На своих местах

Клоринда спит — редко и мало, беспокойно и очень бессмысленно. Даже если и уделить сну достаточное количество времени, толку от этого никакого — тело не отдыхает, не исчезает напряжение из изнуренных без причины мышц, не уходит давящая усталость из головы. Вот и сейчас — Клоринда спит, но в ее чуткий сон из реальности пробивается необычайно громкая болтовня, что белым шумом звучит где-то в недрах ее уродливого дома, как неисправный приемник. Раздражающе зудит прямо на поверхности мозга, от него хочется избавиться, но если бы только можно было проснуться по собственной воле… Продолжается это до тех пор, пока болтовню, уже перешедшую на крик, не разбавляет оглушительный грохот, да такой силы, что даже пол и стены опасливо дрожат. И это наконец заставляет подскочить на месте, вынырнуть из сна в поисках спасительного воздуха. Сердце сумасшедше бьется, тело тут же бросает в жар. Секундное чувство страха отлегает от солнечного сплетения, чтобы волной накрыть нутро и конечности. Может — показалось? Может — просто отголоски сна? Клоринда вновь прикрывает глаза и старается успокоить сбившееся дыхание. Снова грохот, но в этот раз и истошный женский крик — визг — такой, от которого кровь в жилах стынет. За подобные спецэффекты в этом доме обычно отвечает соседка-морфинистка, но голос этот чистый, девичий. Незнакомый. Во втором голосе, грубом, в котором ни слова не разобрать, потому что звучит он как собачий лай, она узнает голос соседа — мужчины с криминальным, но, разумеется, только по слухам, прошлым. В один голос с ним гавкает — больше пищит — собачка соседки-старушки, подвывает, раздраженная громкими звуками, или напротив — воодушевленная этой безобразной гармонией, желает в ней поучаствовать. Кто-нибудь, позовите уже жандармов, чтобы все это прекратилось. Ах да. Клоринда стягивает себя с кровати и, все еще ведомая мороком сна, идет на звук. Открывает она глаза, только когда оказывается у чужой двери и на мгновение подвисает — хмурится, не может понять, источник звука находится за дверью, или прямо у нее в голове. Поэтому напрягает слух, старается разделить звуки на составляющие, но от этого только хуже — звенит в ушах. А изображение перед глазами тем временем будто бы расслаивается само собой — без всяких усилий и уж точно против ее воли. С ней уже случалось бродить во сне — лунатить — обычно так все и начиналось: она открывала глаза, начинала свой день, а потом — открывала их снова. А дальше — будто бы с глаз, как с объективов фотокамер, выпадала линза — темная или светлая — и являла тем самым реальность. Суть всегда была одна — реальность оказывалась диаметрально противоположным тому, что она видела. Ее глаза совершенно точно были открыты с самого начала — но никого, кто мог бы подтвердить это, рядом не было. Она помнит покидающее ее кожу тепло постели, помнит напряжение в каждой мышце, что помогала ее телу принять вертикальное положение. Помнит как веки скользили по глазам, открывая их — как это вообще возможно? Как сон может быть реальнее самой реальности? Может в этом и дело — в том, что в реальности обычно не чувствуешь каждую свою мышцу. Она косится на зеленое матовое окно, за которым совершенно точно есть тусклый, но все же — свет. Как и всегда — за окном есть свет, но вот проблема — не обращаешь обычно внимания как это — всегда. Сейчас изображение перед глазами — реально ровно настолько же, насколько и нереально. Надо бы почаще — внимание обращать на эту реальность. Чтобы запомнить хотя бы. С другого конца коридора скрипит дверь. — Доченька, что же там творится, — скрипит ей в тон старушка. Голос ее звучит далеко и, одновременно с этим, до невозможности близко. Неужели не сон — раз Клоринда не одна все это слышит. Грохот по стене, что разделяет комнату от коридора, заставляет вздрогнуть. Не такие уж прочные в этом доме стены, чтобы так с ними обращаться. Клоринда зачем-то тянется к дверной ручке — чтобы открыть — вдруг не заперто. Как только она к ней прикоснется — даже не нужно будет открывать глаза снова — с изображения, что она видит перед собой, тут же облезет краска. В