Часть 4
30 июля 2023 г., 13:26
***
Хёнджин смотрел в окно на новую строительную площадку, примыкавшую к территории собора. Работа кипела вовсю. Минхо скупил полквартала. При разговоре с настоятелем Хёнджин не осознал всех масштабов будущей стройки. Теперь же, спустя пару недель, он отчетливо понимал, что влияние Минхо распространяется как опухоль, затрагивая всё больше окружающего пространства, проникая везде и заполняя незаметно, но существенно. На земле, подаренной церкви, можно было построить не только скромное общежитие для семинаристов, а еще два таких же собора как нынешний. С востока теперь всё было огорожено заборами. Повсюду стояла строительная техника. Рабочие рыли котлован. Машины с цементом шли одна за одной. — Хотел бы я знать, какого черта тут творится, — Чанбин тихо подошел к Хёнджину, заглядывая ему через плечо. Они оба стояли у окна в маленькой келье, в которой жил Феликс. Мальчик сидел за письменным столом и делал вид, что пишет. На самом деле он, навострив ушки, внимательно подслушивал старших. — Чанбин, я же просил, — Хёнджин хмурился. — Прекращай ругаться в церкви. — Вашу церковь скоро купит Ли Минхо и заставит вас сменить идола. Чертыхаться точно разрешат при таком раскладе, — хмыкнул Чанбин. — Смотри, как разошелся. Натуральная блокада. Тут вокруг столько людей клана Ли, что у меня ощущение, будто резиденция переезжает в собор. Куда не плюнь – повсюду тигры. За ворота лучше даже нос не высовывать. Вот я и думаю, с какого такого… — Чанбин! — Хёнджин сверкнул глазами, развернувшись к мужчине. За окном ничего нового. Чанбин прав. Куда ни плюнь, везде так или иначе чувствуется присутствие Минхо. Их обложили, но это не самое страшное. Хуже всего то, что Минхо лично постоянно приезжает к настоятелю и желает исповедаться. Но не кому-нибудь, а исключительно своему драгоценному другу детства. — Да, прости, — Чанбин кашлянул в кулак. Привычка следить за словами вырабатывается далеко не сразу. — Но согласись, что это странно? Я давно понял, что Минхо имеет тут какой-то определенный интерес, помимо нашего с Феликсом присутствия. Но теперь я, честно говоря, уверен, что на нас ему плевать. Он мог легко убить нас без проблем. Но у меня сложилось впечатление, будто мы показательно живы. Если помнишь, я уже упоминал, что Минхо словно не желает убивать нас у тебя на глазах. А с этим строительством, с дарением земли церкви я совсем сбит с толку. Это всё так явно походит на демонстрацию особого отношения. Ухаживания, если хочешь. — Я не слепой, — вздохнул Хёнджин. — Более того. Я знаю Минхо лучше вас всех. И понимаю, чего он хочет. Но не могу ему этого дать. Он об этом знает. Чанбин замер, потрясенный. Он никак не ожидал подобной откровенности. То, что Минхо и Хёнджина связывают гораздо более тесные, глубокие отношения, нежели детская дружба, ему уже стало ясно. Но Чанбин не думал, что Хёнджин так спокойно признается в этом. — Минхо мразь, — прошипел Чанбин. Он придвинулся к Хёнджину вплотную и понизил голос до шипящего шепота, чтобы Феликс не услышал. — Держись от него подальше. Не верь его словам. Не думай, что щедрые подарки говорят хоть о чем-то. Поверь мне, это кровавые деньги, и тот факт, что он покупает на них земли для церкви – прямая насмешка над Богом. — Я понимаю, — Хёнджин положил ладонь на плечо Чанбина. — Но не нужно при мне плохо говорить о Минхо. Он мой друг. Я никогда не смогу испытывать к нему ненависти. — Испытывай страх, — резко выпалил Чанбин. Его глаза горели. Ему отчаянно хотелось защитить Хёнджина. Тот стал ему другом, помог в трудную минуту. Чанбин такое не забудет. Если бы не Хёнджин, Минхо убил бы их с Феликсом, и дело с концом. — Он погубит тебя. Разве это не то, чего он хочет? Хёнджин усмехнулся. Чанбин так быстро всё понял. И так переживает. Было бы легче, если бы Хёнджин мог ненавидеть, хотел бы сбежать. Страх за себя Хёнджин вовсе не испытывал. Он отлично знал, что ему нет смысла бояться Минхо. Единственный, кого нужно серьезно опасаться, так это самого себя рядом с ним. Они с Минхо всегда питали слабость друг к другу. Раньше это было непреодолимо. И спустя годы ничего не изменилось. Управлять собой всё также сложно. Почти нереально. — Минхо не такой плохой человек, как ты думаешь, — тихо произнес Хёнджин. — Его сердце… Он замолчал. Не знал, как сказать Чанбину, что свое сердце Минхо отдал давно. И Хёнджин сам по себе является причиной того, что в груди главы клана Тигров зияет пустота. — Его сердце в огне, — едва слышно прошептал сидящий тут же Феликс. Он всё прекрасно слышал и понимал. Даже больше, чем эти двое взрослых мужчин. Чанбин и Хёнджин спорят напрасно. Они не видят, что уже объяты пламенем, которое Минхо распространял повсюду. Словно поджигатель в зарослях сухостоя. Очень скоро огонь пожрет их всех. Чанбин сгорает от ненависти. А Хёнджин – от чего-то еще до конца не понятного Феликсу. Он назвал бы это ощущение жаждой. Он еще очень мало знал о похоти. О том, насколько велика ее сила. Ведь она Королева-Погибель. Ее воины идут на смерть в безумном экстазе. И, умирая, содрогаются от наслаждения.***
Крис оказался прав в своих самых худших опасениях. Война началась, и своим первым решением Минхо вынес приговор семье Кан. Все были уведомлены о том, что любая помощь отступникам будет расцениваться как предательство, бунт против власти и против Минхо лично. Наказание за подобное – полное уничтожение целой семьи. Такие дикие методы давно не применялись на практике. Чоны, проливавшие реки крови почем зря, казались немыслимым пережитком прошлого. Средневековыми ужасами былых времен. Минхо был молод, но быстро перенял на вооружение старый добрый геноцид отдельно взятой группы. Он спустил всех собак на клан, посмевший высказать свое недовольство его правом на власть. Никаких переговоров, только смерть. Уважения это ни у кого не вызвало. Но страх породило просто ужасающих масштабов. Минхо всегда боялись, но теперь одно его имя заставляло кровь леденеть в жилах. Как он и хотел, вскоре никто не допустит даже мыслей о том, кто главный в системе, чье слово – закон, волеизъявление высшего порядка. Видя то, с какой жестокостью расправлялись с кланом Кан, остальные молча устранились, предпочитая отвернуться от опальных. Однако каждый внимательно наблюдал, как Минхо показательно казнил всех, кто был так или иначе верен Канам. Те оказывали сопротивление лишь первое время. Пока еще были сильны и надеялись на поддержку. Но эти попытки воспротивиться сделали только хуже. Минхо пылал от ледяной безумной ярости. Он ездил убивать сам лично, не боясь за собственную жизнь, не прячась за спинами охраны. Вместе с Джисоном они, повязанные кровью, перерезали огромную семью влиятельных людей