На своих местах

— Стоп-стоп, — тормозит Клоринда перед газетным киоском на пути к Паровой птице. Она застывает на месте, забывает куда держала путь. День уже успел перевалить за середину, и сегодняшние газеты уже едва ли можно назвать свежими — их почти успели раскупить. На витрине лежат две последние: одна аккуратно сложена — как раз она кричит громким заголовком, а другая разворочена — страницы ее свисают с полки, так и норовя покинуть ее. За прилавком, подперев голову рукой, скучает юноша лет пятнадцати — на лице у него выражение «либо покупай, либо проваливай» — впрочем это выражение можно интерпретировать и как «достала эта работа», и как «ненавижу жандармов, они забрали моего отца, и с тех пор моя жизнь пошла по одному месту». Заголовок первой газеты складывается во что-то вроде «Как убитый в поножовщине связан с Фатуи и причем здесь Спина ди Росула». Кричит он так громко, что аж глаза лезут на лоб, и руки так и тянутся к голове, чтобы вырвать на ней все волосы. Юноша за прилавком все же нехотя шевелится, замечая на горизонте потенциальных покупателей: — Газеты сегодня раскупили почти сразу же — вот, две последние остались, — он встряхивает свалявшуюся газету и складывает ее как положено, — не удивительно, такой выпуск! — В голосе его нет ни капли энтузиазма, а сам он едва ли не закатывает глаза, — брать будете? — Да твою же… — неверяще шипит сквозь зубы Клоринда, делает шаг назад, отмахивается от него как от черта, после чего живо продолжает свой путь. Это уже переходит все границы. Как же Клоринда не догадалась — что если соседи пострадавшего рассказывают свои небылицы жандармам, то поведать о них журналистам не составит никакого труда. А те и рады — очередная сенчация, которая может наделать много шума. Вот сидят эти журналисты у себя в редакции и ломают голову — не знают что придумать — а тут такая удача. — Может, это даже и к лучшему, — мелюзина старается поспевать за быстром шагом Клоринды. — Что именно — здесь может быть лучше? Очередные слухи? Это даже слухами назвать нельзя. Очевидная провокация — сплетня, напечатанная на газетной бумаге, и кинутая народу. — Я имею в виду, что Фатуи — несколько абстрактный враг. Конечно, у каждого есть знакомый знакомого, что непременно встречался с ними лицом к лицу — но все же большинство воспримут этот, — она подбирает слова, — сюжет, как беллетристику. Дешевую и беспощадную. Клоринда косится на морское создание с некоторым неприятием: — Ты, похоже, не знаешь как работают газеты, и что в них можно писать, а что нет. Журналисты всеми силами пытаются не просто продать как можно больше газет — они ставят себе задачу дезориентировать народ, нагнать паники — только Клоринда не может понять какая у этого всего конечная цель. Чем это эта поножовщина — для обычного жителя этого города — отличается от сотен других, почему журналисты делают из этого целый роман? Мелюзина больше ничего не говорит, потупляя взгляд. Клоринда вдыхает побольше воздуха, успокаивая бушующее внутри пламя, вместе с этим заглушая что-то еще — чему объяснения дать невозможно — ни сейчас, ни когда-либо позднее. По прибытии в редакцию прежний пыл спадает на нет — даже, кажется, забирает с собой остатки последних сил — поэтому устраивать очередной разбор полетов Клоринда не намерена. Колокольчики над их головами звонко перекликаются в тишине, и звук этот растворяется в пустоте холла. — Здравствуйте, чем я могу вам помочь? — Привлекает к себе внимание девушка за стойкой ресепшн. — Не волнуйтесь, мы знаем — Шарлотта, второй этаж, третий стол справа, — лениво тянет Клоринда, не останавливаясь перед ней, даже не смотря в ее сторону. Или третий стол