На своих местах

Клоринда думает — Пуассон расположен у черта на рогах не просто так. Он прячется за декорациями дикой природы, умело мимикирует под развалины, только чтобы скрыться от глаз посторонних — хотя откуда бы этим самым посторонним взяться в такой глуши? Поэтому приходится сначала — иначе и не сказать — пережить водный вокзал, на котором, хоть час пик давно прошел, толпа народу, сквозь которую не протолкнуться, которая утягивает подобно волнам, передвигается будто стайка мелких рыбок. Приходится сцепить свою ладонь с перепончатой лапой мелюзины, чтобы их ненароком не снесло в разные стороны противоположными течениями. Аквабус почти пуст — по этому пути почти никто не ездит — ведет он прямо в пропасть, к порту Ромарин. И сколько бы Клоринда ни вглядывалась в жаркие пески пустыни на противоположном берегу, кажущимся таким близким — ничего, хотя бы отдаленно напоминающего порт, там нет. Там вообще нет ни единой души — один песок. Странно это все. Странно, что линию провели именно по этому маршруту. И Клоринду все еще не отпускает наваждение из сна — или из воспоминаний прошлого. Она вглядывается в лица немногочисленных попутчиков, и каждое из них кажется ей знакомым. Она все думает, думает о мятом билете, найденном под окнами, когда вертит в руках билет новый, складывает его в самолетик, потом в журавлика, а потом расправляет, надеясь полностью разгладить заломы. В ее неясных — ложных — воспоминаниях народу в салоне куда больше. Настолько, что приходится цепляться за поручни да держать каждую мышцу тела в напряжении, чтобы давкой не выкинуло за борт. Это все к тому — что маршрут точно был другим. Когда аквабус все же выплевывает их на нужной станции, даже не останавливаясь, лишь сбавляя скорость, Клоринда полной грудью вдыхает воздух, который здесь, говорят, куда чище, чем в городе. Нос покалывает изнутри, болит в легких, потому что вдох слишком глубок — будто бы вода залилась в дыхательные пути. Еще один вздох, но в этот раз с некоторым разочарованием — потому что Клоринде не отличить здешний воздух от городского. День успевает просохнуть благодаря солнцу, что совсем скоро уже начнет клониться к горизонту. В высокой, все ещё немного влажной траве стрекочут кузнечики. Ко взмокшей шее и вискам мгновенно пристает ветер, что приносит с моря запах разлагающихся водорослей. Но даже это еще не все — ведь после до Пуассона приходится добираться по оврагам, ухабам и полному бездорожью на своих двух. Клоринда знает — наверняка есть другой путь. Добраться по воде, на лодке, было бы гораздо легче, но причал Пуассона разрушен временем, изрезан стальными каркасами судов, потерпевших крушение, что опасно торчат из воды, подобно костям мертвого животного или раскрытой пасти хищника. Может, судьба каждого судна, прибывающего в Пуассон — потерпеть крушение? Но, говоря о другом пути, Клоринда имеет в виду подземный — подводный даже. Наверняка Флев Сандр и Пуассон соединены между собой — пусть даже подтопленным тоннелем, да хоть паршивой трубой. Не будут же жители нижнего города проделывать такой путь, какой сейчас проделывают Клоринда с мелюзиной — Навия уж точно. Клоринда ступает на первую стальную ступеньку — и тут же чуть не подворачивает больную ногу. Мелюзине удается удержать ее тело в вертикальном положении, лестница издает опасный металлический гул, и они так и замирают, держась друг за друга. Тишина объемная, шепчущая — лишь биение собственного пульса в голове и неясное эхо из труб, что так походит на вздохи — совсем живые. Льющаяся отовсюду вода — звенит весенней капелью. Конечно, стоило им только ступить на перрон станции — они уже были замечены. Металл прогибается под шагами, а внизу из воды торчат останки мертвого корабля, поджидая каждого неместного, что только вздумает сюда сунуться. Чужаков здесь не любят, и Клоринда почти может слышать раздосадованные