Часть 6
17 августа 2023 г., 21:01
***
В тринадцать лет Ян Чонин уехал из Тэгу вместе с мальчиком, которому повезло получить рекомендации для поступления в семинарию при Соборе Пресвятой Девы Марии района Мёндон в Сеуле. Так распорядилась судьба, что связывать свою жизнь с верой Чонин не захотел. Он был прилежным, спокойным, тихим ребенком. Его тоже приняли в семинарию, и он учился там ровно три года до своего шестнадцатилетия. Одним теплым осенним вечером Чонин шел после занятий в общежитие и увидел в витрине цветочного магазина красивую, словно мираж, девушку. Она стояла в окружении ярко-желтых гербер и смотрела сквозь стекло огромного окна на Чонина. Он забыл, куда шел и зачем. Его сердце дрогнуло, и он не смог совладать с собой. Остановился напротив витрины и глазел как ненормальный. Другая девушка, возможно, испугалась бы, но только не Дженни. Ее многие считали странной. Дочь владельца цветочной лавки разговаривала с растениями и всерьез утверждала, будто они слушают ее. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то жалел красивую, но с прибабахом, а кто-то откровенно смеялся над нею. Но Дженни было наплевать. В ее руках всё спорилось, горело, расцветало. Она мечтала о собственной оранжерее или огромном саде, запущенном, заросшем, грозном. Куда не смогли бы проникнуть жестокие слова или косые взгляды. Там было бы тихо и темно. Лишь изредка солнечные лучи пробивались бы сквозь листву и слышалось мерное журчание ручья. Чонин с того дня стал каждый день ходить в лавку цветочника. Сперва они с Дженни рассматривали друг друга, потом заговорили, а потом Дженни взяла его за руку, и больше с тех пор они не расставались. В шестнадцать лет Чонин ушел из семинарии и навсегда оставил мысли стать священником. Отец Дженни взял парня на работу. Чонина приняли в семью, а спустя еще два года, как только ему исполнилось восемнадцать, он сделал своей девушке предложение, и они поженились. Дженни была старше Чонина на год. Брак в столь юном возрасте, казалось, был глупой затеей. Но время расставило всё по местам. Семья Чонина крепла с каждым днем. Они с Дженни прорастали друг в друга корнями и очень скоро стали неразделимы. Спустя пять лет семья Ян жила на окраине Сеула в скромном двухэтажном доме с огромным садом. Их бизнесом стали оранжереи за городом, где выращивали королевские розы, строгие герберы, нежные лилии и пышные пионы. Цветы поставлялись в лавки столицы. Торговля шла успешно. Жизнь их маленькой дружной семьи протекала в любви и согласии. Чонин был очень счастлив и редко вспоминал о своем детстве в приюте захолустного Тэгу. Но один ночной звонок всколыхнул в нем воспоминания давно минувших дней. Заставил сердце ныть и маяться от непонятного, неясного чувства. Ностальгии, быть может. Спустившись в кухню, Чонин включил неяркий свет и стал готовить чай в ожидании своего ночного гостя. Он достаточно давно не видел Хёнджина. Тот редко отлучался из собора. В последний раз он навещал Чонина полгода назад. Что могло заставить его направиться в дом старого друга в такой час? Чонин неплохо знал Хёнджина. Они провели достаточно времени вместе во время учебы в семинарии. О многом общались и отлично ладили. Общие призраки детства сближали их. Хёнджин был непростым парнем, умел держать себя в руках, всегда носил маску дружелюбия и сдержанности. Сорваться в ночь его могло заставить лишь что-то серьезное. Чонин задумчиво наливал кипяток в фарфоровый чайник. Он пытался унять свое сердце, но беспокойство неуклонно нарастало. Что-то произошло, Чонин это чувствовал. В тишине раздался тихий осторожный стук в дверь. Хёнджин сразу обошел дом и зашел со двора. Он постучался в дверь кухни, и Чонин тут же услышал его. В полумраке ночного сада Хёнджин стоял у задней двери. Всегда, когда он бывал у Чонина, ему казалось, он попадал в другой мир. В сказочный лес, где только тишина и ароматы влажной земли. Стоит закрыть глаза, и ты теряешься в дебрях собственного разума, который переместит тебя в забытую богом чащу на краю мира, где ты заблудишься без надежды когда-нибудь выбраться… Дверь с тихим скрипом распахнулась. Чонин стоял на пороге в домашней одежде и мягких тапочках, сонный и улыбчивый, такой же как всегда. Хёнджин шагнул за порог в теплые объятия, в тихий дом, в иную жизнь, ему самому неведомую. Семейную, полную любви и простоты. — Привет! — Чонин обнял Хёнджина и притянул к себе. — Проходи, не стой в дверях. В тусклом свете единственной кухонной лампы Чонин разглядывал лицо Хёнджина – осунувшееся, напряженное. Хёнджин мелко дрожал, словно от холода. На