слева? — Подождите, — голос девушки звучит битым стеклом, и осколки его разлетается по полу, подобно шрапнели, отскакивают от стен. Приходится остановиться — они почти успели дойти до входа на лестницу — отсюда уже видны разноцветные пятна света на полу. Клоринда вздыхает и, прикрыв глаза, разворачивается. В сравнении с прошлой их встречей, улыбка девушки кажется еще более натянутой, волосы ее выбиваются из прически, торча во все стороны, а глаза полны беспокойства. В немой паузе тикают настенные часы, слышно как птицы ступают своими металлическими лапами, вертят своими металлическими крыльями. — Сегодня Шарлотты нет, — поясняет она наконец. Прекрасно. — У нее выходной? — неясно зачем продолжает поддерживать этот диалог Клоринда. — Нет. Если честно, ее нет уже второй день. В последний раз я видела ее в тот день, когда вы приходили сюда. И что же? Не сбежала же она подальше от палаты Жардинаж — не настолько она им интересна. А потом в голову приходит осознание. — То есть последний выпуск про Фатуи, Спина ди Росула, — и, спасибо, что хотя бы не Пустынники, — писала не она? — Я отправила к ней кучу птиц, но не получила ни одного ответа, — все продолжает она про Шарлотту, как заведенная, игнорируя вопрос в свой адрес. Клоринда осматривает послеполуденную редакцию — тишь да гладь, сквозь высокие окна солнце рисует на полу и стенах ярко-оранжевые квадраты — и пытается найти в себе хоть одну причину, почему это должно ее волновать. — Послушайте, разве она не всегда пропадает? — Спрашивает несколько раздражённо Клоринда, сдвигая брови. Она уже жалеет о том, что они пришли сюда, — ну готовит она какую-нибудь сенсацию, с которой всему дворцу Мермония придется разбираться — вернется ведь. Такая уж у Шарлотты репутация. Девушка заламывает себе пальцы, щелкает суставами, взгляд ее бегающий. В клетке с оглушительным грохотом бьет крыльями птица, каркает механическим голосом, и все вздрагивают от неожиданности. — Вы хотите мне что-то рассказать? — во всем холле кроме них двоих и мелюзины нет ни души, будто бы привычную для этой сцены массовку — убрали всех до одного. — Я была бы признательна, если бы вы проведали ее, — она снова пытается улыбнуться, получается дерганно, — я напишу адрес. Проведать ее может и кто-нибудь из ее многочисленных коллег. Клоринда не может просто браться за любую просьбу, только потому что она жандарм, но девушка уже вооружается листом и ручкой. — Так нельзя. Вы думаете с ней что-то случилось? — Говорит недовольно мелюзина. Клоринде в руку уже опускается лист, и девушка обеими ладонями держит ее, будто бы лист этот может куда-то сбежать, а сама — смотрит прямо в глаза, по-странному. Клоринда выпутывается из ее ледяных рук и тут же расправляет бумагу. Когда она читает первые буквы, внутри что-то холодеет — потому что на листе нацарапан адрес Клоринды. Название улицы, номер дома — повторяют ее место жительства — за исключением номера комнаты. Когда взгляд наконец отлипает от клочка бумаги, Клоринда смотрит вопрошающе на девушку. Это какая-то дурная шутка? — Вы уверены, что это ее адрес? — Да, это ее адрес. Она оставила его сама. Клоринда снова опускает взгляд. Судя по номеру комнаты, находится она на первом этаже, который Клоринда не иначе как пролетает — ей и своего достаточно. Ни с одним из соседей с другого этажа она не знакома — настолько, что не узнала бы никого из них, если бы встретила их где-то кроме своего дома. Наверное, нет в этом ничего удивительного. — Хорошо. Я навещу ее, — говорит Клоринда, и то, как быстро она согласилась, удивляет и девушку, и мелюзину. Последняя и вовсе смотрит на нее в упор — крича немым вопросом «ну и зачем тебе это?»