с такой легкостью, словно те были лишь стадом на бойне. Приговоренными и безропотными. Крис хотел бы образумить Минхо, но понимал, что этот маховик ужаса не остановить. Он ждал, когда тучи рассеются, ибо уже понял, как работает система. Минхо выйдет победителем и будет им ровно до тех пор, пока сможет удерживать власть страха над сердцами своих сторонников. Трудно быть богом. Внушать же страх очень легко. Это настолько монументальное чувство, что иногда скрепляет целые народы. Цементирует общественный строй тоталитарного режима. И это работает. Надолго ли? Иногда – да. В самый разгар войны внутри клана Минхо всё равно находил время бывать в церкви. Он даже видел Феликса издалека. Тот носился с семинаристами, играя на лужайке перед собором во время перерыва. В тот момент у Минхо мелькнула странная мысль о том, что его двинутый братец, вечно молчаливый и зажатый, в этих стенах стал походить на обыкновенного подростка. Веселого и живого. Сквозь распахнутые окна семинарии было слышно, как звенит звонок, собирающий детей на учебу. Какой-то невысокий скуластый парень схватил Феликса за руку и потащил за собой в здание. Мальчишки смеялись, бегали, подначивали друг друга, держались за руки. У единственного родного сына знаменитого авторитета Ли Дохёна, похоже, появились друзья. Впервые за все семнадцать лет его жизни. — Если Феликс останется здесь, он может стать священником. Уйти от мира и никогда не побеспокоить тебя. Ты об этом не думал? — Хёнджин подошел почти бесшумно, но Минхо всё равно ощутил его присутствие задолго до того, как он приблизился. — Нет, — Минхо не поворачивался. Он знал, что Хёнджин уже несколько минут стоит позади и внимательно следит за ним. — Если хочешь просить меня не трогать его, не утруждайся. Я его не трону. Мне нет больше дела до Феликса. Я убил почти всех, кто смел сомневаться в моей власти. Ни одна собака больше не упомянет всуе имя кого-то из семьи Ли. Феликс останется тут. Я поговорю с отцом Кимом. Выделю деньги на обучение брата. Досаждать не стану, но из поля зрения не выпущу. — То есть шансов на то, что ты перестанешь торчать тут, в соборе, у нас немного? — Вздохнул Хёнджин. — Ну почему же, — Минхо усмехнулся. Он повернулся к Хёнджину, чтобы встретиться с ним взглядом. Этот момент всегда был волнительным. Словно море окатывает тебя волной, освежает, будоражит, дразнит. Глаза в глаза. Столкновение стихий. Льда и пламени. — Мне вовсе не обязательно следить за братом лично. Ты ведь это понимаешь, Джинни, — его голос всегда срывался, когда он произносил это имя. — Здесь я только из-за тебя. Я легко покину это место и никогда не вспомню о нем, если ты уйдешь со мной. Как всегда прямо. Навылет. Хёнджин ощутил, как горят его щеки. Если бы он мог видеть то, что видел Минхо. Свое пылающее прекрасное лицо, так сильно напоминающее о том, каким он может быть в порыве страсти. Взгляд Минхо наливался свинцовой тяжестью желания. Ему было физически трудно стоять рядом с Хёнджином и не пытаться коснуться его. Не приблизиться, не стать с ним единым целым. — Ты искушаешь меня, — тихо произнес Хёнджин. — Должен ли я воспринимать это как испытание? Я довольно давно уверовал, Минхо. Ты претендуешь на Его собственность. Тебе не страшно? Минхо рассмеялся. Хёнджин слишком мил. Он всегда сопротивляется, прежде чем отдаться так легко и страстно, словно это он, а не его добивались и раскладывали с таким усердием. Эта отдача и рвение сводили с ума. Минхо ни с кем не чувствовал себя таким желанным, как с Хёнджином. В далекой юности его тело было искренним, а сердце горячим. Сейчас же в сердце Хёнджина только лед. Но в самой глубине прозрачных глаз огонь уже пылал во всю мощь. Только слепой не увидел бы этого. — Конечно, это испытание, — он приблизился вплотную, не в силах устоять. С Хёнджином Минхо пьянел от близости. — И ты не пройдешь его, я это знаю. Твоя слабость очевидна. Я воспользуюсь этим сразу, как только смогу. И нет, я не боюсь Его гнева. Я не служу никакому идолу. Мне позволительно брать то, что я хочу. А сильнее, чем тебя, я не желаю ничего. — В память о нашей дружбе выполни мою просьбу, — Хёнджин склонил голову набок, сузив глаза. Он зол, это было заметно. Минхо обожал его любым. Мягким, дерзким, непокорным и смиренным. Когда Хёнджин злился, его чистый взор искрил молниями. В воздухе так сладко пахло грозой. — Убирайся. Видеть тебя не могу. Минхо молча кивнул. Улыбка не сходила с его лица, когда он шел назад к воротам. Джисон верным псом ждал его у машины. Наверное, мир перевернется, если Минхо не найдет Хана на своем обычном месте в ожидании дальнейших указаний и прямых приказов. Есть в жизни вещи неизменные. Такие как страсть или верность. — Че лыбу давишь? Сосались уже? — Джисон нетерпеливо заглядывал в глаза Минхо натурально как собака. — Садись, поехали, — Минхо усмехнулся и сел в машину. Хан оперативно устроился рядом на заднем сидении. — Не томи. Что там у вас происходит? — нудел он. — Я уже весь чешусь от любопытства. Минхо удивленно смотрел на Хана. Тот не шутил и не прикидывался. Действительно был заинтересован в подробностях личной жизни друга. — Ты достал, Джисон, — отмахнулся Минхо. — Мы просто разговаривали. Я видел Феликса. Издалека. И всего лишь. Я был в церкви, а не в борделе. Ты что-то перепутал. — А че, в церкви запрещено засовывать язык в рот другому мужику? Мне вообще казалось, у них это в порядке вещей. Днем молятся, по ночам разврат учиняют. Классический случай гиперкомпенсации. — Джисон фыркнул и откинулся на спинку кожаного сидения. — Слова-то какие умные знаешь, — Минхо расхохотался. Хан смешно дул щеки, обиженный таким недоверием со стороны Минхо. Когда дело касалось Хёнджина, тот становился скрытным и задумчивым. Обычно Минхо таким не был. Всегда спокойно делился практически всем. Но тут прям мигом уходил в себя, да еще и Хана затыкал. — А что Феликс? — сменил тему Джисон. — Я так понял, он теперь тут останется? — Да, — Минхо кивнул. — Я на днях заеду к Киму и оплачу содержание братца. Хуй с ним. Пускай живет. Пока что. Джисон усмехнулся. — А Чанбина куда девать? Тоже при церкви оставим? Дорожки подметать? — Чанбин меня вообще не волнует. Пусть валит на все четыре стороны. Будет выебываться – пристрелю. Я и брату-то своему не сторож, а этот поц мне тем более не интересен, — Минхо отвернулся к окну. Машина стрелой летела по мосту через Ханган. Минхо впервые за последнюю неделю ехал к себе в особняк. Хотелось просто отдохнуть и выспаться. Он устал и морально и физически. Тело ныло от желания, которое он не мог утолить, потому что не хотел никого, кроме Хёнджина, и это становилось проблемой. Пока они с Ханом предавались бесконтрольному сумасшествию убийства, Минхо чувствовал себя относительно нормально. Сильные эмоции отвращения и азарта, ярости, кровавой тошноты затмевали всё. Насилие вызывает зависимость, также как и другие сильные ощущения. Также как любовь. В душе не остается места для иных чувств, когда ты полностью погружаешься во что-то одно. Так влюбленные забывают об окружающем мире, о друзьях и родных, когда уходят с головой в отношения. Так изобретатель, объятый желанием докопаться до истины, забывает про сон и еду. Так творец трудится над произведением, а после не может вспомнить, какой сегодня день недели и время года. Но, вынырнув из забытья и возвращаясь к жизни, человек находит себя разбитым и чужим. Словно не в своем теле.***
