𝐿𝐼𝒦𝐸 𝒜 𝒫𝑅𝒜𝒴𝐸𝑅

***

      Есть такая расхожая поговорка: Мы встречались во снах. То, чем Минхо и Хёнджин занимались наяву, они оба много раз за последние годы делали друг с другом во сне…       Минхо коснулся подушечкой большого пальца щеки Хёнджина. От уголка глаза, тускло поблескивая, сбегала бриллиантовая слезинка. Ощущение дежавю, полностью совпадающей картинки захлестнуло Минхо с головой. Он видел это. Не раз и не два. Он сбился со счета давно. Но это видение застывшим кадром сохранилось в его голове и накладывалось сейчас на реальность. У Хёнджина есть маленькая родинка под правым глазом. Стирая пальцем соленую влагу, Минхо знал, что увидит эту милую отметину на смуглой коже. Так, подобно красному мячу в управляемом сновидении, метки-якоря путают сознание, заставляя нас теряться в отражениях тонких миров. Выдавая сны за реальность и погружая существующий мир в дымку миража.       Хёнджин судорожно сглотнул. Его горло сжалось так сильно, что Минхо вздрогнул. Сознание резко включилось, разбуженное пронзительными ощущениями тела. — Если тебе плохо, я не буду тебя мучить. Просто скажи. — Минхо улыбнулся, пытаясь отодвинуться.       Хёнджин не привык. Ему было тяжело. Размерами природа Минхо не обделила. Его член входил в горло с трудом. Хёнджин задыхался и никак не мог приноровиться. Дышать через нос, одновременно заглатывая и расслабляя горло. Тут нужна практика. А с этим у него были проблемы последние десять лет.       Минхо вытащил, позволяя Хёнджину откашляться и отдышаться. Но тот льнул, не желая прекращать. — Всё нормально. Иди сюда, — Хёнджин тянулся за Минхо. Ему было жутко неудобно со связанными руками. Колени ужасно саднило. Кожа стиралась так быстро. — Разве? — Минхо наклонился, заглядывая Хёнджину в глаза. — Мне кажется, тебе тяжело. Он внимательно разглядывал Хёнджина, словно пытаясь запомнить то, что видит. Зацементировать в памяти этот образ. Выжечь на сердце и в разуме. — Перестань, — Хёнджин слизал слюну с распухших губ. — Это с непривычки. Пожалуйста… Давай продолжим.       Это зрелище стоит того, чтобы ослепнуть. Минхо отдал бы глаза, если бы мог, за возможность наблюдать Хёнджина таким. С влажным от слез лицом, покрасневшими щеками, с рубиново-кровавыми губами и бешеной похотью в глазах. Хёнджин просил. Ему совсем немного оставалось до падения. Он стоял на краю, и бездна уже заглянула в него. Еще чуть-чуть, и она его поглотит. Как прекрасен этот миг затишья перед бурей. Минхо не мог насмотреться. Если бы время остановилось, он мог бы раствориться в этом мгновении навечно. Минхо протянул руку, коснулся губ Хёнджина, провел пальцами по скуле, вниз к шее, к изгибу ключиц у влажного от пота ворота футболки. — Я вижу и чувствую, как сильно ты боишься себя, Джинни, — прошептал Минхо. Он погладил горячей ладонью грудь Хёнджина и стиснул сосок, сдавливая его до боли. — И что самое парадоксальное, ты никогда не боялся меня. В глазах всех и каждого я вижу страх в той или иной степени. — Минхо наблюдал, как Хёнджина лихорадит от прикосновений. Как его тело дрожит и напрягается. Его член уже выталкивал смазку в таком количестве, что она блестела на животе. Минхо оставил в покое соски Хёнджина и взял в руку его член. Осторожно стал водить вдоль ствола. — Но в твоих всегда было только желание. Скажи, чего ты хочешь, и я дам тебе всё.       Хёнджин застонал и подался к Минхо. Ограниченный в действиях, он мог только просить. Минхо ласкал его, доводя до исступления. Но это было пыткой. Сладкой и ужасной. — Я хочу тебя, — прошептал Хёнджин. — Дай мне…       Минхо сжал его член сильнее и остановился. Хёнджин дернулся всем телом и запрокинул голову. Соображать он мог с трудом. От боли, удовольствия и напряжения у него уже вспыхивали звезды в глазах, а сознание мерцало. — Почему ты такой? — Минхо жадно лизнул Хёнджина в ухо. — Что я должен тебе дать? Свой член в рот? Или может, нагнуть тебя и трахнуть жестко, без подготовки? Ты всегда был такой отсутствующий, но стоило тебе вставить – и ты весь внимание. Обе твои личности могут договориться меж собой или нет?       Он прикусил Хёнджину мочку уха. Его дыхание проникало под кожу, отравляя сладким ядом безумия. От Хёнджина невозможно добиться внятного ответа. Он будет бегать от себя, пока Минхо не поймает его и не запрет в кольце своих рук. Не заставит забыться, отключить голову и дать волю сердцу.       Минхо выпрямился. Несильно прихватил Хёнджина за волосы и оттянул. Хёнджин сразу открыл рот и высунул язык. Его мутные глаза смотрели прямо в душу. К чему слова, если всё и так понятно. Минхо не успел даже вздохнуть, как Хёнджин сам взял в рот и, не отводя глаз, стал облизывать его член, пытаясь брать глубже с самого начала. Ему это давалось нелегко. Он давился и стонал, а вскоре и вовсе начал лить непроизвольные слезы досады. — Бедный мальчик, — прошептал Минхо. Он вцепился в волосы Хёнджина, причиняя ему боль, обездвиживая. — Расслабь горло и просто позволь себя трахнуть. Не нужно напрягаться.       Такое прекрасное чувство… Когда тебе подчиняются. Становясь безвольным, слабым орудием твоего удовольствия. Минхо обожал это ощущение. Но никогда и ни с кем оно не было настолько полным и всеобъемлющим, как с тем, кого он так желал. В такие моменты он понимал, что Хёнджин также сильно хочет его в ответ. И это осознание заставляло душу трепетать.       Хёнджин, послушный и ласковый, отдавался целиком. Минхо не жалел его, вставлял ему в глотку, не вынимая, до самого конца. Заставлял держать внутри несколько секунд, прежде чем горло Хёнджина начинало спазмировать. Затем вынимал, позволяя глотнуть воздуха, и снова трахал глубоко до тех пор, пока Хёнджин мог терпеть.       От нехватки воздуха Хёнджин сходил с ума. Все его чувства обострились, словно он был на грани смерти. Словно еще чуть-чуть, и он отключится. Больше всего ему хотелось дотронуться до себя. Казалось, коснись он своего члена, и кончит в тот же миг. Но Минхо лишил его возможности управлять хоть чем-то. Подхваченный потоком, Хёнджин не знал, куда его уносит, да и не хотел знать. Минхо был его проводником. Пусть будет так.       