***

— Как все прошло у Навии? — Интересуется Невиллет, не поднимая взгляда, когда Клоринда открывает дверь в его кабинет. Она оказывается здесь, потому что этот день сбивает ее с толку, насмехается над ней, играет с ней в свои игры. Нужно поговорить, посоветоваться с тем, кто не был бы настроен против нее — ну или интересы его смотрели бы в одном направлении с ее. В срочном порядке нужно было возвращать контроль над ситуацией — хотя бы призрачное его ощущение. Клоринда уже распрощалась с мелюзиной, поэтому никто не идет за ней тенью — следовало бы сделать это уже по завершении допроса. Ах да, был же вечер у Навии — Клоринде кажется, это было по меньшей мере пару дней назад. — Ты про нож, или про вечер в целом? — С нарочитой беспечностью выпускает слова она. Невиллет набирает что-то на печатной машинке, пальцы его на мгновение спотыкаются о клавиши, потому что чужое присутствие все же мешает работе. На выдохе он: — Ну давай про вечер. — Абсолютно бессмысленно, — без стеснения плюхается Клоринда на диван, и от резко появившейся под ней опоры кружится голова, — она ничего не говорит. — Скрывает? Клоринда шумно вдыхает воздух через нос. В это мгновение о стекло громко стукается одинокая дождевая капля, разбиваясь на сотни мелких. — Не могу сказать. Есть чувство, — задумывается Клоринда, — будто она скрывает либо потому, что все знает, либо потому, что сама не уверена в некоторых фактах. — Может, она не рассказывает, потому что думает, что ей грозит опасность? — Делает предположение судья, почти вслепую. Клоринда издает неясный звук недовольства. Не то, все не то. Какая опасность может грозить Навии? Что вообще для нее может представлять опасность? — Может, слухи о Фатуи не так уж беспочвенны, — уточняет он. Это многое бы объяснило — но лучше никакого объяснения, чем вот такое. Стоит только прикрыть глаза — начинает кружиться голова, собственное сознание проваливается само в себя — теперь открыть глаза будет становиться сложнее с каждой секундой. Теряется ощущение собственного тела — оно тоже проваливается куда-то вниз, пока не достигает уровня моря. Тогда Клоринда распахивает глаза. Изображение перед глазами состоит из двух картинок, которые никак не могут собраться в одну — бесконечно отдаляются друг от друга, вращаются. Клоринда хватается за спинку дивана, чтобы сесть — голова просто раскалывается. В комнате все еще слышится стук клавиш и скрип передвигающейся в начало следующей строки каретки. По стеклу надоедливо постукивает мелкая морось. Когда глаза уже смотрят на окно, а картинка в голове все никак не собирается обновляться — небо уже успевает стать темно-серым. Макушки деревьев во все стороны треплет ветер — в такт его порывам дробь мороси становится быстрее. — Это все так странно, — бормочет она себе под нос, — зачем нужно было использовать яд — еще и такой необычный? Зачем оставлять свидетелей — чтобы они дали показания? Глупое представление. Без логики и связи, зрители уже устали наблюдать за этим — Клоринда это чувствует. — Я уверен, ты справишься, — негромко мычит Невиллет. Таким тоном взрослые отвечают на бесконечную болтовню детей, что находятся в возрасте почемучки — спокойно и терпеливо, потому что уже привыкли к этому. Клоринда приподнимается, чтобы посмотреть в лицо судьи, прищурив взгляд — и не видит на нем абсолютно ничего. Ее голова безвольно падает обратно. Она вот — в том, что справится — совсем не уверена. Всегда есть обходные пути. Здесь — только тупик, из которого даже не выйти. Нельзя отбросить имеющиеся факты, и следовать зову интуиции, надеясь, что она даст подсказку. — Жена пострадавшего и госпожа Навия — единственные, кто мог бы дать ценную информацию в данный момент, — продолжает она мыслить вслух, — если бы они это сделали, мы бы здорово продвинулись в расследований. В Фонтейне образ Фабриса ну просто идеален, придраться не к чему. А вот если спуститься во Флев Сандр — вот тут-то все и начинается. — Наверняка знают не только они. — Конечно, по крайней мере знает ещё и убийца, — почти передразнивает его Клоринда. Что с ним сегодня? Невиллет вздыхает: — Ладно, я понял. Как прошел допрос с сегодняшним свидетелем? — Хорошо. Отрепетированно — хорошо. Но его описание убийцы отличается от описания, данного барменом. Это совсем разные люди. Из интересного — сказал, что убийца и жертва о чем-то беседовали — не совсем дружелюбно. — Веришь ему? Этот