Хёнджин шел по коридору в кабинет настоятеля на третьем этаже собора. Ким вызвал его с утра пораньше, и Хёнджин догадывался, зачем. — Ты ведь знаешь, что Господь не желает смерти грешника, но желает, чтобы грешник обратился и жил. — Ким с порога пошел в атаку. Хёнджин тяжко вздохнул. Как он и думал, разговор пойдет о Ли Минхо. — Бог слышит каждого, кто согрешил… Ким протянул руку, подзывая Хёнджина поближе. Тот подошел и, как обычно, склонился перед настоятелем. — Мальчик мой, — Ким позволил поцеловать свою руку, после чего перекрестил Хёнджина и обнял за плечи. — Садись. Нам нужно поговорить. Это не займет много времени. Настоятель церкви Пресвятой Девы Марии был добрым человеком. И неглупым. Он быстро смекнул, кем является Ли Минхо. Если даже Хёнджин легко читал все грехи своего друга на его челе, то Ким Сонхун, видавший всякое, раскусил его и подавно. Старший клирик в этом году перешагнул свой шестидесятый юбилей. Он стал настоятелем при власти братьев Чон. И видел, какие зверства творились в столице во времена войн кланов. Хёнджин сел напротив рабочего стола, выжидательно глядя на Кима. Тот обошел стол и медленно опустился в свое кресло. — Хёнджин, ты должен принять сан только в следующем году, — задумчиво произнес Ким. — Но исповедовать страждущих это тебе не помешает. Ты клирик нашего прихода. И отлично знаешь, как это делается. — Да, отец Ким, — Хёнджин кивнул. Понятно, к чему клонит старик. Но интересно другое. Минхо давил на него или же Ким сам решил подсуетиться? — Господин Ли хочет видеть тебя своим духовником, — Ким сверлил Хёнджина взглядом. — Почему ты еще им не стал? Хёнджин повел плечами. — Минхо не спрашивал меня об этом после того разговора на лестнице. Если он обратится, я не откажу ему. — Господин Ли – страшный человек. Я это прекрасно понимаю. — Ким сложил пальцы домиком. — Скажи мне, Хёнджин. У тебя есть проблемы с тем, чтобы исповедовать его и наставлять? — Нет, отец, — Хёнджин покачал головой. — Я лишь сомневаюсь в искренности его покаяния. Ким вздохнул. — Если есть хоть малейший шанс, что господин Ли хочет исправиться, ты должен использовать его. Твоя задача, как служителя церкви, вернуть заблудшую овцу в стадо. — Минхо – волк в овечей шкуре, — твердо произнес Хёнджин. — Он мой друг. Но никаких иллюзий на его счет я не испытываю. Пусти его в стадо, и он вырежет всех. Ким внимательно смотрел на Хёнджина. Не то, чтобы старик не понимал, что Минхо опасен, он просто не знал всей правды. Чутье его не обманывало, Минхо не желал Хёнджину зла в общем понимании. Он желал самого Хёнджина, и тот также хотел Минхо в ответ. Им нужно было держаться подальше друг от друга, чтобы не предаться греху. Причем тут же, под сводами церкви. Узнай Ким об этом, его бы хватил удар. Но, увы. Для него это являлось тайной, и догадаться об истинной связи этих двоих он не мог. — Постарайся воззвать к глубинам его души. Ты ведь знаешь его с детства. Есть ли у Минхо слабости? Может, он к чему-то привязан? — Ким хмурился, напряженно о чем-то раздумывая. Пока он рассуждал сам с собой, Хёнджин думал о том, что единственное слабое место Минхо – это его чувства, неизменные за все эти годы…***
Ужасное ощущение… Такое сильное... Совсем рядом, в тесном помещении, разделенные лишь деревянной решеткой, которую легко убрать одним движением. — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди… Хёнджин уже исповедовал прихожан. Это совершенно обычное дело. Выслушать и поддержать. Помочь советом, наставить на путь истинный. В соборе Мёндон исповедальни находились в отдаленном углу за колоннами, чтобы не мешать посетителям и не смущать кающихся. Стандартный католический конфессионал представляет из себя всем известную деревянную кабинку, закрытую от посторонних и разделенную на две части. В одной из них находится священник, в другой – человек, совершающих покаяние. Они могут видеть друг друга. Но через резные узоры деревянной решетки, которая тут была в полный рост и легко отодвигалась. — Это моя первая исповедь, — улыбнулся Минхо. — Раньше я подобного не делал. Я должен встать на колени? — Если каешься, то естественно, — Хёнджин был сам не рад такому положению вещей. Они слишком близко друг к другу. Эта несчастная решетка должна быть железной и высотой с пятиэтажный дом. Чтобы помешать им. Минхо расстегнул пиджак и взглянул на Хёнджина. — Мне будет удобнее, если я сниму. Можно? Хёнджин кивнул. Ему до зуда во всем теле хотелось кусать губы. Минхо медленно стаскивал с плеч пиджак, словно специально тянул время. Было бы неплохо побыстрее с этим покончить. Но, судя по всему, этот номер не пройдет. Минхо не просто так рвался уединиться тут, посреди церкви. Разговор обещал быть долгим и обстоятельным. Так трудно было наблюдать за тем, как Минхо опускается на колени, складывает руки, как молящийся, перед собой и поднимает глаза. Хёнджин простил бы его просто за то, что он хочет быть прощенным. Если это слабость, то Хёнджин слаб. Минхо был прав. Как всё очевидно между ними. Играть и притворяться бесполезно. — Должен ли я говорить, что согрешил? — Минхо, если в твоем сердце искреннее желание покаяния, ты можешь говорить, что хочешь. Я помогу тебе и словом, и делом. Господь прощает каждого, кто ищет его милости. Даже если грехи твои многочисленны и ужасны. — Хёнджин стиснул в руках небольшой томик Библии, словно цепляясь за него, как за последнюю соломинку. Минхо стоял перед ним на коленях и смотрел так, как и всегда. Словно перед ликом истинного Бога. Того, который всегда и царил в его пылающем сердце. — Вспоминать все свои убийства – глупая затея, — тихо произнес Минхо. — Я сделал кое-что намного более страшное. Это можно назвать самоубийством. Ибо я давно мертв. Моя душа абсолютно пуста. Без любви… — Минхо, ты всегда можешь найти смысл и свет божий, — почти прошептал Хёнджин. — Свет? — В бездонной глубине черного омута глаз Минхо вспыхивали сполохи. — Хёнджин, свет погас для меня в тот день, когда наши дороги разошлись. И я сам сделал