вздохи наблюдателей, что успевают идентифицировать ее как жандарма. Три стука в железную дверь — и звучат они как бацанье по пустому ведру. Тут же ее открывает человек в черном — будто все это время стоял за дверью неподвижно и только ждал, пока в нее постучат. Темные очки — преграда, мешающая прочесть движения глаз — слепое пятно в выражении лица. Это несколько его обесчеловечивает, отдаляет от человеческого вида, делает похожим на мека, у которого вместо глаз — черное стекло. Снова посещает чувство дежавю, будто бы Клоринда видела одного из них во сне — или пару дней назад. — Вас велено не впускать, — выдает он бескомпромиссно после этой немой паузы. — Это что ещё значит? — говорит Клоринда, опешив, но решительности своей не теряя — только не после пути, что они проделали, чтобы попасть сюда. — Значит, что демуазель Навия сказала, что для вас вход сюда закрыт, — повторяет он медленнее и чётче, чтобы дошло — едва заметное раздражение. Ну что же, значит не судьба. Осталось лишь помахать на прощание, с улыбкой пожелать хорошего дня и, прихватив с собой мелюзину, уйти восвояси. Если бы. Принцесса забаррикадировались в башне. В сточной трубе, если исходить из их реалий. — Послушайте, я наношу визит не с целью дружеских посиделок, — разводит руками Клоринда, — госпожа Навия может располагать важной для следствия информацией. Для чего же они пришли сюда — если вечером у Навии будет бал, прямо в Фонтейне. Если Дебор отель — место сего торжества — находится в одном из самых безопасных районов, добраться до которого не составит никакого труда. Конечно, атмосфера, царящая на званом вечере, никак не способствует получению достоверной информации. Разумеется, это не совсем допрос. Вернее — совсем не допрос. Потому что Клоринда не будет его устраивать, а Навия не будет в нем участвовать. Всего лишь хочется дать ей возможность сказать то, что она знает — пока ее не вызвали на допрос настоящий. Мужчина тем временем непреклонно складывает руки на груди, мол, ни капли не убедительно. Мелюзина зачем-то треплет Клоринду за рукав, чтобы та придвинулась ближе. Приходится наклониться, не сводя взгляда с человека в черном. — Кровью пахнет, — шепчет морское создание одними губами, и Клоринда слова эти не слышит, но чувствует, — Фабриса этого. Ее брови все же непроизвольно дергаются — наверняка не остается незамеченным для человека в черном. Клоринда медленно возвращается в свое прежнее положение. Теперь ей просто необходимо туда попасть, она почти готова снести мужчину со своего пути. — Я могу уйти. Но ведь тогда вместо меня придет другой жандарм, — произносит Клоринда, будто бы думает вслух, не зная, как решить проблему — самой не разобраться. Внутри нее все ликует — волнующее чувство перед шагом в пропасть. Человек в черном неопределенно двигает ртом. Взвешивает все «за» и «против». Свет фонаря над ними на мгновение не гаснет, но становится на полтона тусклее, заставляя все тени выглядеть несколько неестественно. — Ладно, — дверь издает металлический лязг, похожий на вскрик, когда мужчина толкает ее вперед, открывая шире. — Только мелюзина останется здесь, — добавляет он. Это было просто. Конечно, если в его мозгу есть хоть одна извилина — он понимает что означает интерес жандармов к этому месту. Впрочем, интерес следствия к Пуассону и без этого обеспечен — запах крови жертвы, здесь — но об этом пока никто знать не должен. — Без проблем, — слишком быстро соглашается Клоринда. Даже мелюзина не высказывает никаких возражений. Когда они попадают в темные коридоры, пахнущие отсыревшим деревом, вся ее решимость несколько притупляется. Это напоминает странный сон, который Клоринда никак не может вспомнить — он так и остается призрачным смехом, что эхом отражается от стен, запахом духов, который застревает в носу, вызывая тошноту. Впрочем, смех этот вскоре обретает форму и действительное