свидетель, в отличие от бармена, видел убийство своими глазами — у нее есть основания, чтобы верить ему. — Все же, нож был обнаружен в двери, а не в очередном мертвом теле, — пожимает плечами она, — а слова свидетеля намекают на присутствие личного мотива. — Чьи слова больше походят на правду? — Да что за вопросы сегодня такие? — Не выдерживает она. Он продолжает нажимать на клавиши, не отрывая от них взгляда. А вопрос-то хороший — кому она верит больше: свидетелю, или бармену? Пока к ним в Жардинаж не свалится человек, подобно свидетелю, который подтвердит или опровергнет слова хотя бы одного из них — никому. Никому она не верит, ни свидетелям, ни жене убитого, ни Навии, ни соседу. Ни Невиллету. Когда же они все перестанут играть с ее и без того шатким сознанием? — Возможно, убийца и вовсе не заходил в бар, — все же говорит она, — возможно, бармен напрасно подозревает человека к убийству не причастного. К тому же ушел убийца бармена значительно раньше. — Рассказы свидетеля оказались более складными? Ах, извини, показания. Жалко, она уже попрощалась с мелюзиной. Та ответила бы ему что-нибудь в своем репертуаре. — Да нет, — говорит она односложно. Все снова затихает — на пару минут точно. Клоринда даже успевает вновь прикрыть глаза под убаюкивающий стук клавиш. — Не дай им себя обмануть. Я рассчитываю на тебя, — говорит он все тем же скучающим тоном, не навешивает ответственность, не нагоняет страха, — на самом деле меня не совсем интересуют ответы на эти вопросы. Мне лишь нужно, чтобы, отвечая на них, ты приводила в порядок свои мысли — все же суд скоро, — пожимает он плечами. Интересно, а сам Невиллет входит в множество — тех самых, кому нельзя доверять? Следующая клавиша стукает громче, выбивается из прежде гармоничного звучания, будто ставя точку. Наверное, опечатка. — Что скажешь насчет ножа? — на усталом выдохе говорит он. — Почему всех так интересует этот нож? — Недоумевает Клоринда. Нож как нож — на нем свет клином не сошелся. — Странно, что он не интересует тебя. Не каждый день над всем дворцом Мермония так нагло насмехаются. По-твоему, что это было? Невесть что. — На угрозу — госпоже Навии, разумеется — не похоже. — А на что похоже? Будто на допросе, или на экзамене каком-нибудь. Клоринда кидает короткий взгляд в сторону судьи — фыркает, но все же задумывается. — Похоже на способ общения, может быть. Как отчет о выполненной работе. — С кем? — Понятия не имею. Может, с Навией, может, с Фатуи этими. В обоих случаях странно — есть же птицы и посыльные, зачем делать это настолько очевидным? Посыльные могут быть недостаточно надежны — лишние свидетели. Птицы могут отслеживаться и перехватываться. Если нож — это сообщение, то оно просто и лаконично, несмотря на всю свою неординарность. Но, судя по уже имеющимся фактам, сам убийца — личность весьма эксцентричная. — Нож обнаружила ты, так? — Технически, — закатывает глаза Клоринда, — первой была одна из подружек Навии. Невиллет хмыкает. — Так для чего тебя в итоге позвала Навия? Клоринда двигает челюстью из стороны в сторону, будто бы та в один момент стала не подходить ей по размеру. Невиллет хочет чтобы она сказала своим ртом — этот нож — сообщение для нее самой. Даже судья не может даровать ей успокоение, наоборот — пытается подловить, уличить в чем-то, как и все остальные. И если говорить о том, стоит ли доверять Невиллету — скорее, не стоит. Он бы сам сказал, что не стоит. — У нее всегда есть свои цели и планы, в детали которых она меня, к сожалению, не посвящает, — разводит руками, — у меня было предположение, что таким образом она надеется вычислить гостей, которые побоялись бы встретиться с жандармом. Впрочем, теория эта никаких подтверждений не нашла. Это если считать значимой оговорку одной из подружек. Может, Навия и рассказала бы ей о результатах своего эксперимента, но обыск безвозвратно спугнул ее. В глубине души все же кажется, что Навия не собиралась посвящать ее в свои планы с самого начала. Щелкает дверная ручка — и они оба поворачиваются в ее сторону. Заместитель. Вид у него уставший — замотавшийся даже. Он шумно выдыхает, пересекая порог кабинета, и потирает лицо ладонями. Присутствия Клоринды он, кажется, вообще не замечает и идет на свое место, продолжая раздраженно отдуваться от воздуха да качать головой — не дело это. За ним следует перманентный запах табака. — Что-то случилось? — Интересуется