улице достаточно промозгло, но всё же лето. Вне всякого сомнения, случилось что-то нехорошее. Чонин слегка отступил, пропуская Хёнджина на кухню, а сам прикрыл дверь. — Извини, что так поздно, — Хёнджин скинул обувь. — Можно бросить тут? — он снял с плеча небольшой вещевой мешок. Странно всё это. Чонин кивнул, внимательно наблюдая за другом. Одежда на Хёнджине чистая, сухая, но не выглажена. И она гражданская. Грубая холщовая рубашка и джинсы. Обычно он всегда носил черную одежду клирика. Чонин давно не видел его в других вещах. Да еще этот мешок. — Ты что, сбежал? — нахмурился Чонин. Бред. Зачем Хёнджину сбегать из церкви? Его никто священником становиться не заставлял. Они замерли вдвоем посреди кухни. Чайник тихо закипал на плите. — Да, — голос Хёнджина был другим. Точно не таким как прежде. Надломленным, тихим, пустым. — Мне некуда идти. Прости, что я пришел к тебе. С моей стороны это подло. Но у меня нет выбора. Помоги мне, Чонин. Мне нужно уехать. И чтобы ты сам отвез меня. Всё возвращается. Когда-то давно Хёнджин увез Чонина из Тэгу, тем самым круто изменив его жизнь. И вот теперь настало время возвращать долги. Тот, кто вырос в приюте один на один с жестокой судьбой, никогда не забывает ни плохого, ни хорошего. Чонин всегда знал, что обязан Хёнджину, знал, что однажды вернет ему, что должен. — Садись, — Чонин мягко улыбнулся, откинул волосы с лица и пошел к плите, на которой уже вовсю пыхтел кипящий чайник. — Не нужно извиняться, Хёнджин. Я тебе помогу в любом случае. — Спасибо, — Хёнджин выдвинул стул и медленно сел к столу. В тишине, нарушаемой лишь звяканьем посуды, они оба думали каждый о своем. Хёнджин – о том, как сообщить Чонину, что вслед за ним в этот дом, возможно, заявится клан Ли. Чонин – о том, куда и насколько ему нужно будет уехать, оставив свою семью. Отказать Хёнджину он не может. Да и не станет. Чонин машинально заваривал чай и ставил на стол приборы и чашки. Он не замечал, что Хёнджин наблюдает за ним. — Может, всё же что-то приготовить? — Чонин оглядел накрытый стол. Хотелось добавить еды. Что-то скудно получается. Им наверняка сидеть тут за долгим разговором до утра. Всё идёт к тому. — Не нужно, — Хёнджин покачал головой. — Я не могу есть. Я бы уехал прямо сейчас, если это возможно. Ты очень правильно заметил, я бегу. И, скорее всего, меня будут искать. Чонин разливал по чашкам ароматный густой напиток. — Прямо сейчас? Хёнджин, я не против. Я могу переодеться, взять ключи от машины, и мы поедем. Скажи только, куда? — Присядь, Чонин, — Хёнджин придвинул к себе чашку горячего чая. Замерзшими пальцами ощущая приятный жар. — Я сперва расскажу тебе всё, а потом ты решишь, впрягаться за меня или нет. Чонин усмехнулся. Хёнджин мало изменился с тех пор, когда был вечно хватающимся за нож одиночкой. Только одного человека он подпускал к себе, но того уже наверняка нет в живых… — Чонин, ты помнишь Минхо? — голос Хёнджина развеял дымку воспоминаний, возвращая к реальности. Чонин медленно сел за стол и взглянул в глаза друга. Он помнил. И даже очень хорошо. — Тот парень, которому дали двадцать пять лет по малолетке? — холодный лисий взгляд Чонина наливался тяжестью. — А что с ним? Умер в тюрьме? Других новостей Чонин об этом странном парне не ждал. Минхо был не приспособленный к жизни дикарь. Ничего удивительного, что, едва выйдя во взрослый мир, он загремел за решетку. — Нет, — вздохнул Хёнджин. — Он жив и на свободе. И он тот, от кого мне необходимо скрыться как можно быстрее. Минхо – причина моего бегства. Стоит ли объяснять, почему? Ситуация начала проясняться, но Чонин всё равно еще не очень понимал. В далеком детстве он смутно догадывался о том, что между Хёнджином и Минхо какие-то слишком близкие отношения. Не просто так Хёнджин тогда бегал в тюрьму, когда Минхо взяли. Чонин медленно потягивал остывающий чай и лихорадочно соображал. — Пожалуй, да, — Чонин звякнул чашкой о блюдце. — Если можешь, объясни. Почему ты хочешь бежать, при чем тут твой старый друг Минхо и есть ли причина не обратиться в полицию, если тебя преследуют? Хёнджин окинул взглядом уютную просторную кухню. В этом мирном доме он – предвестник бури. Явился, чтобы нарушить покой ничего не подозревающих людей, испортить жизнь своими грехами и ошибками, за которые должен платить сам, а не впутывать других. Хёнджин невольно усмехнулся. Еще совсем недавно он считал себя вставшим на путь исправления почти приличным человеком. И вот всего лишь одна деталь в его жизни поменялась, и всё рассыпалось как карточный домик. Явился Минхо, и всё пошло