это. Собственноручно. Неужели ты думаешь, я не понимаю, что являюсь виновником всех своих бед? Ты говорил мне не делать глупостей, дождаться выпуска и уехать вдвоем. А вместо этого я пошел и напал на контору семьи Джин. — Минхо, это в прошлом, — Хёнджин тискал несчастную Библию без всякой жалости. Еще немного, и он начнет рвать ее на части. Он так нервничал, что не знал, куда деть руки. — Это прошлое всегда со мной, — Минхо подался вперед, к решетке. Его голос срывался. Речь стала быстрой, на выдохе. — Я убийца, Джинни. И начал я с самого себя. Я своя первая жертва, нулевой пациент этой болезни, которая сожрала меня давно. Целиком. И теперь пожирает всё и всех вокруг меня. Я хотел денег, чтобы вывезти тебя из Тэгу, хотел власти, чтобы быть первым, самым сильным, чтобы брать, что захочу. А оказалось, что без тебя мне ничего не нужно. Я все эти годы жил во сне. В ужасном кровавом кошмаре. Я мыслил, как любой хищник. Мне легко давалась подобная жизнь, ведь я не испытывал мук совести. Сердце свое я оставил с тобой. А потому никому не сочувствовал. Никого не любил. Не жалел. Даже себя самого. — Минхо… — Хёнджин с трудом мог вынести подобные откровения. Он не был сторонним наблюдателем и слишком живо реагировал на все слова того, кто был ему дорог. Дурацкая идея – исповедовать не чужого тебе человека. — Дослушай. Просто выслушай. — Минхо прижался к решетке, вцепившись в нее бледными дрожащими пальцами. — В ту ночь, когда мы с Ханом напали на контору, я выбрался. Я легко мог бросить его там одного и убежать. У меня были деньги. Оружие. План. Но, к несчастью, тогда у меня еще была совесть. Я пожалел его. Не смог там одного бросить. Вернулся за ним. Я думал, что умру с ним вместе. Так должно было случиться, потому что я тогда убил несколько человек. Люди клана Джин не пожалели бы меня. Таких отморозков незачем жалеть. Но нам повезло. Приехала полиция. Нас забрали, и очнулся я уже в тюрьме. Я думал о тебе. Все мои мысли были о тебе одном. Я не хотел оставлять тебя там, в этой дыре. Где тебе жилось еще хуже, чем мне. Меня никогда не трогали старшие, я ведь был диким и на десятую часть не таким красивым как ты. Прости меня! Когда мне дали столько, что выхода я для себя уже не видел, мне сорвало крышу. Я должен был избавить тебя от забот, но только добавлял бы их. У меня тогда пылала голова. Я думал, сгорю тем жутким летом, словно спичка. И так и случилось. Всё внутри выгорело дотла, Джинни. Ничего не осталось. — Хватит! — Хёнджин прижался к решетке и схватил Минхо за руку. Сквозь деревянную резьбу их пальцы переплелись. — Перестань! Зачем бичевать себя за то, что уже прошло? Не нужно просить прощения у меня. Я не Бог… — Ты даже не знаешь, как сильно ошибаешься, Джинни, — Минхо сжал пальцы Хёнджина до боли. — Смотри, я перед тобой на коленях. Молю о прощении. Если ты снизойдешь до меня, я уверую. Истинно так. — Ты богохульствуешь прямо в церкви, — Хёнджин хотел было расцепить руки, но Минхо не отпускал его. — Я сбежал из Тэгу, потому что струсил. Испугался самого себя. Того, что не смогу больше быть с тобой рядом. Мне хотелось бежать на край света. И я бездумно сел в автобус до Сеула. Пак дал мне рекомендации. Я поступил в семинарию. Моя жизнь стала тихой, спокойной и пустой. — Спустя год я убил Пака, — усмехнулся Минхо. — Ты об этом знаешь? Хёнджин вздрогнул. Он не знал. Он совсем не интересовался новостями из Тэгу. Более того, он всячески избегал разговоров о своей малой родине. Ему долгое время было больно вспоминать свое детство в приюте. — Нет… — Хёнджин покачал головой. — Но как? И за что? — Я оказался на свободе и пришел за тобой. — Минхо повел плечами. — Это было зимой. Я забрался в спальни мальчиков и шел к тебе. Думал, заберу тебя. Мы поговорим. Ты простишь меня. На этаже я наткнулся на Пака. Он тащил к себе мальчишку из младшей группы. На вид ему было не больше десяти. Знаешь, я тогда подумал, что его глаза такие… Ты также смотрел на меня, когда был маленьким. Словно умолял догадаться о чем-то. О том, что ты не мог мне рассказать. Хёнджин дрожал. Он хватал ртом воздух и никак не мог вдохнуть. Минхо понял… Он знает… Минхо внимательно смотрел на него. Так и есть. Всё сходится. — Я не знал, — прошептал Хёнджин. Его глаза наполнились слезами. — Не плачь, — улыбнулся Минхо. — О многом я искренне сожалею. Но о некоторых вещах вовсе нет. Знаешь, нам не хватит дня, чтобы вспомнить все мои прегрешения. Совсем недавно я пытал и убивал людей просто за их принадлежность к враждебному клану. Я вырезал целую семью. За попытку усомниться в моей власти. Я тщеславная мразь. Не человек, а животное. Сожру любого, кто встанет на моем пути. Помоги мне, Джинни. Ты ведь хочешь спасти меня? Моя душа принадлежит тебе. Даже Господь Бог тебе не конкурент. Только через тебя я согласен принять спасение. Из твоих рук хоть яд. Хёнджин с трудом сдерживал слезы. Минхо говорит это специально. Это ясно как божий день. Манипулирует и торгуется. Даже при таких обстоятельствах. — Не делай из меня идола для поклонения, Минхо, — Хёнджин с силой отнял свою руку. Ему хотелось отпрянуть и сбежать. Слишком тесное пространство. Хёнджин задыхался. — Поздно, — усмехнулся Минхо. Он рванул ворот рубашки, обнажая горло. Ему тоже было нечем дышать в этой тесной каморке. — Я выбрал, кому служить. И стану делать это с усердием и рвением, достойным истинного христианина. Минхо толкнул решетку в сторону, убирая и без того хилую преграду между ними. — Не смей! — в ужасе шептал Хёнджин. Ему некуда было деваться. Он отшатнулся к стене, вжался в нее, словно это могло хоть как-то помочь ему. — Я мог бы забрать тебя. Отвезти к себе и запереть. В первый же день. — Минхо, не вставая с колен, прижался к Хёнджину. Обнял его бедра. — Но не сделал этого. Потому что никогда не мог противиться тебе. Ты моя единственная слабость, Джинни. Пусть так и будет. Ты ведь помнишь, что я не причиню тебе боли? Прости меня. Умоляю… — Не трогай меня, — Хёнджин отчаянно цеплялся за плечи Минхо. Он хотел оттолкнуть, но по факту лишь хватался за него. Тело его не слушалось. — Не трогать? Если хочешь, я не стану использовать руки, — Минхо прижался щекой к паху Хёнджина. Его трясло. Он стискивал в объятиях того, кого так сильно желал коснуться, но не мог всё это время. Столько проклятых лет. — Пожалуйста… Перестань.. — Хёнджин вспыхнул в один миг. Его лицо горело от слез, а тело плавилось от вожделения. Минхо горячий и сильный. И он сжигал всё вокруг себя. Зубами он подцепил язычок змейки на ширинке брюк Хёнджина и ловко расстегнул их одним движением. Плавно, легко, будто играясь. Его горячее дыхание так близко… Хёнджин едва стоял на ногах от дикой слабости во всем теле. Минхо расплавил