Клоринда. Заместитель оборачивается, наконец замечая ее. — Да Фатуи эти, — он взмахивает руками, — с самого утра доказывают мне, что написанное в газетах — вопиющая клевета — будто я какой-то тупой. У Клоринды внутри все холодеет. Когда ее посещала мысль о том, что газеты могут стать причиной беспорядков в обществе, она не думала, что в первую очередь они повлияют на Фатуи. Даже не рассматривала как вариант, что все зайдет настолько далеко — только если в качестве конечной точки самого абсурдного варианта развития событий. — Надо же, уже и до Фатуи дошло? — Дошло, дошло. Для них-то это все серьезно — для них то, что печатают в газетах не может быть бредом, возведенным в абсолют. Знаю я, кто автором был. Проныра мелкая. — Не думаю, что это была она, — хмурится Клоринда, сразу понимая, кого он имеет в виду, — в редакции она не появлялась уже пару дней, — чтобы поубавить серьезность своих слов и мыслей в голове, она неопределенно машет ладонью, мол, не важно это совсем. Стечение обстоятельств интересное — Шарлотта же тоже, считай, перешла дорогу Фатуи — если предположить, что она все же приложила руку к созданию сегодняшнего выпуска. Теперь она пропала. — Лишь бы она там больше никогда не появлялась, — мечтательно прикрывает глаза заместитель, положа руку на грудь. Конечно, Клоринду эта мысль тоже посещала. — Знаю, ты думаешь, что так говорить нельзя. Но серьезно — если бы не она, то Фатуи и дальше не интересовал бы Фонтейн. Больше, чем уже интересует, разумеется. С этими его словами приходит осознание, что разговаривать с заместителем куда легче, чем с судьей — будто камень падает с плеч. Он подкупает своей искренностью, озвучивает свои мысли ровно так, как и думает их. — Что вы имеете в виду? — То, что переговоры эти — только полбеды — потому что, дабы очистить доброе имя Фатуи, в расследование этого дела должен включиться их детектив, — как на духу выпаливает он, — так называемый, — последние слова звучат плевком. — Чего? — Не верит его словам Клоринда. Заместитель кривит рот, мол, то-то и оно. — До завтрашнего утра обещает приехать. Понимаешь что это значит? Клоринда понимает. Вряд ли этот детектив в действительности будет проводить свое расследование. Даже если и будет, от горожан ему ничего не узнать — правду из них не вытянуть даже жандармам, что уж говорить о чужаках. Скорее, он найдет козла отпущения, чтобы запрятать его в крепость Меропид да уехать обратно в свои заснеженные края. Задание выполнено — доброе имя Фатуи восстановлено, а виновники наказаны. Значит только одно — нужно найти убийцу раньше, чем заморский детектив отыщет липового. — Почему же так называемый? — наконец подает голос Невиллет, которого, кажется, слова заместителя нисколько не удивляют. — Да потому что не детектив он никакой, — бросает заместитель, — я в этом уверен. Не знают что сделать уже эти Фатуи — нашли повод. Арлекино как будто мало. — А она что об этом думает? — Ничего. Ей абсолютно все равно — и на убийство, и на детектива. Даже сначала не поняла о чем речь идет. Сидела там как декорация, зевала иногда. Понимаешь? Арлекино — тоненькая ниточка между Фонтейном и Фатуи — не принадлежит полностью ни тому, ни другому, поэтому везде чужая. В Фонтейне — потому что служила другому архонту, в Фатуи — потому что Фонтейн из нее самой можно разве что вырезать — знать бы где находится. Может, в лёгком. Может, в почке. Если подумать, она на роль детектива подошла бы лучше всего — рассудила бы справедливее архонта. И не такие уж это и громкие слова. — Значит, ничего из ряда вон произойти не должно? — Безуспешно успокаивает себя Клоринда, — Раз уж Арлекино не воспринимает это всерьёз. Уже знаете, что это будет за детектив? — она не переживет, если это будет кто-то именитый. Она не может проиграть. — Один из предвестников — и что-то я не помню, чтобы среди них был кто-то, хотя бы отдаленно подходящий под описание детектива. Стало скучно на родине — не иначе. Решили подобраться к Фонтейну с другого края, — перебирает он варианты, нервно постукивая пальцами по столу. У Клоринды складывается образ сыщика, который не гнушается манипулировать и перевирать факты в свою пользу. Такого, который осудит невиновного — и найдет такие доказательства, что не поверить будет невозможно. Такие доказательства, в которые поверит и судья, и Фурина. И даже сама Клоринда — потому что факты его будут неоспоримыми.