прахом. — Минхо не просто мой друг детства. Он мой любовник, Чонин, — Хёнджин с трудом поднял глаза на друга. — У нас была связь, когда мы были подростками. Она возобновилась буквально недавно. — В абсолютной тишине Хёнджин смотрел, как расширяются зрачки Чонина, затапливая радужку бездонной чернотой. — Я должен это прекратить немедленно. Иначе сам наложу на себя руки. Я не могу принять сан, находясь в греховной связи с человеком, которому не в силах отказать. Я мог бы углубиться в объяснения, но не уверен, что ты захочешь их слушать. Я ушел из церкви, забрав только сменные вещи и документы, среди которых есть свидетельство о праве собственности на дом в Тэгу, оставшийся после смерти моего отца. Туда я и хочу уехать. Но только так, чтобы не светиться на вокзалах и в поездах. В противном случае Минхо легко найдет меня. А я этого не хочу. Молчание, наступившее после этих слов, продлилось недолго. Чонин переваривал услышанное и никак не мог прийти в себя. — Он бывший уголовник. Почему ты не хочешь пойти в полицию? — Чонин хмурил брови и кусал губы как в детстве, когда боялся и нервничал. Сейчас он как никогда напоминал Хёнджину того нервного милого парня, не любящего прикосновений. — Не всё так просто, — Хёнджин погладил подушечками пальцев теплую поверхность гладкого фарфора. Он смотрел в свою чашку так пристально, словно надеялся увидеть там будущее, гадая по чаинкам. — Минхо теперь глава клана Ли. Ты знаешь, кто они такие? Чонин застыл, будто мгновенно обратившись в камень. Конечно, он знал, кто такие представители клана Ли. Хозяева столицы, да и всей центральной провинции Кёнгидо. — Почему ты говоришь, что Минхо имеет отношение к клану Ли? — Чонин попадался вперед, уперся в стол локтями. Вся его фигура напряглась. Он всё еще надеялся, что Хёнджин что-то путает. Минхо никак не мог стать главой подобной организации. Как бы ему это удалось? Это чушь. — Потому что это правда, — допив свой чай, Хёнджин отодвинул чашку. — Насколько мне известно, Минхо вышел спустя год после того, как мы с тобой уехали из Тэгу. До последнего времени я ничего о нем не знал. Мы встретились случайно. Сердце Чонина ухнуло вниз. В глазах потемнело. Мафия – последнее, что ему нужно тут, в его тихом доме. — Допустим, — Чонин поднял руки, будто пытаясь отгородиться от неприятной правды. — Я могу предположить, что Минхо оказался на свободе по каким-то неведомым причинам, но как он мог стать главой клана? Для этого надо иметь родственные связи, быть вхожим в семью. Какое отношение Минхо имеет к семье Ли? Если честно, я даже не помню фамилию, которую он носил в детстве. — Старик Ли приблизил Минхо в последние годы как самого верного своего сторонника, цепного пса, убивавшего по приказу. А после усыновил. — Хёнджин задумчиво смотрел, как за окном сереет темный горизонт. Очень скоро настанет утро. Ему нужно скорее покинуть этот город. Бежать вместе с отступающей ночью на запад, прячась от огня собственной души. Чонин молчал. Ему, наконец, стало ясно, что случилось с его другом. Это началось не сегодня, а много лет тому назад. И вот теперь разрешилось внезапным бегством в ночи. Чонин решил, что Хёнджин бежит от Минхо. Но тот бежал от себя самого и, следовательно, совершал очередную ошибку. — Хёнджин, — Чонин тихо позвал его, протянул руку, коснулся холодной ладони друга. — Поедем сейчас? Я переоденусь, и пойдем. Утром в пути позвоню жене. До Тэгу ехать часа четыре. Я отвезу тебя и к вечеру вернусь. Если нужно, останусь с тобой, помогу с домом. Хёнджин кивнул. Он не спал всю ночь. Его трясло от напряжения и страха. Решение он принял импульсивно, в запале. Его сердце разрывалось. Он хотел уйти и хотел остаться. Ноги сами несли его прочь, ведь единственный выход, который сейчас ему казался верным, был начать всё заново там, где всё давно закончилось…***
Джисон домой не поехал. Он сидел в одиночестве в баре на первом этаже особняка. Ему не нравилось, что Минхо, не успев толком оклематься, удрал в церковь развращать своего святошу. Ясно, что Минхо ничего Хёнджину не прикажет и не сможет его забрать против воли. Так и будет бегать, как собака, в ожидании, когда хозяин бросит ему кость. Джисон давно раскусил своего друга. Минхо слишком сильно менялся, когда дело касалось Хёнджина. Быть может, было бы лучше, если бы Хёнджин не появлялся спустя столько лет в их устоявшейся кровавой жизни, полной опасностей и грязи. Или исчез бы так же внезапно, как появился, и всё снова встало бы на свои места. Порыв ветра из открывшейся входной двери ворвался в помещение. Джисон повернул голову и бросил