звучание. И происходит это в тот момент, когда они заходят в просторную залу — изнутри это помещение выглядит больше, чем снаружи. Сизый дым, плавающий в воздухе, замутняет комнату, припыляет наследие некогда влиятельной семьи. Навия ослепительно улыбается, смеётся о чем-то. В длинном мундштуке, зажатым меж ее пальцев, тлеет сигарета — Клоринде казалось, что такие вещи существуют только на кинолентах, которые смотрят только ради красивой картинки, потому что если попытаться вникнуть в сюжет — можно сойти с ума. По обе стороны от нее сидят две подружки, соприкасаются их руки, юбки их платьев — они являются лишь пародией на те, что носят дамы Фонтейна. Не попыткой подражать, но насмешкой — потому что имеет собственный шарм — фатин и шелк, полосы и сетка. Клоринда в моде ничего не смыслит, но, хоть взгляд и спотыкается о некоторые детали, выглядит гармонично — в своей дисгармонии. Похоже на сценические костюмы, в которые наряжается местная актерская труппа. Девушки сидят, обратив лица к своей госпоже — тянутся как лютики к солнцу. К Навии вообще все живое — тянется, как к свету. К Навии тянется все живое и, наверное, немного даже и мертвое — в надежде получить хоть каплю тепла, научиться у нее этой живости. И это заметно в ее взгляде — что с мертвым ей будто бы приходится встречаться ежедневно, сталкиваться. Оно становится ее неотъемлемой частью, но не поглощает полностью — потому что ей нужно оставаться между. Как только ее взгляд оказывается на Клоринде, улыбка сразу меркнет. В ее глазах, как в калейдоскопах, мелькают эмоции самые разные: от — почему-то — страха, до — почему-то — сожаления. Вдох застревает в горле, рука тянется к сердцу, кольца на пальцах цокают о пластиковый жемчуг на шее. Когда калейдоскоп потухает, она поднимает брови и, вытянув руку, тычет пальцем на Клоринду — на самом деле на человека в черном за ее спиной. Подружки оборачиваются вслед за ее рукой. — Я же сказала, — и она драматично падает на мягкие подушки, как подстреленная птица — убила. Сигарета, впрочем, предусмотрительно приземляется в пепельницу, звякая о стекло мундштуком. Досадно, когда твои распоряжения не выполняют. — Кажется, с приглашением я погорячилась, — говорит она нервно, — это не тебе. Наверное, случайно отправили, — пальцы застревают в золотых волнах волос, бегающий взгляд. Странная, очень странная реплика. Так это Навия поторопилась отправить приглашение, или оно должно было прийти другому человеку — просто случайно попало к Клоринде? В любом случае, в приглашении было написано ее имя. Подружки, наверняка зная это, украдкой хихикают и легко тормошат Навию — она одергивает от них руки. Они поглядывают на Клоринду, что так и застыла у входа в зал — с насмешливым блеском в глазах. — Демуазель так себя ведёт из-за вашей выходки в среду, жандарм, — громко шепчет одна из подруг, прикрывая густо накрашенные губы ладонью, — зря вы сюда пришли. Навия, не поднимаясь, вслепую бьёт ладонью в сторону подружки — попадает по пышной юбке, и удар этот звучит слишком мягко. Без сомнений — зря. — Я абсолютно не понимаю о чем вы, — медленно, но твердо говорит Клоринда, и это абсолютная правда, — я тут по делу. — Конечно, не понимаешь, — поднимается Навия нехотя, — иногда я тебе немного завидую, — говорит почему-то, и в ее голосе звучит усталость, — твоей этой способности притворяться, что все хорошо. Клоринда хмурится в непонимании, а потом — вскидывает бровями. Ну какая же из нее актриса, когда каждая эмоция находит свое отражение у нее на лице. Да и разве важно это сейчас — внутри все начинает закипать от раздражения. — Я здесь чтобы поговорить, — повторяет Клоринда несколько устало, уже в который раз, — без посторонних. Человек в черном, наконец смекнув, мгновенно ретируется из залы. Лицо Навии принимает самое язвительное выражение, на которое только способны его мимические