***

Вечерний воздух тягуч и влажен. Ко рту и глазам липнут мелкие мошки, что заполонили улицы города — мокрые опавшие листья и забитые ливневки стали очень благоприятной для них средой. День этот кажется не таким — не таким, каким он был с утра, не таким, каким будет день завтрашний. А уж завтрашний день — Клоринда уверена — не будет поддаваться никаким объяснениям. Дорога до дома нескончаемо длинна. Стрижи летают низко над землей, отбрасывая на золотые пятна света, пробивающиеся сквозь городские здания, неестественно огромные тени — будто они ястребы. Вдалеке, где-то со стороны приюта, слышатся радостные детские визги. Все же день сегодняшний ничем не отличается от вчерашнего, и не будет отличаться от завтрашнего. Только ноги совсем не хотят идти, их будто утягивает тина, словно Клоринду завтра ждет казнь. Клоринда, ступая на порог дома — и под подошвой ботинка хрустят мелкие камушки — слышит старческие завывания. Это ее не касается — если старушка не перегородит путь на первый этаж. Даже так она найдет, как проскочить мимо нее. — Доченька, стой, — старушка, с несоразмерной ее старому телу скоростью, тут же сбегает вниз по ступеням да цепляется своими сухими ладонями за плечи Клоринды. У последней, от этого столь бестактного вторжение в ее личное пространство, разве что волосы на голове не шевелятся. — У меня собака сбежала, — руки гладят ее плечи, но успокаивает старушка себя, зрачки ее дрожат, будто бы взгляд ее не может сфокусироваться ни на чем. Следующие ее слова не разобрать — они тонут в сиплых всхлипах — раздражает. Пропажа людей — куда не шло, но отлов собак в обязанности Клоринды уж точно не входит. Вот если бы эта собака была убита — каким-нибудь необычным образом — еще может быть. — Как же она сбежала, она еле ходит, — думает вслух Клоринда. — Так я отошла совсем ненадолго, дверь не закрыла — меня не больше пяти минут не было! Тогда она и пропала — а тут все открыто постоянно, — она вслепую машет в сторону входной двери, снова всхлипывая, — нигде нет. Слишком уж это беспечно — не закрывать собственную дверь в этом доме — и пренебрежение в глазах уже сложно скрыть. — Хорошо, опишите ее, — вздыхает Клоринда, думая, что так старушка быстрее отстанет. В целом Клоринда помнит — серая свалявшаяся шерсть, за которой не видно и глаз, и вечное сопение. — Серая, кудрявая — дворняжка. Ошейник красный. И ухо — ухо левое обгрызенное. — Как ее зовут, на что откликается? — Да никак не зовут, — в ее голосе снова слышатся истерические ноты, — просто собака. — Хорошо, сделаю все, что в моих силах, — дежурно тараторит она. Вряд ли ее найдут. Сбежавших собак ждет одна участь — быть загрызенными бродячими собаками. Может, это справедливо, для пуделей и прочих пород, которые заводят себе богачи — тех, что улицы не видели. А у этой вон — даже ухо раненное, значит, с бродячими она уже сталкивалась. Тут, скорее, сыграет роль ее немаленький возраст и неповоротливость. Стоп, Клоринда и вправду все еще думает об этой псине? Как бы то ни было, старушку эти слова, кажется, немного успокаивают, и она выпускает Клоринду из своей цепкой хватки. Не упуская возможности улизнуть, Клоринда было порывается подняться на свой этаж — по привычке — но вспоминает зачем она здесь. Есть пропажа, которой она дает больший приоритет, чем сбежавшей собаке. Она делает это не по просьбе девушки из редакции — просто ведут ею собственные предчувствия и опасения. Первый этаж ничем не отличается от ее — разве что здесь несколько темнее — непонятно почему. Клоринда смотрит на дверь — серую и хлипкую — такую же, как и все двери в этом доме. На ней красуется выцветшая цифра — от нее остался лишь ее призрак — номер три. Она глупо сверяется с запиской, на которой оставлен адрес Шарлотты. Комната Шарлотты находится прямо под ее. Клоринда стучится в дверь. Ей никто не отвечает. За дверью не слышно никакого движения — приходится приложить к ней ухо и прислушаться. Тишина