мутный взгляд на вошедшего Минхо. Три часа ночи. Ну, в принципе нормально. Хотя Хан не ждал его раньше утра. — Чего один бухаешь? — Минхо прямой наводкой двинулся в бар. Его одежда промокла насквозь и была в грязи. Джисон хмыкнул. Похоже, трахались прямо на улице, под дождем и на земле. У Минхо столько денег, что он может иметь самых красивых шлюх в роскошных апартаментах, но он, видимо, предпочитает нагибать друга детства в подворотне. — Присоединяйся, — Джисон перегнулся через стойку и достал еще один бокал. Его слегка повело от резкого подъема, но пьяным он себя пока не ощущал. — Не откажусь, — Минхо брезгливо стягивал с себя грязную одежду, ни грамма не стесняясь Джисона. В тюрьме они мылись в одной душевой и видели друг друга голыми столько раз, что и не сосчитать. С тех пор, как у Минхо появились деньги, он стал жутким чистоплюем. Всегда заботился о том, что носит и как выглядит, и даже в этом появление Хёнджина меняло Минхо полностью. Перед ним он готов был ползать в грязи и заниматься сексом на полу. — Ты упал в канаву, пока ходил вокруг собора? — Джисон бросил льда в бокал и налил виски почти до половины. Так, как любил Минхо. — Я из этой канавы вылезти не могу, — вздохнул Минхо. Он снял с себя всё, кроме белья. То хоть и было влажным, но чистым. Остальные шмотки он просто оставил на полу. — Всю жизнь пытаюсь вылезти из дерьма, но постоянно там оказываюсь. Может, это судьба? Он сел рядом с Ханом на высокий барный стул и почти залпом осушил любезно подвинутый ему бокал. Джисон внимательно смотрел на друга. Мышцы на плечах Минхо подрагивали, взгляд был устремлен в пустоту и горел нездоровым черным огнем. После страстного свидания люди обычно расслабленны, удовлетворены. Минхо же был напряжен и явно на взводе. — В таком случае, судьба к тебе жестока, Минхо, — Хан подлил виски в их опустевшие стаканы. — Ты вроде бы говорил, что идешь за Ним? Что-то я его не вижу. Твой принц желает оставаться нищим? Минхо дернул плечом. — Хёнджин мне отказал. — Второй бокал ушел так же быстро, как и первый. Минхо накачивался с ходу. Хан только успевал подливать. — Но это вполне в его духе. Отказать, чтобы его взяли. Джисон ухмыльнулся. — Таких подробностей я, конечно, не ждал, но ты не думал о том, что он просто не хочет быть с тобой? Вы всё же разные люди. Ты и сам это понимаешь. Ведь говорил же, что ему не место здесь. — Хан поднял руку с зажатой в ней бутылкой и сделал жест, обводя рукой помещение. — Хочет, — Минхо вздохнул и улыбнулся, словно вспомнив что-то. Его лицо в один миг стало мягким, безмятежным. Всё теряло значение, когда они с Хёнджином оказывались в объятиях друг друга. Их связь невозможно прервать. Минхо это чувствовал. И верил до последнего.***
Менее чем через сутки его вера разбилась вдребезги о жестокую реальность. Приехав вечером следующего дня в собор Мёндон, Минхо нашел там лишь опустевшую келью и разъяренного Чанбина. Хёнджин уехал, никому ничего не сказав. Не оставив записки или прощального письма. Его одежда и книги остались в комнате. Он взял лишь документы, ушел налегке. Это поняли не сразу. Сперва Чанбин решил, что Минхо забрал его, но, увидев того в недоумении на пороге тесной комнатушки, сразу почуял неладное. — Где он? Скажи мне, что это не твоих рук дело, Минхо? — Чанбин наступал на него, опустив голову, тяжело глядя исподлобья. — Остынь, — Джисон за спиной Минхо достал оружие. Он увязался следом, как будто чувствовал что-то, и оказался весьма кстати. Увидев пистолет, Чанбин на мгновение замер. — Где Хёнджин? — Минхо и сам понимал всю бесполезность своего вопроса. Чанбин хотел бы знать то же самое и, судя по его реакции, рассчитывал узнать это от Минхо. — Его ищут с самого утра, — глухо произнес Чанбин. — Не делай удивленное лицо. Говори, что знаешь, иначе… Он сделал было шаг к Минхо, но Хан его опередил. Резко вышел и встал между ними. — Всё, Хватит! — Джисон оттолкнул Чанбина. — Заебали. С хуя ли вы его ищите? Хёнджин взрослый человек. Не мог за хлебом выйти? Может сейчас придет? — Да всё понятно, — выпалил Чанбин. Джисон не вызывал у него такого раздражения как Минхо. К тому же был вооружен и известен своим нравом. — Утром он не явился на службу. Вещи на месте, документов нет. Хёнджин сбежал. Или ночью, или под утро. Сбежал от этого вот! — Чанбин кивнул на Минхо. — Задрал сюда таскаться! Я говорил тебе, оставь его в покое! Он дернулся к Минхо, но Хан удержал его. Сцепившись, они стояли посреди комнаты, пока Минхо отсутствующим взглядом смотрел, как завороженный, на распятие у изголовья тесной деревянной