понятны. — Я думаю, что скат на самом деле не любил птицу. А если бы любил, то воспарил бы подобно этой птице, будто воздух — вода, — говорит мелюзина, невидяще глядя на аккуратную кладку брусчатки. Неплохо. Может, автор это и имел в виду, но: — А я думаю, что скаты не умеют летать, и никакая великая любовь не поможет им научиться. Мелюзина втягивает воздух сквозь зубы: — Ладно, поняла, спрошу у кого-нибудь другого. Клоринда фыркает. У кого, например? — А как выглядела бы эта история, если бы ее придумали мелюзины? — Не так. Вернее, ее совсем не существовало бы. Потому что мелюзины не могут любить. И скаты тоже. Между домами виднеется на этот раз знакомая улица, и Клоринда ускоряет шаг, чтобы поскорее выбраться из этого странного цветущего безлюдного квартала. На больную стопу, по ощущениям, прицепился железный капкан. — Подожди меня здесь, — говорит Клоринда мелюзине, когда они уже поднимаются по ступеням. — Что? Почему? — недоумевает она, уже явно настроенная на то, чтобы приструнить неугодных. Их обходят невесть откуда взявшиеся люди — только что вокруг не было ни души — почти перешагивают, потому что они встали прямо у них на пути. — Я быстро. Просто разберусь с одной журналисткой. Клоринда, не терпя возражений, уже толкает тяжелую входную дверь. Мелюзина, все же, хвостиком проскальзывает на ней. Над их головами звенят колокольчики. — Рады видеть вас в Паровой птице. Чем могу помочь? — Перед ними мгновенно вырастает девушка. На ее лицо приклеена широкая улыбка. За ее спиной — целая стая механических птиц. Попугаи в клетках, крошечные канарейки, что жмутся на жердочках, вороны, одиноко топчущиеся у окна. Вот он — рассадник металлолома и причина грядущей экологической катастрофы. — Мы, — давит вздох Клоринда, — ищем Шарлотту. Имя это достаточно известное. А известно оно тем, что его обладательница — пожалуй, одна из самых мерзких представителей вида журналистов. Так считает, пожалуй, вся Палата Жардинаж. На улыбке женщины на секунду появляется помеха: — Вы можете найти ее в офисе на втором этаже. Третий стол слева, — уточняет, а после небольшой паузы, уже тише, — разрешите поинтересоваться, что-то случилось? — Ничего, просто беседа, — пресекает Клоринда возможные темы для корпоративых сплетен, поджимая губы. И даже сейчас Клоринда теряется — с чего ей эту самую беседу начать. С того ли, что Шарлотте откуда-то стало известно, что ранение — нанесено изогнутым ножом? Или с того, что она чуть ли не прямым текстом упоминает Спина ди Росула, недвусмысленно намекая на причастность? Они пересекают большой холл, уворачиваясь от снующих туда-сюда журналистов. Пахнет кофе, типографской краской и, почему-то, машинным маслом. На лестнице — игра солнечных лучей — складывающиеся в фигуру птицы разноцветные стеклышки на больших окнах, тянущихся от пола до потолка. Походит на церковные витражи — неуместно, потому что это вовсе не храм, но в то же время до невозможности правильно — потому что в Фонтейне храмы никогда и не строились. В сравнении с лестницей офис выглядит чересчур серым и безжизненным. Все поворачиваются на звук открывающейся двери, затем возвращаясь к своим делам, а потом — поворачиваются снова, потом что в дверном проеме появляется не кто-то из коллег, возвращаясь с перекура, а лицо незнакомое — еще и в синей форме жандарма. Интересно, по чью душу. За третьим столом сидит девушка, не удостоившая появившихся даже взглядом. Она бьёт пальцами по клавишам печатной машинки настолько быстро, что из-под них разве что искры не вылетают. Движение, выработанное до автоматизма, тут нет места даже случайным опечаткам, исправление которых обошлось бы настоящей головной болью. Прическа ее уже успела растрепаться от постоянных нервных касаний к голове, а в глазах перманентная усталость сражается с лошадиной дозой кофеина. Но все же — виден в них этот отблеск — причина, по которой ее тело все еще продолжает работать. — Здравствуйте, Шарлотта. Статья о поножовщине написана под вашим авторством? — скрежещет