На своих местах

Этот день не задаётся с самого начала. Главным образом потому, что он является продолжением дня предыдущего — того самого, в который на территории Дебор отеля был обнаружен нож. Кровь намертво въелась в его деревянную рукоятку — невозможно смыть полностью, даже если постараться — всегда остаются следы, которые не увидеть невооруженным глазом. Дебор отель нарекают местом преступления, но еще не относят к делу об убийстве, Клоринда уверена — это лишь вопрос времени. Во второй раз день не задается, когда утром объявляется один из свидетелей — тех самых, которым удалось узреть убийство собственными глазами — похоже, есть все же толк от этих газетчиков. Знак хороший, но Клоринда была бы рада этому факту куда больше, если бы ей удалось вздремнуть хотя бы пару часов. Гости званого вечера молчат, не отвечают на вопросы из принципа — даже когда на место прибывает следственная группа. Их лица корчатся от недовольства — они жалеют о том, что сразу же не прислушались к чутью, говорящему им уносить ноги с вечера, если на него приглашен жандарм. — Было немного обидно, когда меня не впустили, — мелюзина находит Клоринду, зависшую у кофемашины в отделе Жестьон — и почему они есть только здесь? Жестьон в целом выглядит уютнее и теплее. Клоринда устало фыркает: — Не волнуйся, ничего интересного ты не пропустила. — Ничего интересного? Это так теперь улики называются? — Это было абсолютной случайностью, от меня и моих усилий, к сожалению, никак не зависящей. — Да конечно, случайностью. Настолько, что этот нож обнаружила ты. Эта мысль уже приходила Клоринде в голову — ей она по неясной причине не нравится. Настолько, что хочется делать все что угодно, чтобы о ней не думать. — Чисто технически — первой его обнаружила, — Клоринда щелкает пальцами, пытаясь вспомнить имя подружки Навии, но к своему сожалению понимает, что никогда его и не знала, — не я. — И что, прямо тот самый? Клоринда вздыхает. И, если честно, хочется вообще ни о чем не думать. Не иметь никакого мнения, не приходить ни к каким выводам, чтобы не было никакой информации, которой она могла бы поделиться. Клоринда не отвечает, потупляя взгляд на кряхтящую из последних сил кофемашину — говорить она сегодня не в настроении. Иными словами — она не отказалась бы от внепланового отпуска. — Ну я, в общем-то, тоже зря времени не теряла, — мелюзина невозмутимо стряхивает невидимые пылинки с папки, возникшей в ее лапах, перед тем как протянуть ее Клоринде, — ходила на заводы, донимала сослуживцев Фабриса, — поясняет она. Клоринда все же поднимает нехотя взгляд — как обиженный ребенок, которому вдруг показали сладости. Кофемашина внезапно глохнет. Клоринда тупо заглядывает в чашку и слабо вздыхает, обнаруживая, что ее пыхтений хватило лишь на полчашки. Все равно бодрость в этом напитке принесет вовсе не кофеин, а его температура, что непременно обожжет язык и горло. Не остается ничего, кроме как сделать это, и возвращаться уже в родной Жардинаж — где только голые стены и металлические столы со стульями. — Однако, ничего интересного там нет, — продолжает морское создание, поспевая за Клориндой, — никаких конфликтов ни с начальством, ни с коллегами, впрочем, как и приятельских отношений. Какой-то неудачный вчера был день. Когда они заходят в допросную, свидетель встает со своего места, приветствуя их. В открывшуюся громкую тишину мелюзина оборачивается на Клоринду, что почему-то стоит за ее спиной, хотя обычно — наоборот. В прозрачных глазах немой вопрос — здесь должны быть ее слова. Клоринда же мысленно молится всем существующим богам, чтобы мелюзина поняла ее без слов. Последняя смотрит то на жандарма, то на свидетеля. — Здравствуйте, — говорит наконец мелюзина своим скрежещущим голосом, и представляет себя и Клоринду, — мы зададим вам несколько вопросов. Мужчина, спустя короткое мгновение, едва заметно вскидывает брови, но садится на свое место, опираясь локтями о стол — они садятся напротив него. По его усам Клоринда узнает в нем одного из свидетелей — того самого, что скрылся с места, если верить словам бармена. Клоринда прикрывает