постели. Осознание медленно оседало серым пеплом на выжженное поле его истерзанной души. Он даже пожалел о том, что Хан сейчас не дает Чанбину врезать ему хорошенько, чтобы прочистить мозги. До самого утра они с Джисоном бухали, а потом Минхо с трудом поднялся к себе и уснул. Только к вечеру, всё еще с тяжелой головой, он заставил себя встать с постели. Ноги сами понесли его в собор, потому что, даже не до конца протрезвевший, он шел сюда как безумный фанатик на поклон к своему идолу. И так странно было найти свое святилище пустым, разграбленным и мертвым. Без Хёнджина это место стало ему чужим, абсолютно не нужным. — Отпусти его, — спокойно произнес Минхо, обращаясь к Джисону. — Чанбин уже наверняка понял, что я ничего не знал и не имею отношения к уходу Хёнджина. — Как же не имеешь, — Чанбин отпихнул от себя Хана, который после слов Минхо сразу отпустил его. — Ты-то как раз и имеешь самое непосредственное отношение ко всему этому! Он шагнул к Минхо и остановился совсем рядом. Заглянул ему прямо в глаза. В который раз Минхо ощутил, как в душе удушливой волной поднимается страх. Редкое, почти забытое ощущение. Чанбин всё же уникальный тип. Настолько сильная животная природа этого человека вызывала безотчетный ужас перед силой. — Только ты один виновник того, что Хёнджин бросил всё и ушел, никому ничего не сказав! — Чанбин говорил с трудом, явно сдерживаясь от того, чтобы вцепиться Минхо в глотку. Его низкий шипящий голос дрожал от эмоций. — Что, удивлен? Думал, он будет покорно ждать, пока ты перекроишь его жизнь и судьбу по своей мерке и распорядишься, как пожелаешь? Он жил здесь спокойно, пока не появился ты! Минхо, казалось, даже не слушал Чанбина. В случившемся он видел совсем другой посыл. Хёнджин был слабым в любви, но всегда имел смелость для первого шага. Он бросил свою прошлую жизнь, и теперь последнее слово осталось за Минхо. Всё, к чему Хёнджин стремился, чего желал, он положил на алтарь своего чувства, своей любви и своей боли. И принес в жертву недрогнувшей рукой. Залитый кровью постамент Минхо наблюдал перед своим внутренним взором и восхищался силой отречения своего возлюбленного. Это бегство стоило Хёнджину огромных душевных страданий. Всю оставшуюся жизнь он, возможно, будет жалеть о том, что сделал. Легче убить себя, чем вновь начать жить заново. Иногда это человеку просто не по силам. Но Хёнджин с этим справится. Минхо не сомневался. Не произнеся ни слова, он развернулся, чтобы идти на выход. — Куда собрался? — Чанбин схватил его за плечо и резко развернул к себе. Хан закатил глаза. Эти двое снова подерутся, и Крис будет в ярости. Джисону в последнее время совсем не улыбалось наблюдать ярость Криса. Тот становился излишне авторитарным и топил своей ебучей правотой по всем пунктам. — А что мне здесь делать? — неожиданно усмехнулся Минхо. Его пронзительный черный взгляд выворачивал душу, словно касаясь ее холодными липкими пальцами мертвеца. — Да и тебе, Чанбин, тут больше незачем оставаться. Можешь ехать домой. Я велю снять охрану. Тебя не тронут. — Да плевал я, — слегка опешив от слов Минхо, но стараясь не подавать виду, пробубнил Чанбин. Его, по сути, отпускали. И это после всего, что случилось. — Ты пойдешь искать его? Ты знаешь, где он может быть? Куда уехал? — А вот это не твое дело, — холодно ответил Минхо. — Я тебя предупреждал. Хёнджин мой. Забудь его имя… Он стряхнул руку Чанбина одним движением и пошел прочь из комнаты. Ему хотелось на воздух. Он задыхался. Грудь щемило от тоски. От желания бежать куда угодно, чтобы найти, обнять, прижаться и никогда больше не отпускать. Минхо уже испытывал это ощущение. Пустоты, потери, безысходности. Теперь между ним и Хёнджином не было стен и решеток. Но были ошибки молодости и их собственные бесы, призраки воспоминаний. Джисон похлопал Чанбина по плечу на прощанье и двинулся вслед за Минхо. Что-то ему подсказывало, что в этом месте они никогда больше не появятся. И предчувствие его не обмануло. Они вместе вышли в дождливый прохладный вечер. Осень уже на пороге. Совсем скоро зимний холод проберется в сердца, сковывая их льдом одиночества. Минхо захотелось закутаться в пиджак или накинуть пальто. Он шел к машине, не чувствуя земли под ногами. — Куда теперь? — Хан плюхнулся на сиденье, как всегда готовый ко всему. Он еще не знал, что их ждет, и предвкушал очередное совместное приключение или погоню. Но Минхо отчего-то был тих и совсем не настроен спешить. Словно тщательно что-то обдумывая. — В резиденцию, — кивнул он водителю. — Мне нужно поговорить с Крисом. Машина тронулась с