Минхо била дрожь. Он слишком долго ждал, и теперь его сорвало. Выдержать такую гонку долго он бы не смог. Хёнджин сдавливал его член в мокром жаре своего рта, пытался двигать языком и исходил слюной, которая уже стекала с подбородка. Тут встанет и у папы римского. — Господи… — Минхо сладко выдохнул, ощущая, как у него сводит мышцы живота перед оргазмом. — Детка, это так…       Он не договорил. Хёнджин будто специально начал сглатывать, не оставляя Минхо не малейшего шанса. От этих движений глубоко в его горле Минхо стал кончать и уже не мог остановиться…       Кислород ворвался в легкие, вызывая бешеную эйфорию. Хёнджин плакал, не стесняясь, хватая ртом воздух. Такой желанный, такой необходимый.       Минхо опустился рядом на колени. Обвил Хёнджина рукой за талию, притянул к себе. Не дал долго расслабляться. Начал целовать сперва в шею, а после в губы, нежно и страстно. Хёнджин стонал в поцелуе. Его тело горело от прикосновений. Чувствительность, выкрученная на максимум, затапливала его. Минхо мог бы мучить Хёнджина еще долго. Тот был игрушкой в его руках. Покорный и на всё согласный. Но не стал. Он целовал Хёнджина, распаляясь, становясь жадным и требовательным. И одновременно ласкал его рукой. Гладил его мокрый от смазки член, ощущая, как Хёнджин толкается в ладонь всё сильнее и жестче. — Не сдерживайся, — прошептал Минхо, целуясь. — Только скажи, что ты чувствуешь. Пожалуйста. Я хочу слышать.       Хёнджин распахнул глаза. Ему было больно, словно от резкого света. Минхо всегда был тем, кто мог легко коснуться его души. Вывернуть наизнанку и вытащить на свет нутром. Это так жестоко. Близость между ними была электричеством полярности притягивающихся зарядов. Она пронзала пространство и их самих насквозь. Проникала всюду. Сшивала их намертво невидимыми нитями электродов. — Я люблю тебя… — Хёнджин говорил это лишь однажды. И с тех пор ничего не изменилось. Время, стирающее города, убивающее всё живое, не властно только над любовью.       Кровь взрывала виски. Хёнджин ощущал лишь пламя. Огонь по венам во всем теле. Минхо поджег его, и он горел. Так сладко. Так больно. Восхитительно.       Они целовались запоем. Минхо не выпускал Хёнджина до тех пор, пока тот не кончил ему в руку. Вдвоем на полу, сцепившись в объятиях, они встречали рассвет под гулкий колокольный призыв к утренней мессе. По всему собору разносился сладкий голос юного хориста, вторящий колоколам… — Agnus Dei… — Минхо развязал Хёнджину руки, и тот сразу же обвил его за шею, повиснув на нем. — Я помню эту молитву. Каждое утро в приюте этот божий агнец выводил меня из себя. — Ты ужасен, Минхо, — Хёнджин никак не мог остановиться. Всё целовал и целовал Минхо куда придется. Шея, скулы, щеки, ушки. — Ладно. Бог с ним, — выдохнул Минхо. — Ради тебя я согласен и хлеб преломить как положено с утра пораньше. А после причаститься. — Не шути с такими вещами, — Хёнджин нахмурился, отстранившись. — Прости. — Минхо не дал ему отодвинуться. — Прости. Прости. Прости меня.       От переполнявших его чувств Минхо дрожал. Он цеплялся за Хёнджина, не желая отдаляться от него и на миллиметр. Спустя несколько секунд Хёнджин повалил его на пол и, навалившись сверху, вновь принялся хаотично покрывать поцелуями лицо и шею оторопевшего Минхо. Впрочем, его Хёнджин всегда был таким. Холодным вначале, обжигающе горячим в конце. Вновь, в который раз, Минхо поймал себя на мысли, что ничего не изменилось.

***

      Чанбин шел по коридору из дальней кельи Феликса. Мальчик утром собирался на учебу, и Чанбин часто заходил к нему от нечего делать. Он уже относительно хорошо себя чувствовал и хотел бы выйти за стены собора. Но Феликс всё еще боялся отпускать его от себя. Опасался, что Чанбина убьют. Они оба до конца не знали, что конкретно задумал Минхо, и чем кончится их вынужденное заточение в церкви. Дни тянулись медленно. От скуки и неизвестности Чанбин потихоньку сходил с ума. Его всё еще беспокоило ранение в бедре. Швы рубцевались и ныли. Особенно по ночам. Лежать неподвижно оказалось самым проблематичным во всем периоде восстановления. Прогуливаясь или чем-то занимаясь, помогая клирикам в саду или в общежитии, Чанбин чувствовал себя лучше. Поэтому уже с утра был на ногах в поисках какого-нибудь занятия для себя.       Он вышел из-за угла и замер на месте. Вот уж чего он совсем не ожидал, так это увидеть Ли Минхо выходящим из комнаты Хёнджина.       Сам Хёнджин уже наверняка ушел на мессу. Во время входа предстоятеля обычно присутствуют все клирики и священники. Хёнджин никогда не пропускал обряды. Тем более, что он вместе с Кимом читал молитву над дарами.       Чанбин неожиданно для самого себя похолодел от страха. Как странно, что Минхо ходит тут как ни в чем не бывало. Хёнджину не следует иметь с ним никаких дел. Чанбин медленно двинулся следом за Минхо. Тот размеренным шагом шел в сторону коридора, соединяющего кельи и главное здание собора. Решил посетить мессу? Чанбин ощущал, как в груди вспыхивает и разрастается пылающий шар огня. Минхо не место здесь. Что вообще привело его сюда в столь ранний час? И почему он вышел от Хёнджина так, словно…       Минхо зевнул и потянулся, остановившись у входа в залитый солнечным светом переход. Его движения были полны расслабленной истомы. Он, казалось, провел бессонную ночь в объятиях любовника и теперь ощущал, как приятно ноют мышцы. Будто в подтверждение этого Минхо шумно вздохнул и размял шею. Похрустел костяшками пальцев.       Чанбин закусил губу. Рубашка Минхо была мятой, брюки лоснились. Всегда идеально одетый и причесанный, сейчас он выглядел слишком небрежно. Если бы Чанбин не знал его, то не обратил бы на это внимание. Минхо запустил пальцы в волосы, пригладил, откидывая непослушные пряди назад. За всё время, что они знакомы, Чанбин впервые застал Минхо таким. Даже убивать лидер тигров ездил в отлично сидящем дорогом костюме, несмотря на то, что потом вся одежда шла на выброс. — Доброе утро, — Чанбин остановился за спиной Минхо на расстоянии вытянутой руки. В его душе клокотала ярость. Он с трудом сохранял спокойствие. Желание вцепиться Минхо в глотку было настолько сильно, что у Чанбина перед глазами всё плыло. Минхо мгновенно напрягся. Всё его тело окаменело. Как хищник, он замер перед прыжком и медленно повернулся вполоборота. — Чанбин, — на бледном лице мелькнула односторонняя ухмылка. Черные глаза Минхо были мягкими, но уже наливались свинцом. Он смерил Чанбина презрительным взглядом и отвернулся. — Не спится в такую рань? Минхо вновь двинулся вперед. Чанбин пошел следом. Они вышли в светлый коридор, направляясь к главному залу собора. — Тебе, похоже, тоже, — без тени улыбки произнес Чанбин. — Но я-то здесь живу, хоть и временно. А ты какого черта тут весь мятый и всклокоченный? Ходил к Хёнджину? Минхо резко развернулся и с силой толкнул Чанбина в грудь. — Завали ебало, — холодно произнес он. Его еще секунду назад влажные глаза отливали каменным блеском оникса. — Не твое дело. Иди, куда шел. Если не хочешь сдохнуть.       