в горле мелюзины, стоит им только пересечь порог. Клоринда зыркает на морское создание красноречивым взглядом. Нельзя же так с журналистами — еще хуже будет. — Извините, — нелепый смешок Клоринды в образовавшейся тишине. — Отвечая на первый вопрос — под моим авторством был написан только некролог в конце, — она встаёт из-за стола, чтобы не смотреть на них снизу вверх уязвимо, — давайте выйдем, незачем кричать на весь офис, — ее речь спокойная, даже несколько замедленная. Девушка еще одним нервным движением приглаживает волосы назад. Они вновь выходят на цветную лестницу. Звуки с первого этажа — эхом до последнего. Шарлотта торопливо сбегает вниз по ступенькам, и по ее телу проходятся красные, зеленые, синие волны. Клоринда, не давая ей и впрямь убежать, старается поспеть за ней, почти не наступая на больную ногу, едва ли не перепрыгивая через нее. Действительно, на последней странице есть короткий некролог, но даже в нем есть детали, еще недоступные следствию. Они попадают в буфет. Шарлотта, не сбавляя скорости, держит путь к кофемашине, после чего набирает на ней неизвестную комбинацию, и та измученно тарахтит, принимаясь за работу. Народу здесь совсем нет. Клоринда оглядывается вокруг и приземляется на старенький диван. Напротив — пустая витрина, за которой не наблюдается ни продавца, ни еды — видно, поэтому и людей здесь нет. Кто же зайдет в буфет, если в нем не будет ничего съестного? Шарлотта продолжает гипнотизировать кофемашину своим взглядом, не поворачиваясь лицом к Клоринде. Мелюзина же совсем притихла, по-видимому понимая, что не стоило ей говорить. — Мы понимаем интерес общественности к этому непростому делу, — начинает Клоринда, невесть зачем выкручивая на максимум вежливость. Шарлотта все же поворачивается на ее голос, одной рукой опираясь о стол, а другой потирая уставшие глаза. Клоринда ее не пугает, не вызывает презрения или недовольства — ей просто до невозможности все равно. — Но, поскольку расследование все еще продолжается, и мы не хотим ставить под угрозу безопасность общества, — продолжает Клоринда, явно намекая на содержание статьи, — мы будем держать вас в курсе информации по делу — когда ее нужно будет опубликовать. Шарлотта скрещивает руки на груди и прищуривается. Никак предлагают сотрудничество — конечно же с целью приструнить. — А может, этой информации и не существует, — говорит почти безынтересно, бесцветно, будто исход этой беседы ее совсем не волнует — потому что следствие не предпринимает никаких мер. Внутри у Клоринды будто что-то лопается, как лампочка, но она не подаёт виду, сохраняет доброжелательность. Кофемашина замолкает, обращая на себя внимание Шарлотты. — Я уверяю вас, расследование идет полным ходом, лишь хочу сказать, что в статье имеют место очень громкие обвинения, — Клоринда принимает чашку кофе, которую Шарлотта зачем-то протягивает ей, после чего снова набирает ту же комбинацию, повторяя свой заказ. Клоринда опасливо подносит чашку к носу. Пахнет только кофе — самым концентрированным и наверняка убийственным для сердечников и всех непривыкших. — Обвинения эти можно счесть недостоверными и неправдивыми, — ставит чашку рядом, потеряв к ней интерес, — они только сеют смуту. — Эта статья была написана не для привлечения внимания общественности. Но нужное внимание она получила, — на ее лице появляется тень улыбки. Довольной такой. Так уж ли не для народа? Здесь все любят поиграть на публику. «Сенсация» — проносится в ее глазах. То есть все это — лишь ради этого разговора? Интересно, это отвадит ее писать такие сенсации, или наоборот — поощрит. — Не лучший способ для привлечения внимание следствия, — следующие слова Клоринды замирают на вдохе, — наводит на мысль о том, что все — прямо противоположно вашим словам. И ее лицо ломается — потому что это не совсем то, что она хотела сказать. — Думаю, прессе и следствию стоит наладить контакт, — выражает Шарлотта эту мысль прежде, чем это сделает Клоринда — так что, если у вас есть информация, которой