места. Вечерние пробки в городе объехать крайне тяжело. К мосту они доберутся не раньше, чем через час. Минхо откинулся на сидении и расслабился, задумчиво глядя в окно. — Ну? И что думаешь? Что теперь? — мешал его размышлениям неугомонный Джисон. Минхо повернулся к нему. Хану бы хвост, и вот вылитый ретривер. — По поводу? — он сцепил бледные пальцы в замок. — По поводу всего! — развел руками Джисон, явно имея ввиду пропажу Хёнджина. — Как думаешь, где он может быть? Минхо вздохнул. Он не то чтобы знал, нет. Он понятия не имел, куда мог уехать Хёнджин. Но найти его не будет сложно. Минхо подключит все свои связи и рано или поздно выйдет на след. Он думал о другом. О том, хватит ли ему сил сделать то же, что сделал Хёнджин. Легко и просто отказаться от всего. Иного способа им быть вместе Минхо уже не видел. Их последняя ночь расставила все точки над и. Хёнджин любит, он не может отказать Минхо и страдает из-за этого. Он думает, что одному в тишине ему станет легче, он избавится от зависимости и сможет жить, как жил все последние десять лет. Лелея свою боль потери. Минхо жил также. Только вместо покоя и Бога он выбрал топить свои порывы в крови. Он уже не мальчик, который думал, что плачет во сне, и никому не видны его слезы. Увы. Их невозможно было спрятать от самого себя. Пропасть между ним и Хёнджином огромна, а с годами она стала бездонной. Грехи одного и святость другого ничего не решили в итоге. Стоило им встретиться, как все различия мгновенно стерлись. Минхо хотел отделаться малой кровью и сохранить статус-кво. Свою власть, деньги и присовокупить к ним Хёнджина. Но торг в таких делах неуместен. Ничего не вышло. Он с самого начала это понимал. Но всё же попытался. — Где бы он не был, Хёнджин не будет со мной, пока я вот такой, — тихо произнес Минхо. Хан таращил глаза и ловил каждое слово. — Какой? Богатый, молодой, красивый? — Убийца без раскаяния, — без тени улыбки ответил Минхо.***
Когда возвращаешься в места, в которых ты вырос, всегда бросается в глаза разница воспоминаний и реальности. Деревья уже не такие большие, а краски ощутимо потускнели. Но на самом деле это не так. Просто ты сам давно вырос. Шум вековых сосен уже не завораживает тебя как прежде. Ты не слышишь в их кронах таинственный шепот потустороннего. Теперь это всего лишь ветер. Хёнджин много думал о том, что почувствует, когда увидит, как блестят на солнце шпили церкви Святого Луки. Машина Чонина въехала на мост, и взору открылся до боли знакомый вид. Покидая этот проклятый город десять лет назад, Хёнджин смотрел, как в водной глади реки отражается белая башня колокольни, и глотал слезы ненависти. Теперь от былой испепеляющей злобы остались лишь погасшие угли. Это место стало ему чужим, но всё же удивительно близким… Недалеко от церкви и здания приюта, в тихом районе одноэтажного пригорода был дом, который Хёнджин не видел уже очень давно. Его забрали отсюда, когда ему было девять лет, и с тех пор он никогда не приходил даже взглянуть на их скромное жилище. Маленький уютный каменный дом с желтой крышей и белыми стенами. Будучи ребенком, Хёнджин касался маленькой ладошкой шершавой штукатурки нагретой за день стены, и грубая поверхность казалась ему приятной на ощупь. Сухой и теплой. Этот дом был живым до того момента, как все, кто в нем жил, не покинули его. Хёнджин думал, что не сможет с ходу найти свой старый дом. Всё вокруг ему казалось незнакомым. В детстве эти узкие улицы были широки и просторны. Хёнджин бегал тут, играя с соседскими мальчишками, с опаской поглядывая в сторону поворота на соседнюю улицу. Туда отец запрещал ему уходить. Слишком далеко от дома. И этот запрет одновременно и пугал, и будоражил. Хотелось узнать, что там, за поворотом. Но страх неизведанного был сильнее. — Останови тут, — Хёнджин протянул руку, указывая на невысокий покосившийся забор на участке в конце улицы. В густых зарослях давно заброшенного сада едва угадывались очертания невысокого дома в традиционном для региона Тэгу стиле. Одноэтажный ханок открытого типа г-образной формы. Выцветшая черепица когда-то была горчично-желтой, а грязно-серые стены, возможно, были белыми. — Ты уверен? — Чонин пытался разглядеть адрес на табличке у ворот, но всё было буквально увито пышно растущим плющом, который облепил и забор, и ворота, и табличку. — Да, — Хёнджин улыбнулся. Отчего-то ему внезапно стало так спокойно на душе, словно он дома… Весь оставшийся день до вечера и даже поздней ночи Хёнджин с Чонином разбирали завалы и приводили в божеский вид то, что осталось от пустующего столько лет