глаза. Мелюзина с этим справится — с тем, что допрашиваемый, вероятно, не воспринимает ее всерьез. Она берет ручку и открывает протокол — потому что задачи их меняются местами — и принимается записывать вопросы и ответы. — Итак, — продолжает скрипеть мелюзина, — что же вас привело в бар? Во сколько вы туда пришли? — Ну знаете последний рабочий день, — хмыкает он, — я заканчиваю в семь, так что, думаю, я был там в семь двадцать. — Где вы работаете? — На заводах, — и когда он называет адрес, это не оказывается местом работы Фабриса. — В Фонтейне живете? — Да, тут неподалеку, пара кварталов отсюда. — Вы пришли в бар в одиночестве? — С коллегой. Он ушел незадолго до того, как все это началось. — Во сколько он ушел? — Может, в восемь тридцать. Пару стаканчиков пропустил — и домой. — Что пили? — Пиво. Потом я один — вино. Клоринда многозначительно выгибает рот. Едва ли можно назвать достойным завершением недели. — Расскажите, что там произошло. — Ну, началось с того, что я вышел на улицу — хотел покурить, перед тем, как собираться домой. Слева от двери курил мужчина. Справа — двое, о чем-то беседовали. В их руках я сигарет не заметил, так что направился влево — потому что у меня сигарет тоже не было. В общем, меня угостили. Эти двое разговаривали о чем-то — я внимания особого на них не обращал. Как вдруг — звук такой, будто кого-то под дых ударили. Поворачиваюсь — один уже вниз сползает, а второй удирает. Я сначала не понял, что он прямо ранен — вмиг протрезвел. Уже потом, спустя эти секунды, как-то запоздало попытался за этим погнаться, но бессмысленно это было. — Так. В какое время это примерно произошло? — Не смогу ответить. Знаете, когда выпьешь, кажется, что прошло полчаса, а на деле — уже два. Клоринда знает. Особенно если пытаться совместить несовместимое. — Я понимаю. Но все же, как вы думаете, во сколько это произошло? — Не знаю, может, где-то в девять. — Хорошо. Вы были знакомы с убитым? Встречали его ранее? — Думаю, нет. В том смысле, что может быть и встречал, но мы не общались. — А убийца вам был знаком? — Таких людей страшно знать даже в качестве знакомых. Нет, я его не знаю. Мелюзина булькающе усмехается: — Что же в нем такого страшного? Помимо того, что он совершил, конечно же. Можете описать его? Мужчина кивает: — Волосы темные, короткие. Нос проколот. Телосложения спортивного. Выглядит как опасный тип. Ну знаете, такой, на которого не так посмотреть — и он уже твою шею пытается свернуть. Клоринда ведет головой, и мужчина, уловив это движение краем глаза, бегло смотрит на нее. Кажется, это первый раз, когда он это делает — с тех пор, как они зашли в допросную. Не нравится ей то, как уверенно он держится — его ответы открыты и прозрачны, даже на вопросы мелюзины, а не человека. Этот допрос — уж точно не первый на его памяти. —Интересно. Доводилось с такими общаться? — Да не то чтобы. Я подумал сначала, что он боец какой-нибудь — ну знаете, как во Флев Сандр в этих боях без правил. Я ходил пару раз — в качестве зрителя, конечно. Не мое. — Хорошо. Может, было в нем что-то необычное? — Кроме кольца в носу и того, что он похож на головореза? — Он задумывается, — наверное, больше ничего. — Что там было со светом? Вы хорошо видели их лица? — Да, было достаточно светло. Ну, в девять часов уже горят фонари. А Клоринда думает, что он ошибается ни много ни мало хотя бы на час — хозяин бара и его жена уже спали. Настолько глубоко, что вся эта суматоха даже не сразу их разбудила. — Хорошо, — бессмысленно допытываться до пьяных воспоминаний, которые искажают ход времени и его хронологию. Важно вот что — свидетель не сказал ни слова про нездешнюю наружность убийцы. Тишина. Клоринда постукивает ручкой по странице. Внезапно мужчина хмыкает: — Шрам у этого головореза, по-моему, под глазом был, но я могу ошибаться. Странный такой, на жабру похожий. Точно был, — он щелкает пальцами, — он посмотрел на меня, когда я вышел — в глаза. Просто отпечаталось в памяти. С другой стороны, он видел момент убийства — своими глазами. Описание подозреваемого, которое он предоставил, походит на собирательный образ не