Чанбин почувствовал боль в груди. Но не понимал, отчего. Давали ли знать о себе еще свежие раны, или же его сердце разрывалось на части от того, что он весь горел. — Я тебя не боюсь, — в голосе Чанбина звенела сталь. Он шагнул к Минхо и приблизился почти вплотную. — Ты убийца. Ничего другого я от тебя и не ждал. И я всё еще жив, хоть и слышу от тебя угрозы смерти не впервые. — Чанбин усмехнулся. Задел Минхо плечом и едва ли не прижался к нему грудью. — Нахуй ты сюда ходишь? Тут церковь, а не богадельня. Пиздуй в канаву, из которой вылез, и сиди там с равными себе. У тебя на роже написано, чего ты хочешь. Не приближайся к Хёнджину. Оставь его в покое. Я угрожать тебе не буду, Минхо. Я тебя просто убью.       Минхо на несколько секунд завис. До него не сразу дошло. Но всё ясно как божий день. Надо же. Чанбин рвется в драку из-за Хёнджина? Какая неожиданность. — Равными себе? — Минхо тихо рассмеялся. Чанбин наивный. Дурак. — А ты, видимо, решил, что вот тут все собрались безгрешной компашкой и в канавах никто отродясь не бывал? Ты бывший кадровый военный. Убивать не приходилось? Не смеши меня. В одном ты прав, Чанбин. Мы не равны. А что касается Хёнджина. Скажу один раз и повторять не стану. Не смей даже имя его произносить. — Голос Минхо резко стал шипящим шепотом. Он выплевывал слова словно яд. Его красивое бледное лицо перекосило гримасой дикой злобы. — Не смей говорить о нем. Не смей думать. Он мой. Запомни это хорошенько. Ты жив только потому, что Хёнджин тогда оказался на лестнице. Потому что ты пришел сюда, а не куда-то еще. Ты не пиздел бы сейчас так уверенно об угрозах, если бы не перст судьбы, отметивший тот миг. Мы все должны были сойтись той ночью в одной точке. И ты тут только случайное звено цепи совпадений, которые вернули мне того, кого я потерял давным-давно. Не лезь, куда тебя не просят. Ты свою роль сыграл. Отойди в сторону. И смирись. — Ах да, — хмыкнул Чанбин. — Вы ведь друзья детства. Странная дружба. Слишком тесная. Хёнджин говорил о тебе с теплотой. Запрещал мне тебя оскорблять в своем присутствии. Но ему простительно. Он не знает и не понимает до конца, какая ты на самом деле мразь. Думаешь, твои слова – закон? Я прям так взял и перестал произносить чье-то имя? — Чанбин рассмеялся. Он сжимал кулаки и смотрел на Минхо мутным от ненависти взглядом. — Я знаю, зачем ты тут шляешься как неприкаянный. Хочешь погубить невинного человека. Просто из собственной прихоти. Оставь его. Чанбин не выдержал. Кинулся на Минхо, но тот был быстрее. Он ловко увернулся и отскочил. — Занятно, — тяжело дыша, Минхо двинулся по кругу воображаемой арены, на которой они с Чанбином стояли друг напротив друга, собираясь схлестнуться здесь и сейчас. — Ты так защищаешь того, кому я ничего не сделаю. Лучше бы подумал о своей шкуре. Вот она-то не стоит ни гроша.       У Минхо не было оружия. Чанбин, хоть и после серьезных ранений, был тяжелее, мощнее, сильнее на порядок. Он старше, опытней, и ненависть питает его, словно кровоток раковую опухоль, любовно взращенную организмом из невысказанных эмоций. У него давно зуб на Минхо. Из-за старика Ли, из-за Феликса и теперь вот из-за Хёнджина. Человека, который казался Чанбину ангелом. Не от мира сего. От высших, словно Христос. Думать о нем, как о ком-то физически привлекательном, рождающим желание тела, Чанбин и хотел, и боялся. Комплекс мадонны-блудницы целиком и полностью накладывался в его воспаленном мозгу на сладкий образ Хёнджина. Которого желаешь, но не смеешь. Ведь вожделеть можно только падшее, низменное, земное. А Минхо вот так просто приходит и берет. Поправ законы земные и божьи. Творит, что вздумается, даже здесь, в обители святого духа. Не испытывая ни вины, ни страха.       Минхо правильно оценил ситуацию. Чанбин был не просто в ярости. Он сорвался. Всё, что накопилось, желало выхода настолько, что взрыв был неизбежен. Его налитые кровью глаза смотрели тяжело, спокойно. Он собирался убить и умереть. Шутки кончились.       Вдали отголоском эха разносился под сводами певучий и плавный Символ веры. На ярком солнце в пустом безлюдном коридоре Минхо и Чанбин бросились друг на друга, словно в смертельные объятия. Молча, яростно, отчаянно. Минхо очень давно не испытывал страх. А сейчас ощутил его. Чанбин рычал как зверь. Неуправляемый, жестокий. Он ничего перед собой не видел, кроме своей жертвы, которую надо разорвать и уничтожить. — Как давно я хотел это сделать, — Чанбин хрипел не своим голосом. Гортанным страшным рыком льва.       Он схватил Минхо в локтевой захват и душил, пытаясь сломать ему шею. Всегда невозмутимый и холодный, Минхо отчаянно выкручивался, нанося удары в бессильной злобе. Чанбин сильнее физически. Ближний бой с ним – заведомо проигранная партия. Тут либо хитростью, либо везением. Минхо повезло. Он со всей дури бил Чанбина ногами и попал в раненое бедро аккурат в яблочко. У Чанбина свело судорогой ногу так, что искры посыпались из глаз. Он на мгновение ослабил хватку, и это решило исход драки.       Минхо, развернувшись, ударил Чанбина в челюсть, разбивая костяшки в кровь, чувствуя, как сводит кулаки от резкой боли. Чанбин отшатнулся, но не упал. Скрипя зубами, он пытался уклониться. Минхо легче и быстрее. Бьет сильно, точечно, метко. Поймать его дважды будет сложной задачей. Едва Чанбин пытался схватить его, как Минхо внаглую отпрыгивал и весь сжимался в боевой стойке, не позволяя взять себя в оборот. — Ты смешон, — Минхо сплюнул кровь и ухмыльнулся. — Хёнджин ангел только с такими как ты. Со мной он горяч как сатана. И я для него единственный.       Чанбин побагровел. Минхо читал его как открытую книгу. За это хотелось убить мерзавца на месте, чтобы просто не видеть насмешки в черных омутах его глаз. Чанбин резко рванулся к Минхо, уже почти не соображая. Он молотил его, как только мог, иногда промахиваясь, иногда попадая, получая жуткие по своей силе удары в ответ, но уже не обращая внимания на это. Очень скоро они оба, сцепившись, словно звери, окровавленные и рваные, вкатились в главный зал собора, распугав собравшихся на утреннюю мессу. Благо народу было мало. Последнее, что успел увидеть Минхо, были пылающие глаза Хёнджина, продирающегося сквозь толпу прихожан.