вы хотели бы поделиться, можете сделать это прямо сейчас. В ее руках из ниоткуда появляются блокнот и ручка. Надо же, в Фонтейне даже журналисты владеют искусством иллюзий. Они-то — в особенности. Клоринда улыбается ещё сильнее. Должно, быть выглядит по меньшей мере страшно — в том смысле, что настолько наигранно, что неясно, какую именно эмоцию она пытается изобразить. — Конечно. Мы, помимо всего прочего, — глаза ее перекатываются в глазницах, как у куклы, и останавливаются на мелюзине, — пришли сюда именно за этим. Нужно, чтобы в газете было опубликовано объявление о поиске очевидцев. Чем не связь с общественностью? — Думаю, благодаря вам все уже в курсе произошедшего, — не удерживается она, — так что, — она передаёт ей лист с уже написанным текстом, чтобы без отсебятины. Что напоминает ее выражение лица, уже страшно и представить. Шарлотта нехотя, пару секунд потупив свой взгляд, принимает бумагу с текстом. — Я опубликую это, но помните о нашем уговоре. И о том, что если следствие не предоставит информацию, то пресса найдет ее сама, — взгляд ее, в кровавых капиллярах, неожиданно пронзительный, напоминает растаявший лед. Без всяких сомнений. Журналисты они ведь как крысы — везде пролезут. — И впредь, воздержитесь от обвинений в сторону частных организаций, суда и следствия, — все же кидает мелюзина, о присутствии которой Клоринда уже успела позабыть. Клоринда еле держится, чтобы не взять мелюзину за шкирку и хорошенько ее потрясти. Но здесь она права. Пару мгновений Шарлотта и Клоринда смотрят друг на друга, будто выжидая последней реплики. По-видимому решив, что слова мелюзины как нельзя точно оканчивают диалог, они синхронно притворно улыбаются друг другу. Кофемашина снова замолкает, и Шарлотта тут же отворачивается, давая им путь к отступлению. А день этот все никак не заканчивается. Солнце уже оставляет на небе оранжевые разводы, низко над землей летают ласточки. Голову тут же сдавливает тисками, стоит Клоринде выйти на воздух, стучит молоточком что-то в затылке. Она мечтательно думает о стаканчике-другом чего-нибудь алкогольного, что призван непременно снять всю усталость, но впереди у них ещё одна остановка. Были бы силы ещё на этот стаканчик. Сегодня вот — совсем нет, но завтра-то точно надо — она собирается говорить себе это каждый день. И вот бы это завтра не наступило никогда. — Идем опрашивать семью жертвы? — Надеется услышать отрицательный ответ Клоринда, надеется услышать «давай отложим на завтра», чтобы успеть убежать навстречу барам, причудливым стаканам и их содержимому, пока не проснулось рациональное мышление. — Идем. Кроме того, опрашивать семьи пострадавших — ее нелюбимая часть. Это как собственноручно проводить операцию без анестезии. Резать наживую. Заметив настрой Клоринды, мелюзина добавляет: — Но, думаю, можем сначала наведаться к демуазель Навии. Кажется, она уж должна что-то знать. Ну уж нет. Вот это — точно завтра. Лучше уж разговаривать с убитыми горем. Стоит Клоринде моргнуть, и они уже стоят посреди Флев Сандр. Здесь ступени лестниц и стальные листы, что опасно пружинят под каждым шагом. Капающая вода, скользкие доски — нужно быть внимательнее. Движение, урванное периферийным зрением — пробежавшая мимо крыса. Здесь люди, отрекшиеся от своих имен, и своего прошлого. Интересное, что мешает ей — тоже? Но со статуса судебного дуэлянта падать было бы слишком высоко — наверное, поэтому она и осела в жандармерии. С такими ранениями вряд ли можно было и дальше защищать архонтку и ее интересы. Пришлось забыть о прежней ловкости, о быстрых движениях, которые теперь острой болью отдаются внутри. Оппонент оказался слишком силен. Больше — не непобедимая. Потом случится ещё что-то — Клоринда уверена, что случится — и она, из убойного отдела — в отдел экономических преступлений. Следом можно уже и сюда. Все — смотрят с нескрываемой неприязнью. Хоть Клоринда и в гражданском, но на нее все еще приклеено ее лицо — лицо бывшего судебного дуэлянта, а на следы ее