мышцы. Поговорить. Наверное, она ожидает хотя бы извинений: — Они никуда не уйдут, — имеет в виду подружек, — говори в их присутствии, — почти можно услышать, как потрескивает в тишине сигарета, когда она затягивается. Клоринда цокает едва слышно — так, чтобы это не дошло до чужих ушей. Плохо. Значит говорить Навия и не собирается. — Это об убийстве. Подружки тут же сворачивают на нее свои головы, и их кудри упруго подпрыгивают: — Убийстве? — звучат их голоса двойным эхом. — Каком таком? — С интересом протягивает, Навия, прищурившись. — В баре наверху, пару дней назад, — пожимает плечами Клоринда, будто так — мелочи все это — и позволяет себе скучающе пройтись по зале. Иронично, притворяется из них двоих только Навия — Клоринда не верит в ее неведение. Рассчитывать на честность не приходится — потому что, судя по всему, она сама это и без того призрачное доверие нарушила. Из ее рта почти выливаются пропитанные ядом горькие извинения — потому что неведомо за что. Просто чтобы на тебя перестали злиться без причины. В общем, этот пустой разговор продолжается только потому, что Клоринда не может уйти отсюда с пустыми руками. С пустым листом в отчете и никуда не девшимся слепым пятном в следствии — если быть точнее. — И? — Следит Навия взглядом за передвижениями Клоринды по комнате. — И, — поднимает брови Клоринда, останавливаясь, — правда, я думаю, даже ты в курсе последних новостей, что печатают в газетах. А еще этот разговор продолжается, потому что Клоринда следит за реакциями на свои слова. Наверное, это можно назвать привычкой, профдеформацией, от которой не избавиться никогда. Впрочем, Навия будто бы это понимает, и поэтому даже не старается — каждый ее ответ до жути переигран — взять, к примеру, ее поведение в самом начале. Каждое ее действие — будто насмешка над Клориндой, но слова мелюзины о запахе крови лезут на лицо коварной улыбкой, что тут же грозится превратиться в страшную гримасу, раздирают горло рвущимся наружу победным смехом. Приходится приложить усилия, чтобы его подавить — глубокий вдох — ещё рано. А на лице Навии эта улыбка наконец включается — Клоринда этого не видит, потому что слишком увлечена изучением здешних стен, но слышит в ее голосе. — Желтушники проклятые, — слишком веселым, даже игривым тоном. Кажется, Клоринда тоже говорила что-то подобное на днях, — ну и что же там пишут? На стене висит портрет старика Калласа — вид его как всегда суров — сжатая челюсть и напряжённые брови. Черты лица, присущие всем отцам. Разводы масляной краски блестят золотом в недостатке освещения — картину запрятали в самый дальний угол. — Пишут, что убили ножом, как у Спина ди Росула, — говорит одна из подружек. Клоринда никак не может оторваться от портрета — с какой стороны не посмотри, глаза будут глядеть прямо тебе в душу. Воспоминания о той дуэли давно залиты, засыпаны и, наконец, выветрены — но этот взгляд их освежает. Воспоминания о прежней жизни — о прошлой. Такие, которые не ассоциируются у Клоринды с самой собой. Подобные картины называют проклятыми. Изображенных на них людей ждет преждевременная смерть. Дома, стены которых они украшают, ждет пожар и разорение. Лицо Калласа было серым, как у мертвеца, несмотря на то, что он стоял на ногах, держал в своих серых руках меч. На их фоне собственные руки казались розовыми — руки Клоринды, представить только. Хотя, в то время в ней было куда больше жизни. Точно было. Судебные дуэлянты не сражаются на поражение — таковы уж законы Фонтейна. В большинстве случаев, даже если осужденный ранен, врачи всеми силами стараются спасти его жизнь. — Так прямо и пишут? — притворно охает Навия, — неужто это правда, — смотрит на Клоринду, — правда? Но убило Калласа только то, что в своих мыслях он уже давно был мертв. Клоринда невесело усмехается, наконец вырываясь из омута, в который ее так и норовит затянуть проклятый портрет, и