дома. Он был старым, построенным на совесть и, к счастью, сухим. Сырость не проникла внутрь за все эти годы. Не было плесени или разбитых окон. Только пыль, грязь да паутина. В саду дела обстояли хуже, чем в самом доме. Дорожку к дверям пришлось буквально прорубать. Выложенная камнем тропинка вздулась и потрескалась из-за вышедших на поверхность толстых корней деревьев. Их нужно было вырубать и выкорчевывать, а эта задача для специалистов. Чонин вполне мог помочь с этим, но не имел с собой необходимого инструмента. Всё осталось дома, в Сеуле. Внутри Хёнджин намывал полы и собирал мусор, пока Чонин в саду возился, расчищая дорожки и поправляя забор. Включившись в работу днем, они освободились ближе к ночи, даже не подумав о том, что им придется что-то есть или хотя бы заварить чаю. На соседней улице горел всеми огнями небольшой круглосуточный магазинчик. — Идём, — Чонин отобрал у Хёнджина тряпки и ведра и поставил на пол. — Завтра продолжим. Пойдем поедим лапши в магазине. Заодно купим воды. Поспим в машине, а утром я съезжу куплю тебе новый футон. — Дженни убьет меня за то, что я тебя украл так надолго, — Хёнджин вытирал влажные ладони о брюки. Его одежда уже была вся в пыли. Где тут на районе прачечная, он пока не знал. Но в принципе был готов стирать вещи и руками в тазике. Хёнджина это не смущало. Он вырос в нищете, а жил в аскезе. — Моя жена – лучшая девушка на свете, — смеясь, Чонин тащил Хёнджина за собой, взяв за руку. — Она ничего тебе не скажет. А вот мне наверняка не поздоровится. Хёнджин покачал головой. Он шел за Чонином, пряча улыбку, думая о том, как легко человеку забыться в трудах и заботах, отпустить все гнетущие мысли хотя бы на время. Чонин сдержал свое слово. Он помог своему другу детства, сделал то, что Хёнджин хотел, и даже больше. Вдвоем они провели три дня, убираясь и обустраивая старый дом и сад. Чонин без возражений купил Хёнджину много полезных вещей в дом, вроде посуды или средства для стирки. Новый футон в спальню и пару подушек. У Хёнджина было немного денег, но Чонин отлично понимал, что их хватит максимум на еду на пару месяцев. Дальше Хёнджину придется устроиться на работу, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Поэтому перед отъездом Чонин оставил другу почти все наличные, что имел с собой, и велел звонить в случае, если Хёнджину нужны будут деньги. Хёнджин пообещал. Но что-то подсказывало, что ни о чем и никогда он больше Чонина не попросит. Они сочлись и впредь не имели долгов друг перед другом. — Извинись за меня перед женой, — Хёнджин тепло обнял Чонина на прощание. Они стояли у железных ворот, которые Чонин с трудом, но очистил и выправил за последние дни. Смазал петли и поставил как надо. — Не переживай, — усмехнулся Чонин. — Не думай об этом. Я буду звонить тебе почаще, узнавать, как ты. И приеду, если что-то будет нужно. — Спасибо, — Хёнджин кивнул. Он был искренне благодарен, но не собирался просить помощи снова. Его путь ему виделся четко. После приезда сюда, в эту глушь, где он родился, Хёнджин всё осознал. Осталось только осуществить задуманное, посвятить себя тому, что должен. Чонин уехал на закате третьего дня их побега из столицы. Пришло время возвращаться домой. Он уезжал с легким сердцем. Ему никогда не хотелось здесь жить. Тэгу для него так и остался городом детства, страшным, жестоким, полным опасностей. Хёнджин смотрел, как пыльный след от автомобиля золотится в лучах заходящего солнца. Круг замкнулся. Больше некуда спешить. Кто найдет его здесь, на этой улице, среди одиноких полузаброшенных домов-призраков, чьи хозяева давно уже мертвы или уехали в столицу в поисках лучшей жизни? Так правильно. Так верно. Так должно быть. Той ночью он спал как убитый. Не видя снов, не мучась в размышлениях, не томясь от желания. Его сердце вновь становилось пустым вдали от того, кого он любит.***
Спустя месяц, в начале октября, в Сеуле состоялся сбор всех членов клана Ли, как это было после смерти одного из последних лидеров – старика Ли Дохёна. Слухи, ходившие в последние недели сентября, оказались правдивы. На масштабной сходке в резиденции клана всем было объявлено о том, что старший сын и наследник Ли-старшего Минхо скоропостижно скончался в своем особняке в центре столицы от вполне банальной передозировки наркотиков. — Вот уж не новость, — глава семьи Мин, специально прилетевший из Китая по личной просьбе Криса, стоял в окружении немногочисленных членов своей клики и некоторых глав семей Сеульской мафии. — Минхо спятил и пошел по наклонной. Тут нечему удивляться. Убийство приемного