эта настолько простая, настолько плоская, что не возникает сомнений — там точно никого нет. Тишина разбивается с глухим грохотом сверху — таким, от которого вздрагивает Клоринда, и, кажется, даже стены. Странно еще так — будто бы грохнуло прямо над ней — в ее собственной комнате. Взгляд спотыкается об окно — здесь оно сделано из другого стекла, матового и куда более темного — наверняка было заменено после какого-то происшествия. Поэтому сюда проникает меньше света. Клоринда отступает от двери, проводит по лицу руками, снимая с него следы наваждения. Она копается в сумке в поисках ручки и блокнота — вырывает из последнего страницу. Подходит к окну, чтобы использовать подоконник в качестве стола — лист тут же собирает на себя серую пыль и дробленые обломки краски. «Здравствуйте, Шарлотта. Этот адрес я получила с вашего места работы — там беспокоятся о том, что вы уже пару дней не выходите на работу. Пожалуйста, когда прочитаете это письмо, уведомите об этом Паровую птицу и палату Жардинаж. Клоринда» Некоторые линии выглядят коряво — потому что огибают неровности подоконника. Это едва ли можно назвать письмом, но Клоринда отряхивает его от пыли, складывает в несколько раз и просовывает под дверь. Оставляет так, чтобы под определенным углом лист был чуть виден — чтобы было ясно, открывалась ли дверь. Она оглядывается по сторонам, прежде чем уйти прочь — в свою комнату возвращаться ей точно не хочется.

***

— Говорю, тебе надо выпить. С глухим стуком на барную стойку опускается стакан. Пузатая рюмка на короткой ножке — содержимое ее по краям отливает оливковым, но, обретая плотность, затемняется до коричневого, как перегретая карамель. На стекле образуются едва заметные капли конденсата — от разницы между температурой воздуха и температурой напитка. Именно той, которая прокатится по рту приятной прохладой, а не зубной болью, после чего — превратится в огонь уже в пищеводе, даря неповторимое тепло. Оторвать взгляд сложно, но Клоринда все же переводит его на Шарля — с вопросом в глазах. — Тебе не говорили, что твоя стратегия несколько, — она задумывается, — агрессивна что ли? — Это за счет заведения. Ну, за мой. На тебя больно смотреть. Клоринда косится на мужчину, что лежит головой на сложенных руках, занимая ровно середину барной стойки. Потом бросает еще один взгляд на стакан, и все же залезает на высокий стул. — Я сюда не пить пришла, а кое-что прояснить. Ты утверждаешь, что подозреваемый не выглядел как Фонтейнец. Что конкретно выдавало в нем иностранца? Шарль взмахивает бровями — от такой резкой смены настроения, но все же отвечает: — Я однажды видел Пустынников — ну тех, которые из Сумеру, — тот человек был очень на них похож. — Давай конкретнее. Шарль оглядывается по сторонам. Мужчина, прилипший к барной стойке, кажется, даже похрапывает. — Ну такой, крепкий. И темный. До этого Шарль упоминал лишь нездешнюю наружность убийцы, но никогда не связывал его с Сумеру — это делала только Клоринда. И первый свидетель. — То есть, — она достает изображение убийцы, составленное по описанию первого свидетеля, — на этого парня не похож? Шарль прищуривается, придвигается ближе: — Ну, похож, но это не он. Совсем другой человек. Клоринда вздыхает. Еще один человек, который ее обманывает. Этих двух людей с фотороботов объединяет крепкое телосложение, темные волосы и серьга в носу — возможно ли, что совпадение? — Ты чего не пьешь? — вдруг говорит он. — Я на работе, — хмурится Клоринда. Шарль фыркает, а потом смеется в голос: — Когда это тебя останавливало? На трезвую плохо думается — твои же слова. Она проводит ладонями по лицу. Нервно усмехается. Может, отсюда все ее проблемы? Клоринда смотрит на рюмку — не хочет пить, как ребенок не хочет пить лекарство. Подносит стакан к носу, принюхивается — сладость и травы — и опрокидывает ее одним махом. Сладко. Но слишком долго стояло — успело нагреться — загорается уже на корне языка.