***

— Ты имбецил, — Джисон улыбался, но его губы предательски дрожали. — Да знаю я, — Минхо откинул руку Хана от своего лица и поморщился. Тот только покачал головой. — Ну, чего ты устроил? Нафига избил Чанбина? Глаза Хана блестели. Его милое лицо с упругими, почти детскими щечками было совсем рядом. Склонившись над Минхо, он заботливо убирал ему волосы со лба. — С хуя ли я его избил? — Минхо округлил глаза. — Это он меня метелил как боксерскую грушу. Хотел отбивную сделать. И сделал бы, если бы Хёнджин его не оттащил. — И чего же это вы не поделили, горячие корейские парни? — Джисон хитро щурился, наклонив голову набок. — Или кого? — Завались, Джисон, — Минхо устало откинулся на подушки. Хуёво вышло, ничего не скажешь.       В просторной спальне своего особняка Минхо лежал на постели, как в роскошной вип-палате госпиталя. В больницу он ехать отказался. Всё оборудование и врачей ему привезли на дом. Хотя особой помощи не требовалось. У него треснули два ребра и было сильное растяжение мышц левого плеча. Кулаки сбиты в мясо, но в остальном он был в порядке. Чанбин не хило потрепал его. Однако по большей части снаружи. Ссадины и кровоподтеки превратили его в одну сплошную синюшную гематому.       С грохотом открыв дверь, в спальню влетел Крис. Он только что вернулся из Китая, где вел переговоры с опиумными картелями клана Мин. Пока все занимались ерундой, Крис, как обычно, был весь в делах как собака в репейнике. — Что случилось? — Крис, с трудом сдерживая шумное дыхание, остановился у постели.       Картина, открывшаяся его взору, была неоднозначной. Главу клана Ли, великого и ужасного Тигра, неприкасаемого Ли Минхо избили как последнюю дворовую шпану. Он лежал на шелковых простынях и ухмылялся кровавой улыбкой треснутых, покрытых спекшейся коркой губ. — Нихуя, — Джисон выпрямился и потянулся, размяв плечи. — Разборки уровня детского сада. Минхо с Чанбином не поделили, кто будет засаживать священнику. А кстати, — Хан повернулся к Минхо. — Кто выиграл то в конечном счете?       Минхо молча запустил в Джисона подушкой. Со всей силы. Как мог. Хан ловко поймал ее и обнял, прижал к себе и потерся щекой. Минхо злится, но Джисону наплевать. Он будет говорить, что думает так или иначе. — Что за бред? — Крис нахмурился.       Сам факт того, что кто-то тронул главу клана, уже способен взбудоражить и без того разгоряченную общественность. Никакой стабильности в этом доме. Стоило уехать на пару дней, как Хан и Минхо опять встряли в неприятности. Крис вздохнул. Минхо – лидер огромного конгломерата. Организации, с которой считаются, которую боятся. А ведет себя как поц последние недели. Ему явно сорвало крышу на почве личных отношений. Сперва эти немыслимые траты на церковь, строительство, которое им в хуй не вперлось, теперь вот это… Позорище. — Не переживай, — подал голос Минхо. — Я в норме. — В норме??? — Крис горько усмехнулся. — Ты ведешь себя как малолетний отморозок. Залупаешься и лезешь в драку. Из-за чего? Тебе некого трахать? Ты за этим ходишь в церковь? А ты ничего не перепутал? Бордели на той стороне реки. И куда ты дел того милого блондинчика, который отсасывал у тебя последний год? Кто такой Чанбин, чтобы поднимать на тебя руку? Почему он еще жив? — Крис отчитывал Минхо, как доморощенный папаша. Джисон, стоявший рядом, притих в обнимку с подушкой. — Это, по-твоему, норма, Минхо? Сперва ты идешь на поводу у этого больного маньяка и сверлишь людям дрелью колени. Теперь махаешься с каким-то отбросом из-за дырки? — Я бы на твоем месте употребил фразу "по личным обстоятельствам", — встрял Джисон. — Минхо не нравится, когда плохо говорят о Хёнджине. Крис метнул на него горящий взгляд, и Хан замолк. Вопреки ожиданиям, Минхо даже не вспылил. Он спокойно лежал, глядя Крису в глаза, молча слушая его гневную тираду. — Крис прав, — ровным голосом, без эмоций ответил Минхо. — Я веду себя как идиот. Я это знаю. — Аллилуйя, — фыркнул Крис. — Осознание – первый шаг к исправлению. Подбери сопли и разберись со своей жизнью, Минхо. А ты, — Крис кивнул Джисону. — Не смей его подначивать. Вы оба взрослые люди. Интересы клана – это интересы вашей непосредственной семьи. Займитесь делом. Ваши синие рожи и дебильные поступки всех нас ставят раком. Мы в одной лодке. Не будете грести – выкинут за борт. И меня вместе с вами. А мне это нахуй не надо.       Минхо молча кивнул в ответ, сцепив зубы. Он и хотел бы разъебать Криса по фактам, но тот был кругом прав. Быть главным вовсе не означает вседозволенность и тупость. Это ответственность. Организация как семья. Многое дается, многое спрашивается. Минхо так рвался к власти не для того, чтобы всё проебать из-за горячей головы. Крис всегда остужал его пыл, в то время как Джисон подкидывал дровишек в топку. Баланс их троих привел их на вершину. Теперь осталось удержаться. Больнее всего падать с высоты. Минхо это понимал. — Ладно, я пошел, — Крис провел руками по лицу. Его плечи поникли. Было видно, что он нервничал. — Выздоравливай, Минхо. В таком виде лучше не показываться людям на глаза. — Да, Крис, — Минхо, как мог, старался смягчить голос. — Спасибо…

***

      Хёнджин смотрел в окно на закатное марево, расползающееся вдоль линии горизонта. Солнце почти село. Ночь будет теплой, а завтрашний день вновь жарким и солнечным. — Прости меня. Я не должен был…— Чанбин сидел на краю узкой койки, свесив голову на грудь и пряча глаза. Ему казалось, весь мир теперь знает о его чувствах. Но хуже всего, что обо всем, похоже, догадался Хёнджин. — Почему ты просишь прощения у меня? — задумчиво протянул он. — Я не осуждаю тебя, Чанбин. Я хочу лишь поддержать и выслушать. Помочь тебе.       Хёнджин развернулся. Его безмятежное красивое лицо сияло. Быть может, это только отблески заходящего солнца…       Чанбин поднял глаза и ощутил предательскую слабость. Смотреть на Хёнджина без слез он не мог. Так странно. Чанбину крайне редко хотелось плакать. Его доброе мягкое сердце имело прочную броню из силы, опыта, житейской мудрости, прожитых лет. Но одного взгляда хватало, чтобы пробить неприступную стену, вскрыть артерию, пустить по венам щемящее чувство восхищения. — Помочь? Мне? — Чанбин улыбнулся треснутой болезненной улыбкой. Его глаза невольно наполнялись слезами. — Хёнджин. Помощь нужна не мне. Ты сам в ней нуждаешься намного больше. И я даю тебе слово, что буду защищать тебя даже ценой собственной жизни. — Защищать? — Хёнджин вздохнул. Он действительно уже понял, что происходит с Чанбином. Но это были только его предположения. — Послушай, — Хёнджин прошел к кровати и сел рядом с Чанбином. — Я думаю, стоит прояснить ситуацию. — Я убью Минхо, — не дослушав, выпалил Чанбин. — Он не причинит тебе зла. Не бойся!       