его, сделал мягким как пластилин. Никогда еще Хёнджину так сильно не хотелось секса как сейчас. В тесной исповедальне собора. — У тебя стоит, — прошептал Минхо. Он целовал член Хёнджина сквозь тонкую ткань белья. Прижимался, терся, дразня и распаляя. — Тело не лжет. Так мне перестать или нет? Он посмотрел на Хёнджина снизу вверх горящими глазами. Черными как его душа. Хёнджин зажал свой рот руками, чтобы не стонать. Снаружи люди. Их могли услышать. Минхо усмехнулся. Хёнджин всегда был таким. Сперва сопротивляется, потом стонет. Горячий, сладкий мальчик, красивый как ангел и слишком слабый. Минхо лгал. Он не перестал бы, даже если бы Хёнджин отталкивал его. Он уже не управлял собой и сделал бы то, что хотел в любом случае. Хёнджину часто снилось, что Минхо прикасается к нему или целует. Эти горячие сны были целомудренны. В них не было разврата. Но они доводили Хёнджина до слез и неконтролируемого возбуждения. Он просыпался на мокрых подушках и перепачканных простынях. Ему было и стыдно, и хорошо. Даже в его подростковых снах, далеких от реальности, царил лишь Минхо. Хёнджин грезил о простых безыскусных ласках. Если бы он знал, какой будет близость с Минхо в реальности, спустя много лет, он бы не поверил. Всё, что было между ними в юности, теперь оказалось стерто начисто резкими, убийственными ощущениями тела. Этим невозможно было управлять. Они оба чувствовали это. Стихию, влекущую слабого человека, подобно воронке бури, где ты лишь щепка, обломок корабля, разбитого о скалы… Минхо зубами стянул белье с бедер Хёнджина. Он сперва действительно не использовал руки. Минхо удерживал Хёнджина, лишая малейшей возможности сбежать. Впрочем, это было лишнее. Хёнджин не мог и шагу ступить. Всё, на что он был способен – это сдерживать себя от стонов в голос. Он искусал себе все руки, пытаясь не стонать, пока Минхо облизывал его член умело, жадно, сладко. — Ты весь мокрый, — шептал Минхо, задыхаясь. — Так сильно хочешь? Хёнджин хотел бы ударить его. Со всей силы. Наотмашь. Чтобы не слышать, не видеть, не чувствовать… Но на деле он лишь позволял ласкать себя как вздумается. Минхо был ласковым вначале, словно боялся спугнуть. Касался легко, слизывая смазку, и растягивал удовольствие. Он ждал, пока Хёнджин привыкнет и расслабится, сам начнет толкаться в глотку, нетерпеливо желая большего. Ждать пришлось недолго. Хёнджин облокотился на стену и запрокинул голову, чтобы не смотреть на Минхо. Видеть его на коленях перед собой было невыносимо. Хёнджину становилось дурно, когда он наблюдал, как Минхо берет в рот, прожигая его взглядом. Ощущения и так были пронзительно сильны, а зрелище сводило с ума. Цепляясь за последние остатки трезвого рассудка, Хёнджин бездумно смотрел в потолок сквозь мутную дымку слез. Ему казалось, воздуха в исповедальне нет совсем. Весь кислород сгорел в пылу их страсти. Такой порочной и ужасной, что им обоим место в аду за общую губительную слабость смертного греха. Смирение всегда было свойственно ему с самого детства. Он спокойно сносил то, что другого свело бы в могилу или лишило разума. Отчего так получалось, Хёнджин не знал. Иногда ему казалось, что это его дар, его проклятье, одновременно и слабость, и сила. Принимать то, что дает судьба, держать удар и гнуться, не ломаясь. Даже прогибаться. Минхо – его личный фетиш, объект страсти, которую не смогли уничтожить даже годы разлуки. Хёнджин позволил себе рухнуть в бездну просто потому, что смирился. Минхо почувствовал тот миг, когда Хёнджин сдался окончательно. Когда его тело стало горячим и податливым в руках любовника. Когда все барьеры были сняты. С этого момента они оба двигались и дышали, словно единый организм. Их дрожь стала обоюдной, сердцебиение слилось в едином такте. Минхо перестал удерживать Хёнджина, который теперь молча трахал его в рот и гладил по волосам. Он очень скоро кончит, полностью расслабившись. У Минхо болел живот от возбуждения, горло сжималось от рыданий. Ему хотелось умереть на месте, сгореть в пламени безвозвратно… Он резко остановился, выпустил член Хёнджина изо рта и внимательно смотрел на реакцию. Хёнджин замер от неожиданности. Мышцы на его бедрах нервно подрагивали. Ему явно хотелось дойти до конца. Он опустил глаза и встретился с Минхо взглядом. — Как славно, — Минхо улыбнулся. Широким влажным мазком лизнул член Хёнджина, наблюдая дрожь по всему его телу. — Смотри на меня и не отворачивайся. У нас не так много времени. Хочешь, чтобы я сделал всё быстро? Затуманенный взор Хёнджина не оставлял простора для фантазии. Он согласится на всё, что скажет ему Минхо. — Пожалуйста, — прошептал Хёнджин. Его искусанные губы припухли. Минхо безумно хотелось их поцеловать. — Не останавливайся… — Тогда не сжимай так ноги, — Минхо касался губами влажной головки, обжигая дыханием нежную кожу. — Только спереди тебе всегда недостаточно. Я это знаю. Он погладил ноги Хёнджина, заставляя его слегка развести их. Стянул с него брюки почти до колен. Хёнджин уже не сопротивлялся и даже забыл о том, что Минхо, как обычно, солгал, обещая не использовать руки. В любви и на войне все средства хороши, а Минхо никогда не гнушался выворачивать всё в свою пользу. Более того, он прямо говорил, что воспользуется Хёнджином сразу, как только тот даст слабину. Даже стоя на коленях и отсасывая, Минхо не желал терять контроль. Хёнджин смотрел, не отрываясь, как Минхо облизывает свои пальцы, обильно смачивая их слюной. Еще секунда, и он скользил влажными пальцами между ног Хёнджина, поглаживая напряженный вход. Минхо взял глубоко, заглатывая член до самого горла, сжимая его сладкой судорогой внутри, и одновременно вставил сразу два пальца сзади. Всё вместе это больно и приятно. Сильные ощущения двойственной природы. Вторжения и принятия. Хёнджин рвано выдохнул, с трудом сдерживая стон. Ему уже хотелось кричать, поскольку Минхо не жалел его, раздирая внутренности пальцами и упорно продвигаясь глубже, намереваясь коснуться простаты. — Дьявол… — прохрипел Хёнджин, вцепившись в волосы Минхо и вставляя ему в горло резко на всю длину. — Сильнее… Еще… ну же… Минхо застонал, пуская долгую томную вибрацию по всему члену Хёнджина. Мышцы горла дрожали, резонируя. Заставляя сходить с ума от ощущений. Хёнджин делал ему больно, трахая грубо и глубоко. Но Минхо не отставал. Он толкался пальцами внутрь, с силой нажимая на простату. Его захлестнула агония похоти. Он отпустил себя, позволяя Хёнджину двигаться рвано, сильно, убийственно. Разрушать себя до основания, одновременно уничтожая другого. Так между ними было всегда. Они сражались до последнего в попытке выбить удовольствие из дрожащего тела того, кого так сильно любили. Сжигая друг друга и сгорая добровольно. Хёнджин