оборачивается на Навию. — Ты мне скажи. Правда? И ответом ей — тишина. Впрочем, через мгновение все трое взрываются смехом — и Клоринда даже вздрагивает от столь громкого звука — в смехе этом настолько много живого, что аж становится жутко. Как звон колокольчиков, звон монет о серебряный поднос — смех дам высшего общества — но диссонансно пищащий, местами визгливый, что добавляет ему пугающей живости. — Извини, дорогая, — Навия аккуратно промакивает выступившие в уголках глаз слезы, чтобы не испортить макияж, — ты так серьезно это сказала. «Ты мне скажи», — повторяет она, и подруги снова заливаются смехом. Как и ожидалось — серьезных разговоров не выйдет. Сейчас следует сказать, что следствие обо всем знает. Что прямо здесь есть следы крови пострадавшего, а значит, здесь мог быть убийца, его одежда или его нож. Что они знают, как выглядит преступник, что он совершенно точно принадлежит Спина ди Росула — и тому есть доказательства. И от Навии только лишь требуется рассказать известную ей информацию о местоположении преступника. Так Клоринда поступила бы, если бы они были на допросе. Так следует вести разговоры с теми, кто не видит в лице следствия авторитета. — Ладно, — опускает голову Клоринда, — что ты насчёт этого думаешь? Насчёт того, что Спина ди Росула убивают самих себя, так ещё и на территории Фонтейна? — Может, она не в том положении, чтобы вести себя как на допросе, но удержаться от этого не может. Лицо Навии становится вмиг серьезным, и подружки замолкают. — Да мне дела нет до того, что происходит наверху, — говорит она, широко раскрывая глаза и показывая верхний ряд зубов, предупреждающе почти скалясь. Клоринда улыбается умилительно. Первая часть вопроса остаётся без внимания. С другой стороны — этот факт имел бы хоть какой-то вес, если бы это была не Навия. — До тех пор, пока речь не идет о балах, так? Кстати говоря, с удовольствием приду на сегодняшний. — Только не это, — гудит подружка, — госпожа, она же распугает всех гостей. Она действительно это сказала? — На это и расчет, дорогая, — вздыхает Навия, гладя ее по плечу. Это что ещё значит? — Так уж и быть, только, пожалуйста, давай не как в прошлый раз, — обращается к Клоринде. Но облегчение в голосе с переходом на другую тему можно едва ли не услышать. И разом стало неважно и приглашение (которое, вообще-то, никогда не должно было дойти до адресата), и все провинности Клоринды. Упорядоченный процесс в море хаоса — разница наконец нашлась.

***

Клоринда чувствует себя не в своей тарелке: вокруг дамы в платьях — уже по-настоящему неприлично дорогих — и джентльмены во фраках. Гости обходят ее, как предмет мебели, невесть откуда взявшийся посреди зала торшер — не понимают, откуда здесь взяться жандарму. Появляющиеся и исчезающие эмоции на лице Навии завораживают: они, пересекаются, накладываются друг на друга — все же, играть так — настоящее мастерство. Ей искусно удается поддерживать диалоги, незаметно вливаться в них, а потом также незаметно исчезать, чтобы гости не скучали. Сдержанная улыбка, но в каждом предложении припрятана колкость или косой взгляд — заметно для всех, читается легко, ведь в этом и суть хорошей игры — быть понятной для каждого зрителя. А всем лишь легче думать, что странные жесты им только кажутся, что считывают они их неправильно, обманывать самих себя. Хотя, в случае с людьми высшего общества, это, скорее, полное осознание и принятие — все их улыбки и взгляды и без того пропитаны ядом. Позади уже добрая половина вечера, но Клоринда так и не заметила здесь ни знакомых лиц, ни хотя бы подозрительных. Гости не признали в ней такого же как они — гостя, будто бы она здесь декорация, оберег, если угодно. Они уже отплясали два танца, их лица раскраснелись, а воздух в помещении стал душным. Навия ни разу не втянула ее ни в один диалог. Зачем, спрашивается, она здесь? Мимо нее, уже