Он схватил руку Хёнджина и несильно сжал в своей горячей ладони. Их взгляды встретились. И в это мгновение Чанбин вдруг каким-то шестым чувством осознал, что слова Минхо были истинной правдой. Он весь пылал, но Хёнджин сидел рядом, холодный и недоступный, как заснеженная горная вершина. Непокоренная, опасная, но такая манящая. Пламя чужого огня не касалось его. «Хёнджин ангел с такими как ты». — Минхо никогда ничего мне не сделает, — твердо произнес Хёнджин. — Ты видел, как он выходил из моей комнаты? Чанбин кивнул. Его сердце разрывалось. Невыносимо… — Он домогается тебя? Я знаю, что об этом тяжело говорить. Но я пойму, если ты не захочешь отвечать. Хёнджин резко тряхнул волосами, отрицательно мотнул головой и закусил губу. Он словно раздумывал, говорить Чанбину или нет. — Мы с Минхо… В общем. Я думаю, ты всё правильно понял, когда увидел его, — Хёнджин подбирал слова, но всё было и так предельно ясно. — Я люблю его…       Он поднял глаза. В их прозрачной глубине горел огонь. Чанбин видел его, чувствовал. Хёнджин произносил имя Минхо, и его взгляд менялся. Так очевидно, так легко. Всё как на ладони. Чанбин приблизился, осмелев. Коснулся щеки Хёнджина ладонью. — Любишь? — зрачки Чанбина расширились. Он разглядывал лицо Хёнджина вблизи, осознавая всю глубину своего падения. Этот человек, сидящий перед ним, говорил о любви к другому, и Чанбин буквально слышал звон разбившегося вдребезги собственного сердца. Вот так и выясняется, что оно из стекла. — А он тебя? Хёнджин вздрогнул. Эта дрожь прошла волной по его телу. Так, что даже Чанбин рядом ощутил ее. — Минхо мой, — тихо ответил он. — И всегда им был. — Хёнджин, это ложь, — Чанбин погладил его по щеке, не в силах удержаться. Ему хотелось трогать Хёнджина. Обнять его. Но он никогда не позволит себе лишнего с тем, кто ему дорог. — Минхо никого не любит. Он просто не способен на это. Знаешь, что такое любовь, Хёнджин? Это когда нужды любимого для тебя в приоритете. Ты не станешь ломать жизнь того, кого любишь. Поверь мне.       В бездонных глазах Хёнджина трепетало пламя свечи, задуваемое холодным ветром сомнения. Слова Чанбина попали в благодатную почву. Хёнджин много думал о том, чего хочет. И в последнее время ощущал себя ужасно. В его душе боролись ангелы и демоны за право царствовать в сердце. И от этой внутренней борьбы Хёнджин сходил с ума. — Зачем ты так? — Хёнджин отстранился, словно пытаясь закрыться от жестокой правды, которую не в силах был вынести. — Ты не знаешь Минхо так, как знаю его я. — Ты прав, — Чанбин подался к Хёнджину, не позволяя ему уйти в себя, отгородиться, выстроить невидимую стену между ними. — Я не знаю Минхо. Но я знаю, что делают люди, когда любят. Берегут друг друга. Считаются с мнением. Ты хочешь стать священником. Живешь тут в покое и согласии с собой. Где был Минхо все эти годы? Шел к своей цели по головам, не гнушаясь предательством и убийством. Всё, чего он истинно хотел, он достиг. Думаешь, его постель была холодна все эти годы? Нет. Все знают, кого он имел. Заказывал себе красивых кукол у мясника Ким Сынмина, жуткого типа, творца Франкенштейнов на любой вкус. Не удивлюсь, если в его особняках до сих пор сидят купленные им живые игрушки в ожидании, когда хозяин наиграется и вернется к своим обычным развлечениям. Если считаешь, что ты для него нечто большее, то будешь сильно разочарован. Я не могу заглянуть Минхо в душу. Но я могу сказать точно, чего бы он никогда не сделал, если бы любил тебя. Он не сломал бы твою жизнь, как он это делает сейчас, приходя сюда и совращая тебя с пути, который ты избрал. Он уважал бы твой личный выбор, а не принуждал к удовлетворению своих низменных прихотей.       Голос Чанбина, мягкий и теплый, проникал в сознание, оставляя кровавый след загубленной надежды. Правда так жестока, что иногда от осознания ты не можешь даже вздохнуть. Хёнджин хватал ртом воздух. Безмолвные слезы душили его. — Я пойду, — он попытался встать, но Чанбин не позволил. Сжал его руку и притянул его к себе. — Я зря это сказал? — Чанбин заглядывал в лицо Хёнджина, словно пытаясь оправдаться. Искал его взгляд, заискивал и весь дрожал. — Прости меня. Я не хотел делать тебе больно. Даже словами. Но я не могу смотреть на то, как ты губишь сам себя из-за того, кто этого не стоит. Послушай… Хёнджин не выдержал и резко оттолкнул Чанбина. — Я не хочу! Я знаю, что ты скажешь! Я ведь просил тебя! Не смей при мне говорить плохо о Минхо. Он мой друг! Он вскочил на ноги, и Чанбин тут же подорвался следом. Преградил Хёнджину путь, но не пытался его трогать. — Он не друг тебе, Хёнджин. Просто признай это. Он твой любовник, который только использует тебя. Сегодня он хочет развлечься и приходит, чтобы трахать тебя прямо тут, в церкви. Не думая о том, что ты будешь страдать. Испытывать душевные муки. Метания. Он думает, ты такой же как он. Что тебе надеть рясу ничего не стоит. Что для тебя это игра. Он не видит и не чувствует, что творится здесь. — Чанбин толкнул Хёнджина в грудь, там, где разрывалось от чувств пылающее сердце.       Хёнджин отшатнулся к стене. Чанбин толкнул его не сильно. Но у Хёнджина, словно по щелчку, всё тело стало слабым, инертным, как неживое. Он нуждался в опоре. Земля уходила у него из-под ног. — Перестань, — Хёнджин облокотился на стену. Всё так просто. Чанбин прав. Но признать это не было сил. — Пожалуйста. Не надо… Не говори так.       Чанбин стиснул зубы. Эта ебучая правда была ему поперек горла. Он хотел бы, как хирург, безжалостно отсечь всё лишнее, больное, то, от чего Хёнджин страдает. Но, видя, как тому больно, не мог себя заставить идти до конца. — Прости, — Чанбин протянул руки, открывая спасительные объятия. — Я не хотел быть жестоким с тобой.       Слова ранят сердце порой сильнее, чем что-либо. Облеченная в словесную форму невесомая материя мыслей становится реальностью. И иногда это почти невозможно пережить. Хёнджин обнял Чанбина и просто расплакался, спрятав лицо на его широкой груди. Молча они стояли в палате больничного блока, где Чанбин теперь практически поселился. Он был избитым, раненым, у него ныло всё тело, но это было ничто по сравнению с разрывающей сердце болью от того, что плачет тот, кто тебе дорог. И ты тому виной… Чанбин тихо гладил Хёнджина по спине, дышал его запахом и не позволял себе лишнего. Ни в мыслях, ни в действиях.

***

— Куда собрался? — Джисон столкнулся с Минхо в дверях спальни.       Прошла неделя после драки. Раны затянулись, синяки пожелтели. Бледное лицо Минхо стало выглядеть относительно нормально. Синева переходила в болезненную желтизну, и это выглядело немного пугающе, но уже не так откровенно жутко, как до этого. — У меня дела, — Минхо шагнул в сторону, но Хан преградил ему путь. — Знаю я твои дела, — Джисон пихнул Минхо в плечо. — Завязывал бы ты ходить в церковь. Хочешь забрать его – забирай. Пусть он тут сидит спокойно. Эта беготня туда-обратно лишняя. — Ты прав, — Минхо усмехнулся. — Вот я и поеду, поговорю с ним. Он обошел Хана и двинулся к выходу. Джисон шел следом как привязанный. — А ты не думал о том, что он не согласится? — бубнил он в спину уходящего Минхо. — Ему вроде в церкви нормально. Он же хочет стать священником. Им трахаться-то можно или нельзя?       Минхо прибавил шагу в надежде сбросить с хвоста липучего товарища, но Джисон не отставал. Семенил за ним, явно намереваясь сопровождать Минхо до церкви. — Стать священником, — эхом повторил Минхо. — Не думаю, что он им станет. Это не для него…       Вдвоем они вышли в прохладу летней ночи. Небо от края до края затянуло тяжелыми тучами. Намечалась гроза. В воздухе витал горько-сладкий запах озона. Минхо поднял лицо к небу и глубоко вздохнул. Электричество вокруг. Покалывание в подушечках пальцев от предвкушения. Томление плоти, чистый восторг души. Все чувства Минхо были ему самому понятны. Он любил, скучал и жаждал встречи. Желал большего. Не мог унять свое дикое сердце. — Погода нелетная, — Хан, запрокинув голову, таращился в темноту. Первые тяжелые капли упали на землю, предвещая скорый разгул стихии. — Оставайся тут, — Минхо положил руку Джисону на плечо. — Я не думаю, что скоро вернусь.       Хан кивнул. Ему не хотелось отпускать Минхо одного, но он и так уже лезет не в свое дело. Ясно, зачем Минхо рвется к Хёнджину. Они не виделись неделю. Не разговаривали, не прикасались. Их влечение обоюдно и сильно. Они так и будут кружить на орбите друг друга, пока не сойдутся окончательно.       Джисон смотрел, как Минхо идет к машине, и думал о том, что в один прекрасный день тот уйдет и никогда уже больше не вернется.