совсем потерял рассудок. Ему было всё равно, что их услышат снаружи. Он двигался с бешеной скоростью и рыдал от напряжения. Его тело прошибал холодный пот, а голова горела. Минхо сломал его. Разбил на мелкие кусочки. Собрать которые уже не представляется возможным. Пусть так. Сквозь слезы он смотрел, как Минхо давится, стараясь угнаться за ним, как его пылающие щеки заливают чистые слезы вожделения. Впервые за всю свою жизнь Хёнджин захотел убить человека. Так сильно, что у него чесались руки схватить Минхо за горло и придушить немедля. Вместо этого он резко дернул его за волосы, запрокидывая голову, чтобы было лучше видно его бездонные черные глаза в тот миг, когда кончал ему в глотку. Минхо сглатывал, заливаясь слезами от счастья. Хёнджин ничуть не изменился. Красивый и сильный. Сломанный и несчастный. Но целиком принадлежащий лишь Минхо. Кончив, Хёнджин отпихнул Минхо из последних сил. Больше он ничего не мог. Ему было нечем дышать, а ноги его не держали. Он медленно сполз по стене и сел на пол на колени. Так, друг напротив друга, они дышали влажным жарким воздухом в тесноте и полумраке. Отрезанные от мира и отверженные им. Минхо придвинулся к Хёнджину, коснулся рукой щеки. Тот не сопротивлялся и не отталкивал его. Сидел смирно, глядя в глаза, молча ожидая того, что сам давно хотел сделать. Минхо всегда был и останется первым. Тем, кто берет за руку, обнимает, целует сам. Он прижал Хёнджина к стене и поцеловал, запрокидывая ему голову назад. Сразу глубоко, без нежностей, нетерпеливо, жадно. Хёнджин схватил его за шею, притянул к себе. Он давно забыл, как сладко целоваться с желанным человеком. С единственным. Это лучше чем секс. Квинтэссенция страсти. — Я люблю тебя, — шептал Минхо, утопая во влажном жаре поцелуя. — Я приду к тебе ночью. И не дам спать до самого утра. Хочу тебя в своей постели. Всегда. — Ты всё разрушаешь. Ненавижу тебя… — Хёнджин целовался как умалишенный. Облизывал Минхо, словно тот был источником жизни для смертельно больного. — Пусть так. Вини меня во всех грехах. Я могу каяться ежедневно. На коленях перед тобой. — Минхо усмехнулся. Хёнджин в порыве ярости укусил его за нижнюю губу. Разодрал до крови, после чего сладко зализывал рану…***
— У тебя губа треснула, — хмыкнул Джисон. Они ехали по городу, медленно лавируя в полуденных пробках. — Надо же, а я и не заметил, — вздохнул Минхо. — Ты попытался его поцеловать, а он ни в какую? — Не надеясь вытащить из друга хоть чуть-чуть информации, Джисон строил предположения вслух. — Нет, — Минхо нервно дернул плечами. — Я отсосал ему, а он разозлился. Я слишком распизделся. Ляпнул, наверное, что-то не то. Всё как в тумане. Член до сих пор болит. Так трахаться хочу, умираю… Брови Хана медленно, но неуклонно уползали на лоб. Минхо с утра пораньше велел отвезти его в церковь. Сказал, забежит на полчасика, не более. Просто перетереть ни о чем. Так Джисон себе видел исповедь. Болтовня о грехах, с которыми ты вовсе не собираешься завязывать. Чисто изливаешь душу и свистишь, что сожалеешь. О том, что после исповеди болит член, Джисон не догадывался. — А брать в рот у священника в процессе покаяния обязательно? — на лице Хана не было и тени улыбки. Невозможно было понять, шутит он или нет. — Это как-то не по-христиански. Или я что-то путаю? — Бля. Иди на хуй. — Минхо расхохотался. Его лихорадило. В глазах был нездоровый тусклый блеск, а сердце всё никак не успокаивалось. — Я бы и рад, но обычно я сверху, — Джисон откинулся на сидении, ехидно улыбаясь. Ему одновременно было и смешно, и радостно. Он с удивлением осознавал, что хотел бы, чтобы у Минхо всё сложилось на личном. Тот так явно вожделел своего друга юности, что скрыть это было невозможно. Хан испытывал почти братские чувства к человеку, с которым провел так много времени бок о бок, занимаясь ужасными делами, но при этом не мучаясь угрызениями совести. Парадоксально, но Минхо понимал его лучше всех. И Хану иногда казалось, что он тоже отчасти понимает Минхо. В салоне авто повисла напряженная тишина. Каждый думал о своем, пока водитель меланхолично крутил баранку, выруливая из пробки на мост. — Я хочу его забрать, — тихо прошептал Минхо. За окном солнце отражалось в бликующей глади воды. — Куда? — задумчиво протянул Хан. — В клан Ли? И кем он будет? Святителем наших огнестрелов? Очередной твоей подстилкой, ожидающим тебя в постели, пока ты умываешься кровью черт знает где? Десять лет назад ты говорил, что не желаешь втягивать его в грязь. Хочешь ему лучшей жизни. Что изменилось с тех пор? — Ничего, — Минхо сглотнул предательский комок в горле. — Я всё также не желаю ему зла и всё также порчу его жизнь… — Ему хотя бы нравится? — Джисон облизнул губы. — Или ты его принуждаешь? Насиловать прикольно только когда нижний тащится. А так-то это стремно. Или ты вот прям настолько извращенец? — Джисон, ты больной, — Минхо пихнул Хана в плечо, отодвигая от себя. Ему неудержимо хотелось смеяться. Хан с его собачьим взглядом вызывал спазмы бесконтрольного смеха. — Никого я не принуждаю. Я в жизни такой хуйней не занимался. Хёнджин хочет меня. Как и я его. Для меня это не просто секс. Я лю… Минхо запнулся. Джисон смотрел на него во все глаза. Он давно это понял. Это страшное слово. Любовь. Нельзя его произносить. Не таким как они. — Ты играешь с огнем, Минхо, — тихо прошептал Хан. — Смерть стоит у тебя за плечом. И слушает каждое слово. Джисон глупый, больной на голову, чокнутый придурок. Но он прав. Как всегда. Минхо хотелось выть от безысходности. Иногда, как бы хорошо ты не играл, но выиграть не сможешь. Таковы правила. Не ты их устанавливаешь. И не тебе их менять…***
Минхо хотелось выть, а Хёнджин впал в апатию. Он весь день провел в келье, ощущая себя разбитым и пустым. В детстве у него было стойкое ощущение неправильности, перверсии собственной натуры. Из-за того, что он не мог справиться с собой во время секса. Он рано начал и не по своей воле. Отвращение и страх в самом начале сменялись сумасшествием желания. А с Минхо Хёнджин уже в юности перестал контролировать себя. Минхо принял его таким, каким он был. Не пользовался, не презирал, а полюбил всем сердцем и телом, горячо и искренне. Хёнджин всегда ощущал эту грубую честность, которую Минхо не скрывал. Для него всё это было просто и легко как дышать. Быть может потому, что он дикарь в своем сердце. Был таким и остался. Для Хёнджина же это никогда не было чем-то обыденным. Он мучился. В глубине души считал себя слабым, грязным и больным. В церкви ему стало лучше. Со времени ужасы детства хоть и не забылись, но стерлись из памяти, оставив лишь блеклую, выцветшую пленку воспоминаний. Хёнджин обрел покой и наконец смог принять себя. Утешался