по меньшей мере десятый раз за вечер, как корабль в ночи проплывает блестящий поднос с бокалами — в них маняще лопаются пузырьки шампанского. Она притягивается к нему всем телом, как к магниту, и, наконец, выцепляет один фужер. — Так-так, — берется буквально из ниоткуда Навия, встревая между Клориндой и бокалом, забирая последний из ее рук. Блестающий всеми мыслимыми и немыслимыми цветами корабль безвозвратно удаляется от них. Клоринда печально смотрит ему вслед, будто на этом корабле уплывает как минимум любовь всей ее жизни — и никогда больше им не встретиться. — Мне не нужно, чтобы ты снова использовала плафоны в качестве мишеней, — обезоруженно поднимает она свободную руку. Как она сказала? — Серьезно не помнишь, — теперь Навия без тени шутки на лице вглядывается в ее глаза. Как же она не догадалась. В ушах из-за этого гремит безобразный оркестр: у скрипок с уродливым звуком рвутся струны, хор — все до одного певца — срывают свои некогда прекрасные голоса, расстраиваются контрабасы и арфы. Дирижер сходит с ума, мечется в оркестровой яме, пока, наконец, не ломает обе свои руки. Клоринда вырывает пистолет из кобуры одним движением — руками будто не своими — и вся эта какофония замолкает, хор задерживает дыхание. Навия только успевает отгородить ее от зала: — Господи-боже, — на усталом выдохе шепчет она, оглядываясь назад. Ну нельзя же так. Пальцы не слушаются, но мышечная память оказывается сильнее. Клоринда открывает барабан — не насчитывается четырех пуль. Хор выдыхает в последний раз, и выдох этот напоминает звук органа. У нее даже, кажется, подкашиваются ноги. Стоит ли говорить о том, что количество пуль в служебном оружии меняется обычно только в совсем уж крайних случаях — вроде тех, когда преступник пытается скрыться места преступления. Она чувствует, как один за другим просыпаются нейроны в мозге, как эти импульсы прокладывают путь к забытому воспоминанию — и в последнюю очередь хочется, чтобы они достигли своей конечной точки. Мысли хаотичные, похожие на радио, на надоедливый мотив, застрявший в голове, лавиной перекрывают путь в сознание. Только бы не узнало сознание. Иначе она сойдет с ума, прямо как несуществующий дирижер в несуществующем оркестре. Все потом, когда придет время — потому что в некоторых вещах она не может признаться даже самой себе. Клоринда оглядывает здешние люстры — целы и невредимы, все лампы одинаковой формы, излучают одинаковой интенсивности свет. — Это произошло не здесь? — спрашивает Клоринда рассеяно. Она жандарм — ей можно задавать глупые вопросы — пусть даже и про саму себя. Иногда она просто не может эти вопросы не задавать. Навия вдруг громко смеётся: — Думаешь, если бы ты учинила такое наверху, тебе бы позволили расспрашивать людей об убийстве, так еще и носить эти цацки? — Она подбородком кивает на переливающиеся в искусственном свете радугой эполеты. Надо же, ещё одна угроза ее званию — громовыми раскатами внутри. А до суда времени мало, совсем мало. — А твои люди в черном случайно не тащили меня до дома — по земле? — говорит как неудачную шутку, заведомо не смешную — так звучит ее голос. Признание в собственной убогости из невозможности быть в неведении. Навия хмыкает в притворном оскорблении: — Вообще-то, доставили в целости и сохранности, — выражение ее лица становится серьезнее, — без единой царапины. Так? Действительно без единой царапины. Клоринда кивает самой себе. А после этого все же решает заглянуть в этот уголок своей памяти — одним глазком, только чтобы увидеть самое основное. Дано. Есть Жандарм — не Клоринда. В Фонтейне их вообще бесчисленное множество, это мог бы быть кто-то другой. Лучше будет назвать его подозреваемым. Так вот, подозреваемый открывает стрельбу на званом вечере в Пуассоне — исходя из показаний одного из свидетелей — по лампам. Когда звучат первые выстрелы, членам Спина ди Росула удается