нем начнут появляться дыры, выжженные пятна, сквозь которые можно будет увидеть реальность, пока иллюзия не истлеет до конца. И окажется, что она не покидала своей комнаты, максимум — поднялась с кровати, на смену мраку коридора придет свет из как всегда не зашторенного окна, а в руках у нее вместо дверной ручки окажется подушка — или изголовье кровати, за которое она решила ухватиться. Это все к тому, что и не такое бывало. И это почему-то походит на предательство — со стороны человека, от которого ожидаешь этого в последнюю очередь — самой себя. У Клоринды проблемы с доверием — к собственным мыслям, который скрывают что-то, к собственному восприятию, что устраивает фокусы, достойные театра Эпиклез, к зияющей пустоте в памяти, что вызывает ошибки в системе. Дотронуться хоть до чего-нибудь — чтобы наконец вырваться из этого морока, внести некоторую определенность в картину, что транслируется уставшему мозгу, — хочется просто нестерпимо, но в то же время — до ужаса пугает возможность того, что все это окажется дурным сном, и реальность, несомненно, обрушится прямо на голову. — Эй, что у вас там происходит, — глупая фраза, сказанная глупым голосом, хриплым, прерывистым, он отзывается болью в горле. Снизу гремит неясный стук, и Клоринда опускает взгляд. То стучит защелка двери, которую она приводит в движение своей же рукой — даже не замечая этого. А потом остается только этот стук, что звучит все громче и громче. Конечно, не открывается — заперто изнутри. Не проснулась, не затрещала по швам реальность, но грохот и крики за дверью — стихли совсем. Клоринда одергивает ладонь от дверной ручки, будто она — раскаленный металл. И все же — изменилось что-то еще. Она оглядывается на дверь, из которой только что высовывалась старушка — та закрыта наглухо. Она вдруг замечает собственные ноги — босые и до ужаса голые и думает: а что она в таком виде собралась делать? Разнимать драку любовников? Предупреждать совершение убийства? Усмирять обезумевшего соседа, что может забить и ее следом, если попадется под руку? Клоринда прикладывает ухо к двери, испещренной занозами, что так и жаждут чужой крови и плоти. Тишина, словно не было никакого невыносимого грохота ещё пару мгновений назад. Тишина, но такая, что в ней чувствуется присутствие — будто все в этой комнате замерли на местах, но все еще дышат. — Немедленно откройте дверь, — уже во много раз увереннее, отступает туман в голове. Все занозы с двери все же собирает кулак, и это наконец пробуждает ото сна. — Палата Жардинаж, — если все предыдущие ее слова звучали под толщей воды, то только что она вынырнула. Голос Клоринды ровен и тверд. Тишина за дверью все же сдается под тихим женским плачем. Клоринда оглядывается вокруг — вот она, реальность — теперь точно. И слышится страдальческий стон половиц, проворачивается ключ в замочной скважине, и открывается дверь. На лице у мужчины привычная насмешка — гримасой. Никакого хмеля и ярости во взгляде — наводит на мысль о том, что этот нечеловеческий шум все же приснился. Он ничего не говорит — смотрит, будто бы не понимает, кто и с какой целью только что выламывал его дверь. А смотрит он — потому что на пороге у него стоит уж точно не жандарм, перед которым нужно оправдываться. «А ты вообще кто такая будешь?» — немым вопросом. «Да ладно, ты же знаешь меня» — ответом. Он подпирает плечом дверной проем и скрещивает руки — почти с интересом. В открывшимся для взора пространстве становится видно молодую девушку, что сидит на полу спиной к двери, держась за голову. Ее черные волнистые волосы струятся по плечам и спине, что трясутся мелкой дрожью — картина художника, которому привиделась сирена. — Доброе утро, жандарм, — легко говорит сосед, не стирая со своего лица этой мерзкой гримасы — гордится будто бы совершенным. — Что ты с ней сделал? — со всей злостью, что в ней есть, бросает Клоринда. — И пальцем не тронул! Крику зато сколько, — смотрит на девушку почти укоризненно. Лишь самую малость хочется ему вмазать — на понятном ему языке разрешения конфликтов, чтобы уж точно дошло, но махать кулаками — не сильная