***

      В глубине сада, недалеко от ворот, Хёнджин убирался в крытой каменной нише. Тут был установлен небольшой фонтан, который сломался на прошлой неделе. Вода перестала поступать, и нужно было разбирать чашу. Мастер обещал прибыть к пятнице. Однако уже суббота, а воз и ныне там. Ниша была сделана в виде павильона с тремя стенами и открытым выходом в сад. Отсюда открывался красивый вид на собор прямо напротив фонтана.       Тот недолгий разговор с Чанбином сильно повлиял на Хёнджина. Его внутреннее состояние теперь было бесцельным ожиданием. Хёнджин и сам не знал, чего ждет. В один день ему казалось, что стоит идти к отцу Киму. Каяться и просить отпущения грехов, очищения, порицания. В другой Хёнджин думал, что лучше ему вообще уйти из собора. Бежать к Минхо хоть босиком по камням, лишь бы быть с ним рядом, забыть обо всем. Стереть из памяти эти долгие годы разлуки. Хёнджин обрел за это время Бога в душе, был счастлив покоем и тишиной. Но это оказалось так зыбко, что даже пугало. Настолько он слаб в своей вере, что готов бросить всё, стоит Минхо поманить его. Раз слаб, стало быть, недостоин служения. Раньше Хёнджин думал, что силен хотя бы духом. Теперь и этого не было. Все его чаяния оказались пустыми. Всё, что питало его последнее десятилетие, обратилось в пыль, как песок утекло сквозь пальцы, развеялось по ветру.       Хёнджин не винил Минхо. Он винил лишь себя и был на грани срыва.       В саду поднимался ветер. Непогода усилилась к ночи. Накрапывал мелкий дождик. Хёнджин отряхнул руки. Он устал, работая почти весь день без передышки. Едва лишь он оставался в своей келье наедине со своими мыслями, как они тут же заполняли его до краев, грозя взорвать плотину и снести без того хрупкое сознание мечущегося в агонии. Хёнджин не хотел идти внутрь. Он с удовольствием остался бы тут, в саду, наедине с дождем и ветром, растворяясь в несмолкающем шуме листвы.       Минхо заметил его издалека. Высокую стройную фигуру в темноте полуночного сада. Почему Хёнджин бродит тут один так поздно? Ноги сами понесли его к тому, о ком так сильно билось сердце. Минхо с трудом провел неделю дома, не показываясь никому на глаза. Ему это стоило диких усилий. Каждый день он хотел сорваться и ехать сюда к Хёнджину. Чтобы увидеть, дотронуться, стиснуть в объятиях. Хёнджин повернулся, и Минхо поймал его взгляд. В темном небе ярко сверкнула молния, холодной беззвучной вспышкой осветив на мгновение ночь. Спустя несколько секунд раздался раскатистый глухой звук грома. Дождь становился сильнее с каждой минутой…       Хёнджин так много думал, пока не видел Минхо. А как только увидел, сразу обо всем забыл. Все мучительные мысли оставили его. На сердце была легкость. Наконец-то.       Он подался к Минхо, и они столкнулись в объятиях, сплетаясь руками, притягиваясь друг к другу как магниты. — Привет, — Минхо шептал, задыхаясь от эмоций.       Он схватил Хёнджина, обнял его, касаясь жадно, дрожащими руками, хаотично, бесконтрольно. Хёнджин прижимался всем телом. Тепло от рук Минхо проникало прямо в сердце. Так приятно, так сладко.       Вместо ответа Хёнджин наклонился и поцеловал Минхо в губы. Сразу глубоко, обжигая дыханием, вливая свою страсть в другого, заставляя вспыхнуть ярким пламенем в один миг.       Странно устроен человек. Его сердце, тело и разум постоянно в раздрае и не могут сойтись в чем-то одном. Хёнджин хотел бы никогда больше не встречать Минхо, не упиваться своей страстью к человеку, который так легко губит, не задумываясь. Но сердце стучало так гулко от одного прикосновения. От нахождения рядом, от объятий. Разум и чувства боролись в душе, не в силах совладать друг с другом. А тело не слушало никого. Оно признавало только власть огня и подчинялось с радостью, в экстазе пылающего восторга сливаясь с тем, кого так жаждало. — Я скучал, — Минхо не унимался. Ему хотелось говорить с Хёнджином. Глаза в глаза. Проникать в его душу, читать в его сердце. Хёнджин льнул и целовал, но был закрыт наглухо, и это ощущалось. — Посмотри на меня.       Он коснулся ладонью щеки Хёнджина, повернул его лицо к себе, чтобы рассмотреть. Дождь становился сильнее, ветер шумел в кронах вишневых деревьев. Гроза совсем близко. Почти вот-вот.       Прозрачные глаза Хёнджина, наполненные болью до краев… Минхо видел их во сне. С тех самых пор, как они расстались в тот день у решетки тюрьмы для несовершеннолетних в Тэгу, этот взгляд преследовал его и теперь заставлял сердце сжиматься от страха. Минхо вдруг осознал, что безумно боится потерять то, что обрел спустя многие годы. Своего человека. — Я тоже, — тихо произнес Хёнджин. Мелкие капли дождя на бледной коже Минхо блестели в полумраке. Дождь уже шел не переставая, набирал силу, собираясь стать проливным, сплошной стеной небесной воды. — Я не могу без тебя, — Минхо гладил ладонью шею Хёнджина. Касался щек, скул. Влажная от дождя кожа была прохладной, такой приятной, гладкой. Летняя ночь после жаркого, душного дня приносила дуновение долгожданной свежести. И дождь с грозой казался облегчением для изнывающей природы. — Мы не должны больше расставаться. Будь со мной. Давай уйдем. Вместе. Хоть сейчас. Я заберу тебя с собой. Я очень богат, Хёнджин. Ты ни в чем никогда не будешь нуждаться. Просто позволь мне…       Хёнджин отстранился. Мягко, не резко, плавно. Но неуклонно ускользая, будто мираж. Ты пытаешься схватить руками то, чего нет. И боишься, что малейший порыв ветра развеет его навсегда. — Нет, — его голос тонул в шуме бушующей природы. Дождь уже хлестал вовсю, проникая сквозь одежду, вызывая мурашки холода на коже. — Нет? — Минхо улыбнулся, но эта улыбка была оскалом. Он обвил рукой талию Хёнджина и сдавил, не позволяя отодвигаться. — Я знаю, ты любишь меня. Я это вижу. Ты мой, Хёнджин. Так в чем проблема? — Люблю, — в голосе Хёнджина было столько нежности, что Минхо невольно плавился от ощущений. От того, как сладко звучит это слово в устах близкого человека. Он подался к Хёнджину, чтобы поцеловать его, но тот увернулся. Минхо мазнул губами по влажной коже скулы и замер. — Я не знаю, что мне делать, Минхо, — горячо зашептал Хёнджин. Дождь становился всё холоднее. Но они оба не ощущали этого, потому что в объятиях друг друга им было жарко. — Я весь измучился. Мне тяжело и больно от того, что вся моя жизнь ломается на глазах. А ты мне говоришь, что я не буду нуждаться. Для чего? Ты хоть знаешь о моих нуждах, Минхо? — Знаю, — Минхо не нравился этот разговор. Хёнджин нервный, от его былой покорности не осталось и следа. Он страдает, мечется. Но Минхо увидел в этом иную подоплеку, нежели просто душевные страдания верующего. — Жить в дыре, подобной этой, и молиться тому, кто тебя не услышит. Это то, чего ты хочешь? Зачем лгать? Я знаю всё о тебе и о том, в чем ты нуждаешься, Джинни.       