сумерского головореза, а бывшего заключенного — тоже головореза, разумеется. — Хорошо. А откуда он — убийца — собственно, появился? Вы видели его в баре в тот день? — Не знаю даже. Внешность у него приметная, наверное, можно было заметить. Но, что его там не было, говорить не буду. Когда я вышел, он уже был на улице. — Кто-нибудь входил или выходил из двери бара, пока вы были на улице? — Кажется, нет. — Люди на улице? Прохожие? — Были, но дальше по улице. Там довольно безлюдное место — ну, вы знаете, наверное. Особенно в такое, достаточно поздное время. — Хорошо. Сколько времени подозреваемый был в поле вашего зрения? — Пару минут? Меньше пяти — сигарета еще не успела дотлеть. — Вы слышали их разговор? Фразы, имена — что угодно. — Думаю, я слышал, но совсем не могу ничего вспомнить. Знаете, было похоже не на ссору — без криков и агрессии, но чувствовалась их неприязнь друг ко другу. На обиду старую — вот. А потом откуда ни возьмись… Я имею в виду, перед тем, как между ними появился нож, скажу честно, я не помню никаких изменений в их тонах. — В каком направлении скрылся подозреваемый? — Он свернул за здание. Во дворы — подальше от улицы. Как только ему удалось не оставить ни одного следа — не уронить ни капли крови с ножа, что могло бы стать подсказкой? — Нож был в руках подозреваемого, когда от скрывался с места преступления? Может, он его бросил, или спрятал? — Я видел только его спину — когда он сворачивал во двор. — Я понимаю, что он, возможно, все еще был вооружен, но вы предпринимали попытки догнать его? — Наверное, это нельзя назвать даже попыткой. Спохватился слишком поздно — нужно было понять, что случилось с раненным. Глянул было во двор — там тьма кромешная. — Вы пытались помочь раненому? — Честно говоря, я не знаю как это делается. Другой мужчина, скорее всего, тоже, но он зажал рану рукой. Давления там никакого не было, кровь не лилась. — А с этим мужчиной — вы были знакомы? — Нет. — Что было дальше? — Я зашел в бар и позвал бармена. Мы вместе вышли на улицу. Бармен сказал, что нужно звать мелюзин. Мелюзина кивает. Молчит перед тем, как задать следующий вопрос. — В общем, очевидцы говорят, что вы ушли, не дожидаясь мелюзин. Почему? — Кто же это говорит? — Он скрещивает руки на груди. — Вас же в первый раз допрашивают по этому случаю, так? Мужчина, который был таким же свидетелем, как и вы — прошел опрос на месте и допрос после. Это она про того свидетеля, что на самом деле так и не явился в Мермония? Того, чье имя осталось погребено в протоколах и отчетах, а сам он еще не найден? Клоринда втягивает воздух носом — странное действие со стороны мелюзины. Но, впрочем, приятно видеть, как мужчина наконец съеживается и перестает быть чрезмерно расслабленным. — Послушай-те, — говорит он с издевкой, но усилием воли возвращает себе вежливость, — я пришел сюда, чтобы рассказать вам свою версию происходящего. То, что я видел своими глазами. Это было сложно, потому что, знаете, хладнокровные убийцы не очень любят, когда по городу ходят свидетели их деяний, дышат с ними одним воздухом, и все такое. — Чувствуете опасность? — Конечно. Думаю, поэтому я и сбежал оттуда, тогда еще этого не осознавая. Что-то вроде инстинкта самосохранения, знаете. — Я понимаю. В этом нет ничего плохого и незаконного — главное, что вы все же сами явились в Мермония, — почти успокаивает его мелюзина, — как отреагировали другие посетители бара? — Начали выходить. Одни глазели, другие негодовали, что бар, очевидно, прекратил свою работу, третьи расходились по домам. — Сколько времени между моментом, когда подозреваемый скрылся, и моментом, когда вы позвали бармена? — Может быть, пять минут. — Пять минут? — Может, семь. Все происходило быстро, но в воспоминаниях кажется, что медленно. Мелюзина молчит несколько мгновений, смотрит на Клоринду — вдруг у нее остались свои вопросы. Та лишь вскидывает руками, поэтому мелюзина, вздыхая: — Хорошо, думаю мы закончили. Можете ознакомиться с протоколом. Клоринда зачем-то притворно улыбается, переворачивая протокол, чтобы допрашиваемый прочитал его и поставил в нем свою подпись.