тем, что теперь будет другим. Сможет жить тихо. Без чувств, без внутренней борьбы. Без любви и грязи. Напрасные надежды. Одним своим появлением Минхо сломал всё, что Хёнджину удалось выстроить в своей душе за последние годы. Он разбудил зверя, бросил нить минотавру. И тот нашел выход… Хёнджин уснул ближе к полуночи. Он измучился и устал. Даже слез не осталось. Ему просто хотелось забыться глубоким сном до рассвета. Ни о чем не думать. Не осуждать себя за грехи и ошибки. Он и раньше много думал о том, что недостоин принять сан из-за своего прошлого. Теперь же всё стало совсем плохо. Как являть пример и наставлять других, если сам ты падший человек? Кому может помочь слабый телом грешник? Которого одним прикосновением ввергает в похоть ближний? Но и во сне Хёнджин не смог найти успокоения. Ему снились черные как ночь глаза того, кого он любит. Пробраться за ворота было проще простого. Минхо перелез ловко и быстро. Спрыгнул внизу и огляделся. Детский сад, конечно. Он мог прийти сюда, открыв двери с ноги, заставив всю святую пиздобратию выстроиться строем и падать ниц перед господином. Но как мальчишка лазит через заборы к своему любовнику в ночи. Романтично? Вряд ли. Идиотизм? Однозначно. Он давно уже знал, в какой комнате живет Хёнджин. Как туда добраться, как проникнуть внутрь. Минхо мог прийти к нему в любое время дня и ночи. Но делал это только сейчас. Сегодня днем ему так трудно было уйти отсюда. Оставить Хёнджина в церкви, а не забрать с собой. После их горячей исповеди, за которую гореть им обоим в геенне огненной, Минхо ощущал лишь пустоту и безумное тянущее чувство внутри. Он скучал. Так сильно, словно покинул Хёнджина на несколько лет, а не часов. Словно все те годы в разлуке полностью были им осознанны только сейчас. Хёнджин жил на втором этаже у коридора, соединяющего жилые кельи и главное здание собора. Тут было тихо. Лунный свет заливал длинный узкий коридор. Минхо шел, разглядывая резные арочные окна высотой в два человеческих роста. Здесь хорошо. Тишина и прохлада. Хоть Минхо и не любил церкви, а к вере относился скептически, тут ему нравилось. Тут жил тот, кто был ему дорог… Двери в кельи даже не запирались на ночь. Заходи, кто хочешь, бери, что надо. Центральный вход собора был закрыт, а вот задние двери вскрывались на раз-два. Минхо даже не напрягался. Он оказался в комнате Хёнджина легко и просто. В помещении было достаточно светло. Так непривычно. На окне не было штор или элементарной занавески. Хёнджин спокойно спал при лунном свете и даже не шевелился. Минхо это казалось странным. В юности Хёнджин спал очень чутко. Постоянно вздрагивал во сне и чуть что – вскакивал, просыпаясь. Теперь же ему не мешал ни свет, ни звук, ни чужое присутствие. Минхо медленно приблизился к постели. На узкой койке Хёнджин спал, обнимая подушку и сбросив одеяло. Минхо огляделся. Он никогда не думал о том, какие вещи могут окружать Хёнджина. В чем он нуждается в материальном плане. Хёнджин не нуждался ни в чем. Каменные стены без штукатурки, деревянный шкаф, простой стол, два стула и полки с книгами на всю стену. Распятие у изголовья кровати. На полу сухие доски. Ни коврика, ни половичка. Хёнджин жил как заключенный или монах. Кем, собственно, он и являлся. По сути, все его нужды были как на ладони. Хлеб, вода и молитва. В который раз Минхо подумал о том, как сильно всё-таки они с Хёнджином отличаются. И в быту им никогда не сойтись на одной плоскости. Хёнджин – аскет. Живет в такой дыре и вполне доволен. Даже смотрит свысока на таких как Минхо. Вечно озадаченных деньгами и комфортом. Властью, силой, конкуренцией. Минхо всегда и всего было мало. Будь он другим, никогда бы не дошел до убийства приемного отца ради места главы клана. В его особняках, похожих на дворцы, можно было заблудиться. Одна рубашка на нем стоила столько, сколько все вещи Хёнджина в этой комнате. Вместе с мебелью и книгами. Минхо медленно сел на пол у постели. Он шел сюда, предвкушая жаркую ночь, полную секса и страстных признаний. Но сейчас ему почему-то не хватало смелости тревожить сон Хёнджина. Хотелось смотреть на него при лунном свете, разглядывая черты красивого лица. Или лечь рядом и просто спать как в детстве. Когда они проводили ночи, согревая друг друга, без всякой задней мысли. Если бы можно было всё вернуть назад… Минхо иногда думал об этом. Был бы он тем, кем стал, или им с Хенджином удалось бы осуществить свои детские мечты? Уехать вместе и жить обычной жизнью. Вот так, как живет сейчас Хёнджин в этом странном месте, прохладном и тихом, словно склеп. Нищими, но счастливыми. Минхо вздохнул. От такой жизни он бы повесился. Хёнджин смирялся и с худшим. Минхо никогда не мог. С трудом был способен терпеть подобное. Только и думал о том, как вырвать у судьбы себе кусок пожирнее. Если в юности его хоть что-то держало – возраст, зависимость от взрослых, недостаток силы и опыта. То с годами все путы лопнули. Он сорвался с цепи сразу, как только смог. Был бы Хёнджин хоть на мгновение счастлив рядом с таким человеком? Полярным настолько, что это даже смешно. Минхо осторожно коснулся волос Хёнджина. Убрал непослушную прядку со лба. Спящий, тот всегда был беззащитен, прижимался во сне в поисках тепла и безопасности. Минхо млел, ощущая свою нужность, даже необходимость. Сейчас Хёнджин уже давно взрослый. Но и в этих стенах ему нет покоя. И Бог не защитил его от низменных желаний другого человека. Хёнджин глубоко вздохнул и открыл глаза. Чужое дыхание рядом, прикосновения и жар тела разбудили его. Он понял, кто здесь, даже по запаху. Минхо использовал одеколон с ароматом горьких цветов бергамота. — Давно сидишь? — Хёнджин зевнул и потянулся, мягко, медленно, словно котик. — Не особо, — Минхо сложил руки перед собой и опустил голову. — Ты так сладко спал. Я не хотел тебя беспокоить. — Не хотел бы беспокоить, не пришел, — в глазах Хёнджина, наполненных отражением лунного света, блестела влага. Он часто моргал и был совсем сонным. — Ну, сперва я хотел совсем другого, — Минхо усмехнулся. — А когда увидел тебя, то не стал… Точнее… Если хочешь, я уйду. — Здесь тесно, — Хёнджин слегка подвинулся, освобождая место с краю. — Ложись. Но придется спать в обнимку. Минхо тихо рассмеялся. — Раньше нам это не мешало. — Раньше всё было иначе, Минхо… Хёнджин смотрел, как Минхо поднимается, скидывает обувь и осторожно ложится рядом, прямо в одежде. Хёнджин и сам спал в футболке и белье. Кровать была от силы полутораспальной. Два взрослых человека на ней умещались с трудом. Минхо обнял горячее расслабленное тело Хёнджина. Прижался к нему, упиваясь теплым запахом свежего белья и чистоты. Ни один самый изысканный аромат не сравнится с этим. Минхо уткнулся лицом в волосы Хёнджина и замер. Закрыл глаза, растворяясь в моменте близости. Хёнджин, помедлив, всё же обнял Минхо. То, что тот был в одежде, даже неплохо. Раздевшись, он лишил бы сна их обоих. — Ты правда меня ненавидишь? — в тишине их рваное дыхание понемногу успокаивалось. Минхо тихо шептал, целуя Хёнджина в макушку, обнюхивая его, словно животное. — Спи, — Хёнджин стиснул Минхо в объятиях, желая заткнуть. — Было бы легче, если б я мог… Минхо улыбнулся. Хёнджин жался к нему как в детстве. Сперва с опаской, но всё больше расслабляясь. Засыпая, он закинул ногу на Минхо и горячо дышал ему в шею. Минхо гладил его, сонного, по обнаженным ногам и не мог уснуть. Всё, чего он хотел, он обрел очень просто. Рядом с таким Хёнджином, спокойным и доверчивым, Минхо горел ровным тихим пламенем маяка в ночи. Светочем всех заблудших и одиноких. Огнем надежды…***