Минхо прихватил Хёнджина за шею сзади, притянул, вовлекая в почти принудительный поцелуй. Заткнул, не давая вдохнуть. Под холодным проливным дождем они целовались, промокшие насквозь, но не замечающие безумия стихии. Им было всё равно. Хёнджин даже был благодарен Минхо за то, что тот заставлял его забывать обо всем в пылу порочной страсти. За то, что брал на себя всю вину, как и обещал. Жаль только, что этот эффект так недолговечен. Он длился лишь до тех пор, пока Минхо сжимал Хёнджина в своих руках, лишая его воли, подавляя и делая слабым.       Хёнджин закрыл глаза, отдаваясь, растворяясь в любимом человеке. Минхо так верно заметил, что он единственный. Это было правдой. Хёнджин никого так не хотел, ни с кем не терял голову, не позволял эмоциям проявиться в полную мощь и захлестнуть себя. Только Минхо был его триггером, срывающим оковы с сердца и тела. Их взаимозависимость была нерушима, сильна настолько, что даже время оказалось бессильно.       Минхо целовался в исступлении, чувствуя, как дождевая вода окутывает их нескончаемым потоком, стекая по коже, ощущается на языке. Одежда липла к телу, мешала касаться голой кожи. Они оба дрожали от холода и нетерпения. — Иди сюда, — Минхо дернул Хёнджина за руку, увлекая за собой. В сырой прохладной каменной нише они спрятались от дождя и случайных глаз. Минхо толкнул Хёнджина к стене, прижал и, не давая опомниться, начал сдергивать с него одежду. — Перестань, — с трудом выдохнул Хёнджин. Управлять собой уже не было сил. А сопротивление было слабым, больше похожим на игру, распаляющую воображение, добавляющую страсти. — Тебе плохо, Джинни? Ты ведь сам сказал. Потерпи. Сейчас будет больно. А потом хорошо. И ты обо всем забудешь… — слова срывались с губ рваными томными выдохами. Минхо не желал слушать возражений и даже не думал останавливаться.       Когда-то давно они с Хёнджином занимались сексом, прячась от сверстников в укромных местах, где никто не мог бы их застукать. От ощущения опасности, неправильности происходящего их возбуждение, помноженное на страх, давало на выходе безумные эмоции. И сейчас Минхо ощущал то же самое. — Я не хочу, — Хёнджин толкнул Минхо в грудь в напрасной попытке отбросить его от себя.       Но не преуспел в этом. Минхо не сдвинулся с места. Его бледные пальцы ловко расстегивали пуговицы на рубашке Хёнджина. Мокрая ткань облепила тело, словно вторая кожа. Минхо хотел бы разорвать ее, но сдерживался, чтобы не пугать и без того нервного любовника. — Хочешь, — Минхо прижался к Хёнджину, поцеловал его в шею в районе ключиц. Не удержался и начал впиваться жалящими болезненными поцелуями во влажную кожу, неосознанно желая наставить меток на теле Хёнджина. — Я ведь просил тебя не лгать мне. От этой лжи я зверею…       Хёнджин откинулся на холодную каменную стену. Расслабился, позволяя Минхо ласкать себя. Целовать, раздевая. Он действительно не хотел. Но его тело всегда было на стороне Минхо. Тот касался так горячо, заражал своим вожделением, подчинял и раскладывал без малейших усилий. Чанбин прав. Любящие так не поступают. Не пользуются слабостью другого, чтобы удовлетворить себя.       Не прошло и пяти минут, как Хёнджин уже весь горел. Минхо снял с него рубашку, спустил брюки и развернул лицом к стене. Хёнджин отпихивал его, отлично понимая, что Минхо уже на взводе. Он хочет трахаться. Ему надоели сопли и неловкий подростковый петтинг. Тут уже не до шуток. — Отпусти меня, — хрипел Хёнджин, выгибая спину. Минхо нагибал его, прижимаясь пахом к обнаженным ягодицам. — Стой смирно, — Минхо гладил его бедра, давил на поясницу, не позволяя выпрямиться. — Упрись руками в стену и расслабься. Будь паинькой, иначе я порву тебя. — Ты сошел с ума? Минхо! — Хёнджин из последних сил попытался выкрутиться, но ничего не вышло. Минхо схватил его в локтевой и прижал спиной к своей груди. — Знаешь, наш общий дружок Чанбин к тебе неровно дышит, Джинни. Я совсем забыл тебе сказать. Он уже подкатывал к тебе? — Минхо лизнул Хёнджина в ухо. Сдавил его горло локтем, перекрывая воздух. — Я даже подумал, грешным делом, что он мог бы как-то повлиять на тебя. Но это ведь всего лишь моя паранойя? Я прав?       Он отпустил Хёнджина резко, неожиданно. Так, что тому ничего не оставалось, кроме как завалиться вперед, отчаянно хватая ртом воздух и вытянув руки перед собой. Чтобы не упасть, Хёнджин уперся в стену, как и хотел Минхо. В той позе, в какой он желал его видеть.       Хёнджин задыхался, у него потемнело в глазах. Хотелось плакать от боли и обиды. Всё, что накопилось, давно уже требовало выхода, катарсиса, столь необходимого для очищения души.       Снаружи бушевала буря, пригибая деревья к земле. Дождь хлестал нещадно, вода в огромных лужах вскипала бурлящим потоком. Ветер рвал провода… В самом центре урагана, в тишине глаза бури Хёнджин беззвучно глотал слезы, мысленно умоляя Минхо поскорее облегчить его страдания. Причинить ему боль и вскрыть нарыв, освободить, уничтожить, стереть его прежнего. Ибо он уже не может быть тем, кем был все последние десять лет. Всё утрачено, а значит, выход лишь один. Разрушить до основания, а затем… построить заново. Хёнджин не говорил ни слова. Он только дрожал, раздвигая ноги. Но Минхо понимал его. Ему казалось, он слышит, как Хёнджин кричит и просит. Говорят, с ума сходят поодиночке. Но иногда двое едины настолько, что их бесы говорят друг с другом беспрепятственно, напрямую.       Минхо опустился на колени, прямо на мокрый, грязный каменный пол. Вода уже заливала с улицы, но ему было наплевать. Разведя Хёнджину ноги, Минхо вылизывал его сзади, стараясь расслабить хотя бы немного. Он гладил его бедра, трогал уже напряженный член и ласкал языком дырочку, проникая внутрь.       