обезвредить подозреваемого. Информация о пострадавших неизвестна. Агрессивное поведение подозреваемого и нарушения координации указывают на состояние алкогольного опьянения. О нем так же свидетельствуют провалы в памяти подозреваемого — он утверждает, что не помнит событий ни того дня, ни нескольких предыдущих. Но только от одного дано ее бросает в жар. Не получается абстрагироваться от собственного Я, притвориться, что все это сделал кто-то другой, заменить переменную для решения. Изображение перед глазами искажает горячая волна, как воздух над костром. Воспоминания не ее — это не могут быть ее воспоминания — но откуда они тогда в ее голове? Звуки выстрелов, звук битого стекла, испуганные крики. Непривычно привычная, другими словами, неестественная легкость в теле, легкость в руках, держащих пистолет, будто он сделан из пластика, детская игрушка — совсем как во сне. Клоринда вдыхает полные лёгкие воздуха, но в нем нет кислорода — только сгоревший углекислый газ, что липнет к гортани. На улицу — срочно подышать. Холодный уличный воздух бьёт в лицо, но, сколько его ни вдыхай, легче не станет. Все равно что пытаться утолить жажду после пьяной ночи водой — тошнота в итоге. На лёгких установлен стопор, что мешает вдохнуть полной грудью, не даёт кислороду поступить в альвеолы. Следом зачем-то выходит одна из подружек Навии. Глаза ее в темноте поблескивают как лезвие ножа, за ней тянется сладкий дым, от которого хочется блевать до тех пор, пока из головы не выйдет все, о чем Клоринде хотелось бы забыть. — Вспомнила? — спрашивает, казалось бы, безынтересно. Взгляд ее ползет по шее Клоринды мерзкой сороконожкой. «Тебя-то это как касается?» — хочется вспылить. Клоринда разворачивается слишком резко и рывком подходит ближе — не знает пока, что хочет сделать. Сворачивать чужие шеи в ее планы не входило — но руки так чешутся, а вокруг — так заманчиво — ни души. Девушка в ответ на это резкое движение оступается назад, громко цокает каблуком по каменной кладке. Глаза ее — блеск стекляшек в темноте, выдаваемых за фианиты — усмехается. Диапазон доступных ей эмоций не так широк, сложно понять что именно она хочет выразить. Есть в ней что-то, чего нет у Навии — или то, что в ней непросто заметить. У нее светлые волосы, тот же рост, то же телосложение — и у второй подруги тоже. Видно, впрочем, как сквозь блондинистые волосы пробивается естественный цвет — темный, как под глазами остаются хлопья туши, опавшей с ресниц. Каждому хорошему актеру нужен дублер — а то и два — но чтобы не перестараться. С лица подруги вдруг пропадает улыбка. — Не вспомнила, — вздыхает она, отводя взгляд в сторону, — не захотела. Зря ты так — потом сложнее будет. Клоринда не понимает: — Сложнее что? — Думаешь, что сейчас не время. А когда оно будет? — подружка смотрит, будто и впрямь ждет ответа. Бред полный — думает Клоринда — поток сознания, никакой смысловой нагрузки в ее словах. Пыль в глаза, попытка провести за нос — с какой целью? Бесспорно, Навия легко может этим воспользоваться — тем, что ей, на самом деле, известно куда больше, чем Клоринде. Теперь они, как и в случае с соседом, держатся за противоположные края веревки, перекинутой через блок, и стоит ей надорваться в любой точке — в пропасть упадут оба. И тут замечает за спиной подружки — что-то в дверном косяке.. Темное пятно, что находится там уже давно — уж точно было там до того, как они обе сюда пришли, но то, чего здесь быть не должно. Подружка медленно поворачивается в направление взгляда Клоринды и охает — прикрывает рот своими красивыми ладонями, таращит глаза. Клоринда, прищуриваясь, подходит ближе — да что же это такое — она не может понять. Что в этом пятне такого страшного? Нож. Изогнутый, как у Спина ди Росула. Рассекает лакированное дерево, как человеческую плоть. И судя по реакции подружки — быть его здесь уж точно не должно.