наступает мелюзина. Не то чтобы они здесь были частыми гостями. Все — взглядом сначала прямо в глаза, потом на ноги — и снова на лицо, с еще большим недоумением — как только смелости хватило спуститься сюда. Ведь на это место не распространяются порядки Жардинаж — здесь господствует Спина ди Росула. Взгляды эти задевают, но лишь самую малость — не может избавиться от этого до конца. Если бы она видела и только здесь — было бы легче. Клоринда даже уважает эту искренность — не то что в верхнем городе, когда относятся так же, но до последнего выдавливают наигранную вежливость. Ведь что в Мермония, что в Жардинаж, что в палате судебных дуэлянтов (а там в особенности) — подобные взгляды сопровождают Клоринду везде. Но это порождает мысль по-смешному оптимистичную — о том, что все люди по своей природе одинаковы. Они сворачивают с шумной улицы во дворы, к кривеньким металлическим домикам, наставленными друг на друга как коробки. Взгляд не улавливает в темноте ни одного движения — облегчением. Один. Два. Три. Третья дверь по правую сторону — Клоринда в последний оборачивается в сторону света улицы и стучит в дверь. За ней тут же слышится возня и эхо. В крошечном окне загорается свет. Дверь отворяется с грохотом, но ее ограничивает цепочка. Из-за нее выглядывает худенькая низенькая женщина. Смотря в глубину дома, Клоринда замечает заспанную девочку, что едва может держать глаза открытыми. — Здравствуйте. Палата Жардинаж, — поясняет Клоринда, — у нас есть для вас пара вопросов, которые могут помочь следствию. Женщина продолжает смотреть на нее, даже не двигаясь. «Ну и почему я должна вас впускать», — додумывает Клоринда. «Потому что убийство произошло в Фонтейне, что находится под юрисдикцией Жардинаж», — все также отвечает она самой себе мысленно. Интересно все же, почему расследование этого дела поручили именно ей? Версий развития событий две. Первая: пострадавший — случайная жертва. Вторая: имеет место быть личный мотив, и тогда можно начинать искать убийцу и в Спина ди Росула, и среди родственников, и в других странах, если история с иностранцем окажется правдой. Клоринда скрещивает пальцы, чтобы истинной оказалась первая. Хотя нет в этой версии ничего хорошего. Она означает, что убийца убьет вновь, вопрос лишь времени, а учитывая весьма изощрённый способ убийства — хочет получить внимания. Нет, только не серийник. Только не в ее смену. Пусть даже международное разбирательство, пусть ей еще не единожды придется спуститься во Флев Сандр, но только не серийник. Звякает цепочка, отцепляясь от двери. Впустили. Изнутри дом действительно походит на коробку — чем-то отдаленно напоминает ее комнату, только здесь, помимо всего прочего, еще и потолки низкие. — Вы замечали что-то странное в поведении вашего мужа в последнее время? — Начинает Клоринда, когда они садятся за крошечный стол. Над их головами мотается потрескивающая лампочка, что заставляет все тени подрагивать. — Нет. Слишком простой ответ. Она не задумывается, чтобы ответить, не уточняет, что жандарм имеет в виду под «странным». Не нравится. — Совсем нет? — Совсем нет, — откликается она слабым эхом. Клоринда окидывает взглядом комнату. Снова замечает ребенка, что смотрит на нее теперь хмуро. — Тогда можете описать его обычное поведение, — она вскидывает ладони и снова складывает их вместе. Мелюзина косится на нее, а потом, с жалостью, на женщину: — Вы, как супруга пострадавшего, можете отказаться от дачи показаний. — Ну скажи, что не так? — вдруг вспыляет Клоринда, — это лёгкий вопрос! Я ещё даже не дошла до сложных. Пару дней назад эта женщина стала вдовой. Она осталась одна, с маленьким ребенком, ее съедает скорбь. Так думает мелюзина. Она старается понять людей, и, кажется, когда ты теряешь близкого человека — сходишь с ума от горя. В действительности все иногда происходит не по этому сценарию. Все переживают утрату по-своему, но, кажется, это совсем другой случай. Клоринда вовсе не хочет уличить супругу пострадавшего в чем-то. Всего лишь