Это сладкое, тянущее, давно забытое чувство… Хёнджин помнил, как впервые у них с Минхо был секс с проникновением. Как это больно и восхитительно, когда тебя долбят сзади, одновременно лаская спереди. Это сложно описать. Но раз испытав, забыть не получится. Это западня. Ловушка ощущений, из которой нет выхода. Кто-то подсаживается на алкоголь, кто-то на наркотики, а кто-то на секс. Хёнджин, как любой бывший наркоман, никогда не станет бывшим. Всегда будет помнить и знать. Это жестоко, но это правда. Минхо знал об этом и использовал без зазрения совести. Когда Хёнджин уже начал двигаться навстречу и скулить, Минхо, наконец, отпустил его, понимая, что теперь тот будет слушаться и подмахивать как миленький. В предвкушении кайфа Хёнджин позволил бы сделать с собой что угодно. Ломать свое тело и душу, играя в Бога. — Не терпится? — Минхо усмехнулся. Он встал с пола, отряхиваясь. Расстегнул брюки, вздохнул, разминая плечи. Кровь хлынула к затекшим мышцам, неся приятное тепло расслабления. Ему казалось, он в жизни так сильно не хотел трахаться как сейчас. Хёнджин стоял, наклонившись, прогнув спину, раздвинув ноги. Приглашая и разрешая. Минхо погладил Хёнджина по спине, придвигаясь вплотную. — Мне тоже…       Он вставил резко, сразу до конца, с трудом сдерживая стон боли от того, как сильно Хёнджин сжал его в себе. Такой секс больше похож на истязание. Причем всегда обоих. До тех пор, пока они не сольются в блаженном расслаблении оргазма, их тела будут уничтожать друг друга, стремясь к единству разрушения.       Хёнджин цеплялся за холодную каменную стену, царапал ее, ломая ногти в кровь, и почти животно выл, пока Минхо входил в него, ускоряясь, раздирая внутренности, заставляя подчиняться, убивая всякую надежду на милосердие или нежность. От этих быстрых частых фрикций никакого удовольствия не было ни одному из них. Минхо делал это специально. Чтобы прогнуть и растрахать. Элементарно растянуть таким жестоким способом. Вместо подготовки. Когда Хёнджин дойдет до края, выбьется из сил, тогда он станет мягким и податливым, а его тело, словно пластилин, будет лишь материей в руках творца.       Дождь всё лил и лил, заглушая звуки. Отрезая их от мира непроглядной стеной воды. На своем острове, потерянные в пучине, они давно утратили веру в спасение. Никто не придет. Они обречены друг на друга, и даже Бог не встанет между ними.       От боли физической и эмоциональной Хёнджин рыдал в голос, не сдерживаясь. Его наконец-то отпустило. Тугой узел его чувств Минхо просто разрубил, позволяя выпустить, выплакать и отдать миру то, что хранило сердце. Чтобы больше не нести эту ношу, ее нужно просто сбросить. Руки Хёнджина скользили по влажному камню стены. Держаться он больше не мог и в один миг едва не упал на колени. Он потерял опору и был подхвачен Минхо, прижат к его горячей груди, заключен в тюрьму его огненного сердца.       Минхо остановился, но не стал вынимать. Держал Хёнджина, словно куклу, целовал его плечи, облизывал шею. Тот весь дрожал и был холодным как лед. — Тебе так сладко вставлять, Джинни, — прошептал Минхо. — Ты сам меня затягиваешь. Так жадно. Ты такой голодный? Посмотри на себя. С таким лицом и телом ты прячешься здесь в черных одеждах. От чего? Ты не ответишь, но я знаю правду. Ото всех. Чтобы никто тебя не тронул. Никогда больше… Но ты не должен бояться. Ты мой. Я убью любого, кто посмеет взглянуть на тебя.       Хёнджин откинулся на Минхо. В таком положении он насаживался до предела. Глубоко внутри член Минхо упирался в простату, сдавливая ее, выжимая из тела Хёнджина горячую вязкую сперму толчками. Медленно, порционно, словно издеваясь.       Может быть Минхо прав, и бояться давно уже нечего. Все сроки вышли, пора принять себя и смириться. — Поцелуй меня, — одними губами прошептал он. Минхо сразу же его услышал.       Их губы встретились, и всё померкло. Так это всегда и работало. Ничего не изменилось. Хёнджин целовался жадно, требовательно. Его тело, наконец, дарило ему тягучую сладость греха. Томную, мучительную, невозможно прекрасную.       Минхо не мог не воспользоваться этим. Его сердце ликовало. Хёнджин послушно стонал, кончая от анального оргазма, слишком медленного и сладкого. Его тело стало легким, послушным, чувствительным. Минхо отпустил Хёнджина, и они оба опустились на каменный пол. Хёнджин сам встал, упираясь на локти, пачкаясь в грязи и совершенно не стесняясь. Минхо не было дела до того, что они как животные занимались сексом в нише церковного сада на мокрых от дождя камнях. Он драл Хёнджина как умалишенный, в бездумном отчаянии дикой жажды. Если бы он знал, что десять лет разлуки дают такой эффект, то не страдал бы все эти годы, вспоминая прозрачные глаза своего принца. Всё это теперь казалось так безумно далеко. Может и правда всё сон, и их детство сгорело в огне того страшного лета?…       Круг замкнулся. Тут должен быть новый отсчет, ибо всё обнулилось и назад не вернуть. — Я люблю тебя, — Минхо хрипел, задыхаясь. Он кончал внутрь, хотя знал, что так не делается, но не смог себя пересилить и вытащить. Ему хотелось заполнить Хёнджина, стереть все границы, слиться с ним в одно. Навсегда.

***

      Той дождливой ночью, в районе трех часов на окраине Сеула раздался звонок. Неожиданный, но, безусловно, приятный. И даже несмотря на столь поздний час, Чонин взял трубку и сонно пробормотал: — Привет, Хёнджин. Что-то случилось?       Ответом ему была непродолжительная тишина и рваное дыхание. Чонин слегка занервничал и сел в кровати, стараясь не потревожить спящую рядом жену. Он хотел было уже встать и выйти из спальни, чтобы поговорить как следует, спросить, почему Хёнджин звонит и молчит. Но тот, наконец, заговорил. — Я могу приехать? Сейчас. Дженни не будет против? — мягкий голос Хёнджина был таким же как и всегда. Он говорил спокойно, но как будто был слаб или не выспался. — Конечно, — Чонин свесил ноги с кровати и нащупал пятками тапочки. — Зачем спрашивать, просто приезжай. Я пойду пока чаю сделаю, подожду тебя. Ты кушать будешь? — Нет. Я не голоден… — Хёнджин положил трубку. Долгие протяжные гудки раздавались на том конце тоскливым плачем одиночества.       Чонин встал, осторожно поправил одеяло и вышел в коридор. В полумраке спящего дома было тихо. Чонин заглянул в детскую на автомате. Он всегда мимоходом проверял, как спит его маленькая дочка. Дверь в детскую никогда не закрывалась. Девочке уже три года, но Чонин только недавно начал привыкать к тому, что ее кроватка уже не стоит у них в спальне. Дженни, его жена, всё время смеялась, что он будет считать их ребенка беспомощным до совершеннолетия.       Наверное, это не лишено смысла. Чонин очень молод, ему всего двадцать три. Он рано стал отцом. И хотел бы еще детей. Хотел бы, чтобы его семья была большой и дружной. Любящей. Такой, какой у него самого никогда не было.