***

В руках у Клоринды два фоторобота — один составлен по показаниям бармена, а другой — по показаниям второго свидетеля. Они определенно похожи — но не идентичны. Один нарисован с оглядкой на Сумеру — смуглая кожа и темные глаза. Второй же, когда у него появляется физическое изображение, а не только смутный образ в мыслях — кажется ей смутно знакомым. Было бы неплохо получить среднее арифметическое между этими двумя портретами, ведь это, очевидно, два совершенно разных человека. Если опубликовать их в газете, можно только запутать народ. В Мермония придет целый ворох сообщений, которые едва ли помогут следствию. Но интуиция почему-то подсказывает, что правильный вариант — второй. В любом случае, они направляются в редакцию. Не успевают они выйти из Мермония, как их путь преграждает идущая им навстречу троица — Навия с подружками. На ней кричаще красное платье и такая же помада — когда только так нарядиться успела? Глаза скрывают темные очки — узкие, с квадратными линзами. Клоринде хочется закатить глаза — настоящая драма. — Два допроса, — бросает одна из подружек. Клоринда узнает в ней ту самую, с которой они обнаружили странную находку. Скорее всего, это был всего лишь опрос. Но, ладно, просто так они бы здесь не оказались. — Обыск, — пищит другая. Могли бы сказать спасибо за то, что это не затронуло Пуассон. И это был осмотр. Навия еле слышно втягивает воздух сквозь зубы, и подносит руку в белой перчатке к лицу, чтобы спустить очки на переносицу. — Скажи, почему от тебя одни проблемы? Мелюзина делает шумный вдох, и он булькает в ее горле: — Это то, что происходит, когда обнаруживают важную для дела улику. Не из вредности же — обычный процесс. Подружки охают, поджимают к себе руки — это кто здесь подал свой голос? Навия приподнимает верхнюю губу в омерзении. Почему же они себя так ведут, разве они — не одно и то же? Разве подружки для Навии не то же самое, что мелюзина для Клоринды? — Если кого-то и винить, так только того, кто решил там этот нож оставить, — ровно продолжает мелюзина, несмотря на их утрированную реакцию. Навия поправляет очки, вновь закрывая ими свои глаза. — Его бы там не оставили, — шипит подружка, — если бы тебя не было в тот вечер, — и обвинения вновь переключаются на Клоринду. — Нана, все, замолчи, — отмахивается Навия. Подружка вдруг смотрит на нее так, будто впервые видит. — Я Лулу, вообще-то, когда ты уже запомнишь, — говорит она с внезапной обидой в голосе. Навия нервным движением сдирает с себя очки, и хватает лицо Лулу (или Наны), рассматривает его придирчиво, будто и впрямь пытается понять, кто перед ней. Подружки и вправду похожи друг на друга — почти как близняшки — но от Навии несколько отличаются. Даже их красные платья имеют более приглушенный цвет — их заявление о себе не настолько громко. Им нельзя звучать громче своей госпожи. — Не говори глупостей, Нана, — она отворачивает ее лицо от себя. Голос ее сладок, но тон не терпит возражений. Навия вновь водружает очки на нос: — В общем, не создавай проблем мне — и я не буду создавать проблем тебе, — на ее лице светится улыбка. Если бы Клоринда не слышала сказанное, а только видела — подумала бы, что Навия говорит ей более приятные слова — настолько естественно она улыбается. Ну вот что ей нужно было сделать? Игнорировать нож в дверном косяке, будто бы там его и нет? О нет, она знает — нужно было рассказать об этой находке Навии, прежде чем вызвать следственную группу. В следующую секунду улыбка эта растворяется, и Клоринде с мелюзиной приходится расступиться, чтобы пропустить девушек.