Во сне Хёнджин впервые за много лет видел родной город. Свой старый заброшенный дом, в котором он жил с отцом после смерти матери. Совсем недолго, прежде чем оказаться в приюте. Он плохо помнил то время. И, честно говоря, не любил о нем вспоминать. Каждый раз ему было больно от одной мысли о том, что всё могло быть иначе. Если бы его отец был жив. Как ни странно, Хёнджин отлично выспался. Он и забыл, как хорошо и спокойно в объятиях Минхо. Тот всегда лежал неподвижно, словно мертвый. Не двигался и, казалось, не дышал. Лишь бешеный жар тела отличал его от мертвеца. Он боялся тревожить сон Хёнджина, хотя сам мог иногда не спать всю ночь, страдая от возбуждения. Так было раньше, так осталось и сейчас. Ничего не изменилось. Тревожные сны Хёнджина к утру сменились сладкими видениями, полными нежности и огня. Как кот, он крутился в постели, прижимаясь к Минхо в неосознанных попытках тереться об него всем телом. Минхо, сцепив зубы, терпел как мог. Ужасное и прекрасное чувство одновременно. Хёнджин такой горячий и ласковый, но абсолютно бессознательный. Он спит и ластится, потому что возбужден после сна, а вовсе не потому, что в самом деле чего-то хочет. Минхо легко мог разбудить его поцелуем и воспользоваться положением, но ему очень хотелось, чтобы Хёнджин сам попросил. Или хотя бы намекнул. Будто специально Хёнджин запрокидывал голову, открывая шею для ласк. В сером сумраке утра мёд его кожи казался горчичным, терпким. Минхо коснулся пальцами скулы Хёнджина. Погладил легко, почти невесомо. Даже в цвете кожи они были различны как ночь и день. На фоне Хёнджина Минхо был бледен как покойник. Хёнджин вывернулся и лег щекой на ладонь Минхо. Потерся об нее, нахмурил лоб, приоткрыл губы. Минхо не утерпел. Хрен с ней, с инициативой. Какая разница, кто первый, если они всё равно сплетутся в одно целое так или иначе? Минхо приблизил свое лицо к лицу Хёнджина и коснулся губами его губ. Вдох. Выдох. Хёнджин поцеловал его сам. Просыпаясь окончательно. Осознавая и желая так же сильно, а быть может, даже сильнее. До утренней мессы оставалось около часа. Солнце еще только показалось над горизонтом. Свет едва проникал в тесную келью. — Доброе утро, — Хёнджин выдохнул, переворачиваясь на живот. Он лег на Минхо сверху и целовал его глубоко и сладко. У Минхо перехватило дыхание. Он гладил Хёнджина по спине, наслаждаясь тяжестью его тела. Его мгновенно уносило от чувств. Они обнимались на тесной постели, забываясь в томительной нежности. Так близко, так далеко. Максимально непохожие, они парадоксально были единым целым. — Ты выспался? — шептал Минхо, целуясь мокро, жадно, как голодный. — Вполне, — Хёнджин лизнул пухлую верхнюю губу Минхо. Ее капризный изгиб всегда так нравился ему. У Минхо красивое, правильное лицо. Но слишком строгое и простое. Вздернутые губы с более объемной верхней придавали ему мягкости. — А ты? — Почти не спал, — выдохнул Минхо. Он впился в рот Хёнджина долгим поцелуем, вылизывая его нёбо. Хёнджин стонал, задыхаясь. Минхо не давал ему дышать, заталкивая язык едва ли не в горло. От обилия их общей слюны хотелось сглотнуть. Когда они, наконец, расцепились, лицо Хёнджина раскраснелось, а губы были влажными и слегка припухли. Минхо терзал их, целуясь, как будто хотел сожрать Хёнджина целиком. — Мне плохо, — еле слышно произнес Хёнджин. — То, что мы делаем, ужасно. То, что мы делаем это здесь, в церкви, просто чудовищно. Но хуже всего то, что я этого хочу. — Я ведь велел тебе винить меня, — Минхо коснулся губ Хёнджина. Заставил его открыть рот, надавив большим пальцем на нижнюю губу. Хёнджин, прикрыв глаза, облизывал его пальцы, и от этого зрелища Минхо срывало крышу. — Вставай, — он толкнул Хёнджина, спихивая его с себя. — На пол. На колени. Хёнджин подчинился сразу же. На гладких досках пола было неудобно. Скорее всего, он сотрет колени. Но ему было всё равно. Никакая физическая боль не идет в сравнение с болью в сердце. Хёнджину было так тяжело, что он хотел бы умереть. Быть убитым. Быстро и без сожаления… — Это всё моя вина, — Минхо встал с постели. Его шатало. Голова предательски кружилась. Он так сильно хотел Хёнджина. Так давно. Так долго. Рассудок сохранялся едва-едва. Минхо был на грани и знал это. Он вытащил ремень из брюк. Обошел Хёнджина и наклонился к нему. — Ты ни в чем не виноват, Джинни. Тебе не в чем себя упрекнуть. Незачем казнить себя. — Минхо тихо говорил Хёнджину на ухо и стягивал ремнем его руки за спиной. — Я легко очищу твою совесть. — Он лизнул Хёнджина в ушко. — Возьму на себя все твои грехи. Хёнджин тяжело дышал. Минхо связывал его и целовал в шею. Так хорошо… Хёнджин откинул голову назад. Потолок качался и уплывал. Когда они были вместе, реальный мир становился призрачным миражом лагающей матрицы. — Раздвинь ноги, — шептал Минхо. Он задрал Хёнджину футболку на груди. Скрутил ее так, чтобы она собралась подмышками, обнажая соски. — Сиди ровно. Будешь слушаться, я разрешу тебе кончить. Хёнджин не отвечал. Он хватал ртом воздух, нервно сглатывая слюну. Его психологическое состояние было ужасным. На душе муторно и страшно. Вся его налаженная, устоявшаяся жизнь летела к чертям. Но тело горело огнем. Так сладко ему было от близости с Минхо. — Если честно, я не думаю, что продержусь долго. — Минхо выпрямился и встал перед Хёнджином. Коснулся ладонью его щеки. — У меня просто жуткий недотрах. Но с другой стороны аппетит приходит во время еды. Я могу начать и не остановиться. Он разглядывал Хёнджина сверху. Гладил его по щекам, касался волос. Хёнджин облизывал губы, смотрел влажным взглядом и неуверенно ерзал, раздвигая колени на жестком полу. Минхо отлично видел, что у Хёнджина уже напряглись соски и член. Он хочет. Изнывает. Просит. Всем телом. Но только не словами. Как прекрасно было бы выбить их из него. И лучше, чтобы он кричал…