ее сторона. И, взвесив все «за» и «против», Клоринда лишь отталкивает его в сторону и подбегает к девушке, помогая ей встать. Лицо ее — тот тип красоты, о котором в любую эпоху будут слагать стихи, писать песни и картины — нет ни кровоподтеков, ни ран — только прозрачные следы от слез, но даже они не могут испортить эту красоту. — Он мне ничего не сделал, все хорошо, — скачет ее голос, прежде чем Клоринда успевает что-то сказать, — просто немного повздорили. Я уйду. Уйду. Повздорили? — хочется спросить. И она вырывается из рук Клоринды все бормоча, что она не хочет создавать проблем, что зря она сюда пришла, что она виновата, виновна — в чем-то, известном одной ей — и сбегает из этого проклятого дома, громко стуча каблуками. И лучше бы ей действительно никогда сюда не возвращаться. Мужчина разводит руками: — Мне же тоже проблемы не нужны. Еще одного суда мне не выдержать. По-хорошему — вызвать бы его в Мермония, но вряд ли девушка явится туда в качестве пострадавшей, даже если он будет ждать ее там, даже если будет предъявлено обвинение. Значит, никакого наказания он не получит. Клоринда поджимает губы, уходя, бросает на мужчину взгляд, а потом еще один — у двери в свою комнату, как бы намекая, что вот она — всегда рядом — следит за ним. Свою задачу она выполнила, можно поставить мысленную галочку напротив — так ведь? Девушка была вызволена из этой комнаты целой и невредимой, никаких больше душераздирающих криков. — Знаешь, жандарм, заметил я кое-что на днях, — кидает ей в спину сосед, пока она не успела захлопнуть за собой дверь, — крайне занимательную вещь, — на лице у него коварный оскал. Начало ей уже не нравится. — Ну что там еще? — бесцветно. — Я посреди ночи услышал такой звук: как будто по полу этого самого коридора волочат что-то тяжелое. Примерно как мешок, — он делает вид, что достает воспоминания, спрятанные в глубинах памяти, — да, примерно так. А может — чье-то тело, — косит на нее свой взгляд. Конечно, ему-то, должно быть, этот звук хорошо знаком — звучит как убийство прямо в этом доме. Таким тоном рассказывают небылицы. Таким тоном злобно подшучивают, когда ты этого не ждёшь. Клоринда неприкрыто закатывает глаза и скрещивает руки на груди. — Можете сообщить об этом в дворец Мермония — желательно лично — уж поверьте, там вас с нетерпением будут ждать. — Так подожди, слушай дальше, — хмыкает он. Она разводит руками, мол, все равно. — Я приоткрыл дверь. Тихонько так, чтобы не услышали, и что я вижу, — он широко раскрывает глаза, нагнетая, — тебя, жандарм, вижу, — слух режет его сиплый прокуренный смех. У Клоринды, кажется, дергается какая-то мышца на лице, но она терпеливо ждет продолжения — даже становится интересно, каким будет следующий поворот этой дурной истории. Не собирается ли он обвинить ее в чем-то? — Это тебя тащили по полу, представляешь, — гортанный вдох, — люди в черном, — снова прыскает он, — думал, я сошел с ума. И пропасть в памяти завывает пустотой, льется прекрасными песнями сирен, что завлекают заблудившихся путников в море. Нет, это уже даже на события сна не похоже — она мотает головой, и голос пустоты замолкает — полный бред. Услышала бы она это еще пару мгновений назад — зашлось бы в тахикардии сердце, сбилось бы дыхание в панике, мысли захватила бы самая настоящая паранойя — несвязная, беспробудная. Прямо как беспамятные дни, в которые — от парящих в небе скатов, до подручных госпожи Навии, волочащих ее бессознанное тело по этому коридору — могло произойти все что угодно. Хочется устроить настоящий допрос, выведать все, что ему известно — чтобы найти пробелы в этой выдумке, разумеется, — удостовериться в этом. — Думаю, имидж любого жандарма от такого пострадает — если кто-то узнает об этом, конечно же. Может даже — и звание, — качает головой он. Совсем неважно — правда это или нет. Важно лишь то, что он поселил в ней сомнения — и тем самым заставил ее замолчать. И кто первый скажет слово — тот безоговорочно проиграл. Сосед, убедившись в том, что Клоринда поняла правила этой игры, гаденько улыбается и, с довольным видом, наконец захлопывает свою дверь.