***

Суета и суматоха — единственные слова, которые в полной мере могут подойти для описания атмосферы, царящей в театре. Последние приготовления перед началом выступления. Мимо проносятся актеры в пышных одеждах, лица их разрисованы так сильно, что больше напоминают картины — чтобы было видно из самого дальнего уголка зрительного зала, чтобы даже самый яркий прожектор не мог стереть их. Фремине из этого потока несколько выбивается — ему торопиться некуда. Ну почти. Он лениво заглядывает за дверь, которая закрывается вслед за актрисой — будто ему совсем неинтересно что за ней находится. В это короткое мгновение взгляд улавливает лишь темноту — объемную, огромную — ту самую, присущую исключительно залам. И вправду неинтересно. В одно мгновение, проходя мимо очередной неприметной двери, Фремине слышит голос Лини, что руководит последней репетицией — он отражается от стен, теряется в лабиринте закулисья, походит на голос предводителя. Перед ним будто бы вырастает стена, и он отшатывается назад. Подается в противоположную сторону, ускоряет шаг, почти срываясь на бег, но голос дезориентирует, напару с неработающими лампочками и страшными лицами актеров — демоническими, мертвыми. Фремине прикладывает ухо к одной из дверей — кажется, здесь, актеры борются за главную роль, и думается, что делают они это на кулаках. Закончились залы, в которых играют гнусные пьесы — одна дурнее другой — начались гримерки. Значит, он на правильном пути. Актеры замолкают, когда он заходит в гримерку, застывают на месте. У одного из них — неясно, мужчина это или женщина — лицо покрыто белым гримом, поверх — черные тонкие брови, черные слезы, черный рот. У другого — красные разводы на щеках , что походят на кровь, глаза не выделены, замазаны, выглядят как две черные точки — неестественно, пугающе. Стараясь не смотреть на них, Фремине открывает дверь следующую — за ней темнота, и он шарится рукой по стене в поисках выключателя, но когда раздается характерное щелканье — свет не загорается. Попытаться стоило. Фремине оборачивается в сторону актеров — они лишь безмолвно смотрят на него взглядами, что полны ужаса. Может, зря он показался им на глаза. Может, есть другой путь. Но что может довести до нужной комнаты лучше, чем абсолютно черный коридор? Эта черная дыра, сингулярность, портал до точки назначения. Фремине салютует актерам, прежде чем нырнуть в густую черноту, хлопая дверью. Он решает держаться левой стены — просто потому что коснулся ее раньше. Поверхность ее шершавая, голос Лини теперь не вездесущий — заглушается стенами и тягучим пространством. Фремине вспоминает, как Линетт учила его ориентироваться в театре, в особенности в бутафорских цехах — в одном из таких он и находится прямо сейчас. Он тогда спросил — какая же это бутафорская — если здесь нет ничего кроме темноты. Думал, что здесь будут разбросаны куски декораций, старый реквизит, которому не суждено появиться на сцене вновь, и прочий хлам. Линетт засмеялась — в этом и суть. Бутафорский цех — мастерская чудес. Чистая форма, абсолютное ничто, из которого можно создать любой сценический реквизит, подготовить все что угодно для выступления. От темноты перед глазами начинают появляться цветные пятна. Где он? В театре. Главное не забывать об этом — не давать здешней среде затмить трезвый разум. Голос Лини сменяется голосом неизвестного актера — более низким, тянущимся. Не разобрать ни слова, похоже на другой язык — на язык, не существующий вовсе. Братец с сестрицей пытались разобрать чудеса на составляющие, докопаться до сути, сделать бутафорскую частью их отлаженного механизма по производству выступлений. Концепция эта, по их мнению, оказалась слишком хаотична, слишком непредсказуема даже для театра Эпиклез. На самом деле эта система до смешного простая. Фремине описал бы ее уравнением, формулой, открыл бы новый закон — было бы в нем хоть немного интереса. Нет, не нужно ему ничего от этого проклятого театра. Лучше как прежде создавать декорации из папье-маше, листов фанеры и металлолома. Но у Фремине это, волей судьбы, всегда получалось само собой. Когда Лини и Линетт составляли сценарий для выступления с освобождением из водного ящика, подсчитывая минуты, секунды и молекулы воздуха, Фремине невзначай предложил провести актера через бутафорскую — будто бы это самая очевидная вещь