предчувствие, что она знает больше, чем готова рассказать. — Я отвечу. В последнее время он вел себя как всегда — обычно он уходит на работу, — она замолкает, — уходил. Обычно он уходил на работу в шесть утра и возвращался в восемь вечера. Иногда приходил позднее, потому что, знаете, — она неопределенно жестикулирует ладонями, глядя в пол, — любил выпить, походить по барам. Клоринда знает. — Никуда не пропадал, — продолжает женщина, — никаких сомнительных приятелей. И, несмотря на ее привычку цепляться за каждое слово, сказанное действительно показалось странным. — А сколько длился его рабочий день? — хмурится Клоринда. — Жандарм, я же не преступница, — сипло усмехается женщина, — к чему эти вопросы на внимательность? Уходил в шесть, приходил в восемь — два часа на дорогу туда и обратно — получается двенадцать, — она качает головой, мол, все честно. Она говорит правду. Все сходится. Клоринда пересекается взглядами с мелюзиной. Выражение лица ее сложное — не показалось. Правда, но истина ли? В действительности рабочий день на том заводе длится десять часов. Два часа ежедневно — пропасть, бездна — за это время можно натворить уйму дел. Вот бы только проверить, действительно ли женщина ничего об этом не знала. Клоринда косится на девочку, что все еще безмолвно смотрит на них, и мелюзина одергивает ее — ну это же ребенок. — У вашего мужа могли быть недоброжелатели? — вздыхает Клоринда. — Нет. Насколько мне известно. Клоринда скептично вскидывает брови. Ну конечно. Насколько ей известно. — Долги? Женщина сжимает рот в тонкую линию, и ее голова падает. — У кого же здесь их нет. Хорошая попытка, но нет. Дело не в этом. — Странно, что его работа находилась так далеко от дома, — прищуривается Клоринда, — обычно рабочие живут где-то неподалеку от завода. Так много времени на дорогу, — почти издевается, — давно вы здесь живете? Женщина пару мгновений молчит, по-видимости, раздумывая, стоит ли продолжать отвечать на вопросы жандарма, но стресс в отсутствие людей рядом берет свое: — Третий год. Раньше жили наверху, но все хорошее когда-то кончается. «И что же — за три года не нашлось варианта получше во Флев Сандр?» — хочется спросить вместо этого: — Какие у вас были отношения? Вы не были в ссоре? — Вроде не были — отстраненно, — послушайте, я не собираюсь обсуждать с жандармами свою личную жизнь. — Разумеется, — пожимает плечами Клоринда, — но это — неотъемлемая часть расследования. Женщина смотрит на дочь, вглядывается в ее лицо как в зеркало — задумчиво, хочет отыскать что-то. Девочка также смотрит на них. Впитывает каждое слово, чтобы они потом — отпечатались намертво на подкорке. Она наверняка не понимает половину слов из их разговора, но нет сомнений — она к ним ещё вернется, через месяцы, через годы, будет снова и снова прочитывать эти слова в памяти, собирая неизвестные по кусочкам, пока они наконец — не соберутся в целостную картину, и она не поймет — что за черт это все было. — Может, есть что-то, — голос Клоринды становится тише, — что вы не можете мне рассказать? А потом женщина переводит взгляд на жандарма, и смотрит будто бы с мольбой. И в нем читается знакомое — пожалуйста, больше не приходите сюда, смешанное с жалостью к дочери, с жалостью к самой себе — что приходится переживать все это — с ненавистью, наконец. — Я не знаю, право, — раскалывается она как преступница, — если бы я знала, мне бы было спокойнее. Я бы все рассказала. Не жандармам, но хотя бы Розе, понимаете? Наверняка же за дело прибили. Девочка, уловив нотки истерики в голосе матери, тут же подскакивает к ней, принимаясь гладить ее по голове в успокаивающем жесте. — За дело? Что вы имеете в виду? Ей бы, действительно, хотелось бы знать самой, но: — Катились бы вы отсюда, жандарм. Клоринда внезапно фыркает. Она-то уйдет, но почему из двух зол, коими и являются жандармерия и здешняя околомафия, женщина выбирает последнее — остается непонятным. И все же — даже этой самой Розе не удалось ее разговорить? Дверь грохает за их спинами, и в свете одинокого фонаря Клоринда видит множество лиц, что уставились на них. Мужчина с черными густыми бровями на балконе противоположного дома, юноша в начале улицы, женщина с тлеющей сигаретой у входа в соседний дом. Будто бы выслеживали все это время добычу, а теперь, когда их заметили, застыли на месте, надеясь слиться с окружением. Клоринда прикрывает глаза. Плакал ее стаканчик и место в баре — не помешает поживиться соседскими сплетнями. Улицы-то всегда знают больше.