***

Вот почему свет из мутного окна казался таким нереальным — на улицы Фонтейна вернулась привычная серость. Сыро от прошедшего ночью дождя, воздух — сумерские джунгли — влага в нем едва ли не оседает на одежде и волосах, собирается каплями конденсата в легких, что заставляет задыхаться. Сегодня город будто бы вспомнил, чем он является на самом деле. А ещё сегодня в город вернулся мсье Невиллет. Во дворце Мермония Клоринду встречает мелюзина — не ее — та, что дежурит в палате Ордали. Она подсказывает — судья и заместитель ушли на перерыв. Судья здесь? — спрашивает Клоринда, и мелюзина отвечает утвердительно, будто бы и не пропадал он никуда. И Клоринда решает не ждать их в кабинете — ей не сидится на месте — все еще не дают покоя отголоски забытого, незапомненного сна, что без конца являются причудливыми дежавю и рябью на поверхности реальности, подобно воде в ветреную погоду. День оставшийся — будто в перемотке. Найти судью, если его нет на рабочем месте, исключительно просто. До ближайшего места для курения идти долго — на территории дворца Мермония курить запрещено — чтобы мелюзинам (коих здесь насчитывается значительно больше, чем людей) не приходилось дышать ядовитым дымом. Мелюзины вообще умнее людей — не травят себя подобным. Как и ожидалось, в курилке просто невозможно — просто невыносимо. Едкий запах табака режет по рецепторам, и к горлу моментально подкатывает тошнота. Клоринда сглатывает вязкую слюну и вглядывается в серую дымку. Судья вместе с заместителем и впрямь стоят здесь, о чем-то разговаривая — оба хмурятся, от их сигарет тянутся струйки дыма. Лицо Невиллета расплывается — отнюдь не из за дыма — размазывается во все стороны, как пятна от мигреней перед глазами, а потом возвращается на свое место вновь. Он же, заметив Клоринду, что стремительно движется в их сторону, пытается было выпрямиться, встать ровнее, выкинуть к чертям эту сигарету, как пойманный с поличным подросток. Может, чтобы вернуть себе образ судьи, но осанка его и без этого — прямее некуда, а некурящих судей — в природе не существует. Поэтому — толку-то — он просто впечатывает недокуренную сигарету в пепельницу. Выражение его лица наконец перестает колебаться и двоиться, приобретая оттенки раздражения — подчинённые его разве что на дне моря не смогут достать. Первозданного, причем — насчет обычного не точно. Он в последний раз кивает заместителю, а потом, когда Клоринда останавливается рядом с ними: — Как твои дела? — вместо приветствия. Его пронзительный взгляд походит на взгляд мелюзин — прозрачный, нечеловеческий. — Да хорошо вроде, — недоуменно отвечает Клоринда. Он еще пару мгновений ищет что-то в ее лице — что может ее выдать. Глаза — черные дыры, открытое море. — Хорошо, — будто его в момент перестает это интересовать, если интересовало вообще, — что удалось выяснить? Теперь-то ей много что известно. Однако все так же интересно, где мсье Невиллет пропадал — такое бывает нечасто, если не сказать не бывает никогда. Спросить, может? Но это породит вопрос встречный — а где она пропадала сама? «Да так, всего лишь мое бессознанное тело таскали туда-сюда люди Навии — обычный понедельник — надеюсь твой прошел лучше». Конечно, она осмотрела свои руки и ноги, свою одежду и обувь, ощупала кожу головы, и ничего похожего на последствия волочения ее тела по полу — вроде ссадин и синяков — обнаружено не было. Да и с чего бы людям в черном похищать ее, или вообще, что ещё более странно, возвращать ее на место таким образом — Клоринда усмехается. Соседу не стоит растрачивать свой талант сочинения бездарных сюжетов впустую — может, получится из этого какое-нибудь паршивое бульварное чтиво. Вот почему Клоринда не спрашивает лишнего, а Невилетт, будто уловив ее настрой, поступает точно также — они тут, вообще-то, дело обсуждать собрались. — Может, отойдем? — Клоринда косится на других посетителей курилки — здесь могут отказаться не только служащие Мермония, здесь может оказаться буквально кто угодно — начиная от работников соседних магазинчиков и заканчивая случайными прохожими, — обсудим в кабинете. — Что же там, все настолько плохо? — усмехается заместитель. Видно настроен