на свете. Это и вправду очевидно — что это нисколько недружелюбное ничто может даровать возможность дышать под водой или, скажем, проходить сквозь огонь — на время выступления, разумеется. Это же они — творческие люди с подвижными умами, почему их вдруг стали интересовать цифры и логика — только вдуматься — в театре? Линетт говорила, что Фремине своим талантом — даром — может здорово помочь театру, и в глазах ее искрами метались самые безумные идеи для следующих постановок. Лини отвечал, что они, вообще-то, и сами могут мастерить декорации, а потом с неохотой, но соглашался с ней. Так и повелось — Линетт пишет сценарии, Лини руководит постановками, а Фремине создает декорации. В особых случаях. Пальцы наконец-то натыкаются на деревянную поверхность двери, и Фремине лишь желает, чтобы это оказалось нужной ему комнатой. И иногда одного желания для сотворения чуда — достаточно. Можно ведь создать фальшивую дверь — ведущую в существующее в действительности место? Так Фремине наконец попадает в гримерку Лини — и свет, непривычно яркий после кромешной темноты, ослепляет его. Может, это непросто признать даже в своих мыслях — но это сюда он хотел попасть? Фремине шагает к столу и с кажущимся безразличием проводит ладонью по его поверхности. Открывает выдвижной ящик — и это больше походит на осознанное действие, чем на импульсивное. Нечем будет оправдывать себя — пару секунд смотрит на его содержимое — запоминает где что лежит, чтобы потом аккуратно сложить все на свои места. Когда находится тетрадь со сценариями, руки почему-то подрагивают, теряют твердость — приходится перевести дух. Фремине безвольной марионеткой падает на стул и кладет тетрадь перед собой, вытирая вспотевшие ладони о штанины. Найдя нужную страницу, он ледяными руками достает ручку из нагрудного кармана, вычеркивает пару строк, пытается совладать с дрожью, чтобы написать что-то поверх них. Почерк собственный выглядит в разы корявее, чем обычно, и уж точно не идет даже в сравнение с почерком сестрицы. В конце концов, утверждение о том, что Фремине не может писать сценарии, а Лини, например, не может создавать декорации, будет в корне неверно. В их коллективе каждый делает то, что получается лучше всего. Ну и постановки у них — не совсем обычные. Звук в стороне — тонкий, незаметный, естественный настолько, что голова сама поворачивается на него, прежде чем мозг успевает его обработать — безусловный рефлекс. В дверном проеме стоит Линетт, за спиной ее обычный коридор, никакой темноты. Этот звук оказывается звуком открывающейся двери. Когда их взгляды пересекаются, рука Фремине подпрыгивает на странице, и чернила заходят на уже написанное уродливой, безобразной линией. — Сестрица, — его серое лицо вмиг обдает жаром, стыдом и страхом — изображение перед глазами на секунду сильно пошатывается, будто ударили по голове, только чудом не вышибив мозги. — Фремине? — Линетт глядит во все свои круглые кукольные глаза, опускает наконец взгляд на тетрадь, — ты что здесь делаешь? Он молчит слишком долго — и слишком громко. Начинает дрожать лицо. — Нет, — собственный дрожащий голос звучит совсем жалко, — нет, — он сжимает цепкой хваткой сценарий, и уходит в отступление, выбегает в невесть откуда взявшуюся за его спиной дверь — не задумывается об этом. А вот Линетт задумывается — поэтому и бросается вдогонку не сразу. Снова потемки коридоров, вырастающие на пути двери. Театр дает Фремине шанс на побег, но не перестает создавать препятствия — резные дверные ручки больно бьют по костлявым предплечьям, оставляют синяки и ссадины. В такт собственным шагам и пульсу — уже биению целого сердца — в висках, слышится быстрая дробь набоек на туфлях Линетт, что бежит за ним следом. Догонялки, почти как в детстве. Давно ушедшем, никогда с ними не случавшимся. Ложное воспоминание о событии, которого никогда не было на самом деле. Обрывки чудес мельтешат на периферии зрения, насмехаются над его непрошенным даром — проклятьем. Театр выплевывает Фремине во влажный воздух, который сразу же затапливает легкие. Закрывшаяся за его спиной дверь тут же отворяется снова, только чтобы выпустить Линетт. И Фремине без раздумий, ни на мгновение не сбавляя скорости, летит в воду — потому что влага в легких тянет в море — на самое дно. Линетт, лишь немного оступившись на самом краю, ныряет вдогонку.