***

Одинокую лампочку в коридоре потушили уже давно — Клоринда идёт к своей двери на ощупь, чтобы не свернуть ещё и здоровую ногу. И в ночной тишине слышится страдальческий стон. Конечно, как она могла забыть о соседях за дверью номер три. Заходя в свою комнатушку, Клоринда не включает света. Позволяет темноте уютно наполнять пространство, обнимать со всех сторон как любовнице. Она прикладывается к кровати, упирается в нее головой, обретая долгожданную опору. Все внутри кружится. Сиплый голос, заглушаемый стенами, звучит на вдохах, будто каждый — даётся с огромным трудом, ценой невыносимой боли. Все внутри — дрожит и прыгает, по необъяснимой причине. Не дает уснуть, не дает оставаться на месте — говорит бежать. Сердце — птица, загнанная в клетку ребер, бьётся о ее стенки. Перед глазами — изображения и образы, информационная перегрузка. Подрагивающие веки. За дверью номер три живут мать и дочь. Мать — лежачая больная — живёт на обезболивающих. С ними она впервые познакомилась при родах, а вторая встреча произошла на тяжелой операции, после которой морфий более не покидал ее. Дочь положила всю свою жизнь на то, чтобы искупить свою вину, которая появилась на свет вместе с ней. Ведь если бы она не родилась — ее мать не постигла бы такая ужасная участь. Клоринда слышала даже, что дочь получила глаз бога прямо в момент своего рождения — нелепым извинением от архонтов. Нога, повиснувшая в воздухе — уже сама по себе, даже без нагрузки в виде ходьбы — тикает оповестительным сигналом, бомбой, которая может взорваться в любой момент, мол, само не прошло и не пройдет, вон — хуже даже стало. И нет ни одного сомнения, что с каждым днем, с каждым шагом связкам, сухожилиям, суставам — что бы там ни болело — наносится необратимый вред. Клоринда слышит шепот — молитвы чужим богам, ведь гидро архонтке не молятся, вроде как — не принято. Ее только поминают в судебных процессах, скорее как черта. Молитва Эгерии, потому что образ ее в нынешних реалиях становится почти религиозным. Наконец, молитва Барбатосу, потому что кто поможет им обеим освободиться, если не он. Люди всегда ищут бога — так и появилась Эгерия. Все ведет к тому, что рано или поздно этот бог — появляется. И начинают ныть края собственной раны, будто бы проникнувшись болью чужой. Сводит раненные органы, заставляя их опять обливаться кровью. Нет, только не снова. Клоринда перекатывается на спину и залезает руками под рубашку. Чтобы проверить — что? Что рана не разошлась? Не разошлась. Шрам — как оголенный нерв, слишком чувствительный, отзывается касаниям. Скрипит по сухой коже ремень и лопается крышка ампулы. Клоринда почти видит, как мать немо протягивает свои морщинистые руки к темному потолку. Чувствует, как боль утихает, и все это — размытым дежавю, тревожить которое нельзя, как свежие швы. Клоринда даже погружается в беспокойную дрему, на заднем плане которой яркими вспышками — последние всполохи сознания. Стоны стихли, теперь больше походят на кряхтение, потому что дышать и правда трудно — физически. Но не уснуть ей сегодня — теперь слышится тихий плач. Клоринда раздраженно перекатывается на другой бок, закрывая уши руками. Образы перед глазами превращаются во внутривенные инъекции морфия, что призваны утолить послеоперационную боль, в скатов, выброшенных на берег от любви настолько большой, что она просто не могла вместиться в их обтекаемые тельца, в горожан, что смотрят на нее, как хищники смотрят на жертву, а потом разрывают ее на куски — и снова ноет рана.