он не так категорично, как в их последнюю встречу. — Да. Настолько, — коротко и без тени улыбки, — слишком много ушей у здешних стен. Не очень-то хочется снова разбираться с журналистами. Заместитель, понимающе вскинув брови, затягивается в последний раз, тушит сигарету и зачем-то выходит вместе ними. Клоринде все равно — он, вроде как, тоже участвует в расследовании. Когда они приближаются к кабинету, Клоринда видит мелюзину — на этот раз ту, которая ее — с той, что дежурит у входа в кабинет. Она решила дождаться их здесь, стоило ей услышать про горький табачный дым, но, судя по ее выражению лица, она уже успела об этом пожалеть. Видно, в обществе людей ей куда приятнее — она и впрямь немного приободряется, стоит ей увидеть Клоринду. — Начну с начала, — говорит Клоринда, стоит двери за их спинами закрыться, — свидетель пока что один — бармен. Утверждает, что видел убийцу, описывает его внешность нездешней, предполагает, что уроженец Сумеру. О поиске оставшихся свидетелей — двоих, которые находились рядом с пострадавшим непосредственно в момент убийства — опубликовано объявление в газете. Пока тишина. Заместитель сразу же занимает кресло судьи — за рабочим столом, Клоринда как можно аккуратнее приземляется на диван — здешнее убранство скрипит чистотой и комфортом, слишком непривычно — но все же закидывает одну ногу на другую и устало откидывает голову назад, прикрывая глаза — спина тонет в мягких подушках. Слышно как Невиллет с мелюзиной звенят чайными приборами, как разливается чай по чашкам, как заместитель от него отказывается, как мелюзина пару раз смешно фыркает, потому что на руках и одежде судьи все еще остаются следы горького дыма. — А теперь, — она продолжает, не открывая глаз, и голову от этого немного кружит, — вскрытие показало, что смерть наступила в результате удушья, а не ножевого. На ноже был яд, что вызвал паралич дыхательной мускулатуры. И, как следствие, почти мгновенную смерть, — Клоринда все же поднимает голову, и это движение тут же откликается давящей болью в затылке. Заместитель играет жевалками, нервно перебирает пальцами, скребёт ногтем по колесику зажигалки. — Подожди, — тормозит ее Невиллет, и его брови сдвигаются как фрагменты аппликации, не оставляя за собой морщин даже мимических — что за яд? Мелюзина наконец ставит на столик чашки, что всю дорогу мотыляются на блюдцах. Невиллет, с изящностью настоящих аристократов, приземляется в кресло неподалеку. Но больше, все же, походит на жандарматонов с их механическими движениями — плавные в середине, но резкие в начале и в конце — красиво, но несколько металлически. — Сумерский. Из цветов глауциума, — поясняет она, — что-то вроде жёлтых маков. В Фонтейне не достать — только в виде таблеток для лечения болезней лёгких. Глаза Невиллета в несколько напущенном потрясении перекатываются в глазницах, подобно стеклянным глазам куклы, которую перевернули с ног на голову. — Невероятно, — задумчиво протягивает он, — как обычное средство от кашля может иметь такую высокую летальность? Клоринда берет в руки свою чашку, но чай в ней сложно назвать даже остывшим — скорее, горячим он никогда и не был. Поверхность его подернулась пленкой, как лужа бензина. Она косится на судью и мелюзину — те, как ни в чем не бывало, наслаждаются напитком. — Думаю, буквально все что угодно в большой дозировке способно убить. Скорее всего — разный способ синтеза. Клоринда все же пробует чай, невзирая на его внешний вид и прочие качества, шумно прихлебывая. — Это ещё не всё, — язык вяжет горечью, и Клоринда морщится, — жертва — простой рабочий с заводов — и вот здесь начинаются противоречия. Бармен признал в нем постоянного клиента, но хозяин, кажется, видит его впервые. Рабочий день на заводах длится десять часов, но, по словам жены — целых двенадцать. Она вообще не в курсе — что ее муж ежедневно пропадал невесть куда на два часа — говорит, что не в курсе. Выглядит убедительно. Вдова с ребенком, ещё бы ей не выглядеть убедительно. Клоринда втягивает воздух сквозь зубы. Заместитель мрачно хмыкает — не хочется, чтобы пострадавший оказался частью чего-то бóльшего. — Ах да, разумеется, — она всплескивает ладонями в жесте «приготовьтесь», — я проходила по соседям, и они говорят просто какие то удивительные вещи, — не удерживается от смешка, — я понимаю, что все слухи стоит делить на два, а то и на три, — вздох, — но такие совпадения… Что-то уж как-то много в этой истории совпадений — вперемешку с противоречиями. — В общем, опросила трёх. Все говорят, что с мужиком этим — Фабрисом, — не стоило им покидать курилку, там этот разговор звучал бы органичнее — слишком уж походит на обычные сплетни, — с ним сразу все было ясно. Что допрыгается он рано или поздно. И это почти цитата. — И что же он сделал? — Судя по рассказам, в чем-то участвовал, кому-то перешёл дорогу — никаких конкретных личностей. Либо это обычное додумывание, либо, — вздох, — нижний город держит нас за дураков. Невиллет фыркает, мол, действительно, к тому же: — Кому же нужно перейти дорогу, чтобы тебя так странно убили? Из всех слов он выбрал именно странно? Так уж и быть, Клоринда оглядывается по сторонам, будто бы кто-то может их подслушать: — Говорят, он что-то не поделил с Фатуи. Или они его не поделили, — пожимает плечами. Куда же без них. Какая история — и без Фатуи в ней? — Поэтому и убили в Фонтейне, а не внизу, — озаряет его лицо мысль, потому что догадка эта просится сама, — если это все — не выдумка, чтобы отвести подозрения от Спина ди Росула, разумеется. А вдруг небылица, рассказанная соседом — правда, и это все — попытка замедлить расследование? Вдруг в тот самый день люди в черном приложили ее головой настолько сильно — что это и стало причиной пробелов в памяти? — Точнее — чтобы увести жандармов подальше от Спина ди Росула — прямо в противоположную сторону, — он постукивает большими пальцами друг по другу, — будто в этом действительно есть необходимость. — Кстати об этом — она двигает челюстью из стороны в сторону, — ранение произвели изогнутым ножом. Понимаешь, что это значит? Невиллет опускает уголки губ, мол, неплохо. — Занимательно. И очень некстати, — он утыкается носом в ладони, сложенные в замок. Только участия Навии во всем этом не хватало. Да уж, таких убийств, совершенных в противостоянии крупных группировок — не в каждом детективном романе бывает — считается дурным тоном. А в реальности — тем более. Конечно, в реальности. Той самой, которая сегодня будто задумала играть с Клориндой в прятки, устраивать уморительные в своей глупости фокусы. — А что думает об этом госпожа Навия? — поднимает свой бездонный взгляд судья. — Сегодня собираюсь узнать, — вдыхает она, потому что нет больше смысла пытаться отсрочить неизбежное, — слышал про ее балы? Мне даже приглашение выслали, — усмехается она. Невиллет поднимает брови, улыбаясь: — Хотелось бы и мне получить приглашение, — мечтательно протягивает он, — но устраивать званые вечера в такое время необычно даже для Навии, — он невесело усмехается, — сказал бы, что не узнаю ее, но даже не могу вспомнить те времена, когда она была другой. — Не волнуйтесь, мсье Невиллет, — шутливо, — папина принцесса построила вокруг себя целую империю, — улыбка ослабевает, — впрочем, вооруженную до зубов, — снова возвращается, — думаю, она знает что делает. И приглашает она на свои балы не совсем обычных людей — тех, из которых информацию нельзя выбить. Или вырезать. Эти балы — единственный канал связи с верхним городом. — А ты что думаешь? Об этом ноже, — интересуется Клоринда. Невиллет прикусывает щеку: — Думаю, это вряд ли Спина ди Росула. Не похоже на них — скорее нож этот попал в руки нашего убийцы по воле случая. Если не брать во внимание странную причину смерти, убийство произошло в Фонтейне, у всех на виду — они не стали бы так рисковать. — Значит, ты думаешь на Фатуи, — подлавливает его Клоринда, будто бы они пытаются предугадать развязку постановки в театре, потягивая чай во время антракта. — Это первое, что приходит на ум, — пожимает плечами судья, — но эти два часа, в которые подстрадавший исчезал каждый день — могут все изменить. И нужно изучить прошлые дела — на предмет похожего способа убийства — вдруг обнаружится закономерность. Клоринда вздыхает, но понимающе кивает: перспектива погребения под папками с делами в ахиве ее совсем не радует, и она уже думает — кому эту задачу делегировать. Косится на мелюзину, но та, будто прочитав ее мысли, сразу качает головой. Они на некоторое время погружаются каждый в свои мысли, устремляя взгляд в никуда. А потом Клоринда, хмыкая в тишине: — Почему ты поручил расследования этого дела мне? Будто бы изначально знал, что тут что-то нечисто. Или факт того, что это дело расследует Клоринда — вдруг повлиял на него. Иначе это действительно было бы обычной пьяной поножовщиной, и ни журналисты, ни зрители не были бы им заинтересованы, а его расследование заняло бы от силы пару дней. Невиллет молчит, и каждая секунда тишины делает хуже — раздувает эту глупую мысль до масштабов вселенной — о том, что некоторые вещи ей не узнать никогда — потому что они скрыты от ее глаз, недоступны. Ведь это не книга, где главный герой непременно побеждает все существующее зло — здесь этому злу конца края не видно. Реальность же — вроде как, в которой никаких победителей нет, а если и есть, то цена этой победы — сомнительна. — Я не знаю, — наконец отвечает Невиллет, слишком просто и даже как-то растерянно, на его лице появляется тень сомнения, замешательства, — не могу сказать. Что-то вроде интуиции, наверное. — Ну вы только посмотрите, — отчего-то хохочет заместитель, о присутствии которого Клоринда уже успела забыть — а не потому ли, что со вскрытием не могли долго разобраться? — напоминает он, подсказывает, — потому что тут действительно что-то было нечисто. Клоринда вскидывает брови, мол, и правда. По крайней мере эта дыра в сюжете устранена. Понятно. Ни черта не понятно. Заместитель выгибает губы, и пару раз слишком уж многословно смотрит на судью — не может сказать что-то пока Клоринда здесь. Странно они себя ведут — будто поменялись местами. — Думаю, только ты сможешь найти убийцу так быстро. Суд через четыре дня, — безмятежно отпивает чай Невиллет. — Что? — Клоринда чуть ли не подскакивает на месте, — четыре дня? Над кем же этот суд будет? — непонимающе, неверяще. — Над убийцей, — тоном, будто Клоринда спрашивает вещи совсем очевидные, вроде тех, что обычно интересуют детей — почему небо голубое, а трава — зелёная. Клоринда оборачивается на заместителя в поисках поддержки, но тот лишь молча разводит руками, мол, ничего тут не поделать. Все в лучших традициях Фонтейна — расследование будет вестись прямо во время судебного процесса. Полная неразбериха, но народ веселит. — А если мы не найдем его до суда? — спрашивает Клоринда, совсем поникнув — повлияет это на ее почти безупречную раскрываемость не лучшим образом. Остатки чая в чашках становятся совсем отвратительными на вкус. Проходит время — погода за окном успевает нацепить на себя все оттенки мрачности и мерзости — для тех, кто сейчас находится на улице. Заместитель нервно мерит шагами комнату, что-то бормоча себе под нос. Невиллет за это время, кажется, даже ни разу не моргает. Ни одна мышца на его лице не меняет своего положения, его плечи не поднимаются в такт дыханию — застыл неподвижно. Настолько, что в один момент на его лицо приземляется невесть откуда взявшаяся муха — Клоринда следит за тем, как она перебирает своими тоненькими лапками по его коже, и почти может почувствовать их на своем лице, — на затылке от мерзости шевелятся волосы, и она просто не может понять — как можно это вытерпеть, как можно этого — не заметить? Начинает зудеть скула — как раз в том месте, где по лицу судьи проползает мерзкое насекомое, и Клоринда не выдерживает — скребет ее ногтями. А когда лапки насекомого ступают на поверхность его прозрачного глаза — это тоже не встречает никакой реакци. Ни рефлекторного моргания, в попытках избавиться от инородного тела, ни хотя бы движения зрачков — Клоринда издает что-то похожее на икание. Потому что это вызывает леденящий ужас, ведь что-то выглядит мертвым, но таковым это назвать нельзя — потому что оно будто бы никогда и не рождалось. Не бывает мертвых кукол со стеклянными глазами. От этого судья наконец просыпается, поворачивает голову на звук — и мухе ничего не остается, кроме как улететь. — Он найдется, — наконец говорит он, и слова эти — звучат неоспоримым фактом.