отца, преследование брата, уничтожение семьи Кан. У него с головой было не всё в порядке. Он бы натворил делов, если бы не умер так рано. Считайте, отделались малой кровью. — Да уж, — высокий красивый мужчина с томным взглядом из-под густой черной челки улыбался сладкой рассеянной улыбкой. Новый глава семьи Ким, золотой наследник богатейшей фамилии, впервые посещал подобное мероприятие, и все взоры были обращены к нему. Его отец Ким-старший скончался в конце лета, и безутешный сын был в глубоком трауре. Черный цвет безумно шел ему, оттеняя теплый оливковый цвет его кожи. — Минхо уверенно шел проторенной дорожкой кровавых Чонов. Все понимали, что нас ждало в столице при власти этого безумца. На него уставились все с ужасом и благоговением. Ким молод и неопытен. Имя братьев Чон не произносят в приличном обществе и не вспоминают о темных временах их долгого правления. Дабы не накликать второе пришествие безумцев на престол. — Неужто правда то, что Крис анонсировал в прошлую пятницу? Мы будем выбирать нового главу голосованием? Как вонючие демократы? — Мин сморщил нос и фыркнул. Его свита тихонько захихикала. Приближенные прятали улыбки, прикрывая рот рукой по китайскому обычаю. — Правда, — громкий голос проходящего мимо Джисона заставил всех заткнуться и притихнуть. — Кому не нравится голосовать, могут перестрелять друг друга во внутреннем дворе. Выживших рассмотрим в качестве кандидатов. Хан остановился на минуту. Поклонился присутствующим и протянул руку молодому Киму. Они виделись впервые и не были представлены друг другу. — Кристофер весьма умен и дальновиден, — Мин хищно улыбался, разглядывая двух мужчин, обменивающихся рукопожатием. Хан – ближайший соратник Минхо, опасный тип из очень влиятельной семьи. После смерти своего ближайшего друга и покровителя Джисон не потерял позиций в клане тигров. Его авторитет по-прежнему был непререкаем. Перечить ему опасно для жизни. Мин поклонился, демонстрируя покорность и уважение. — Уверен, при его власти клан Ли ждет процветание и благополучие. Хитрый льстец Мин озвучил то, что было на уме у каждого из присутствующих. Новым главой тигров станет Крис. Это уже ни для кого не секрет. Голосование – отмазка, чтобы выявить недовольных и несогласных и вовремя убрать без шума и пыли. Крис не станет учинять разборки как Минхо и сверлить людям колени как Джисон. Он просто тихо уберет любого со своего безупречного пути, на котором не должно быть препятствий. При власти Криса всё будет гладко, пристойно, по правилам. Железная рука закона всех возьмет за горло, и очень скоро это каждый ощутит. Отпылали пожарища рьяных и жестоких, ушли безумцы, отморозки давно в прошлом. Настало время рассудочных бездушных королей зимы. От их холодного дыхания уже становилось зябко. Но костры уходящего лета еще согревали сердца, и немногие чувствовали, чем им грозит очередная смена власти. Будущее виделось радужным и спокойным. И оно станет таковым. Но лишь для тех, кто будет слепо подчиняться. Кристофера Бан Чана все знали, как умного человека, не склонного к насилию. Лишь единицы помнили о том, с чего он начинал свой путь. Наемник, славный тем, что его руки никогда не дрожат. Крис убивал без жалости, без азарта, без эмоций. С уставшим лицом командира, похоронившего весь свой отряд. Еще одна смерть для него – всего лишь цифра…***
Конец октября, городской округ Тэгу.
— Кай! — прозрачные глаза Хёнджина пылали. — А ну-ка иди сюда! Быстро!!! Стайка мальчишек застыла в ужасе. Новый воспитатель младшей группы, красивый и мягкий человек, впервые повысил голос, да так, что всем стало жутко. Первой мыслью каждого было кинуться врассыпную и бежать. Но только это бесполезно. Дальше стен приюта ты не убежишь. Всё равно старший тебя выцепит и всыпет по первое число. Поэтому общим решением было виновато замереть на месте, округлив глаза в надежде надавить на жалость взрослого. — Господин Хван, я-то тут при чем? Это всё Минги! — бойкий круглолицый мальчик с черными бусинами глаз прятался за спины товарищей, не желая выходить вперед. Светловолосый мужчина с добрыми глазами не то чтобы пугал его, но всё же был высоким и явно сильнее дерзкого семилетки. — Это Минги тебя надоумил мучить животное? — Хёнджин нетерпеливо топнул ногой. — Значит, будете наказаны оба. — Я??? — из-за дерева показалась белобрысая макушка Минги. От возмущения мальчик выдал свое столь удачное укрытие. — Я ничего не делал! Он выскочил на открытое пространство и бодро зашагал к группе детей и одному взрослому. Хёнджин хитро улыбнулся, заметив, что Минги тащит в руках маленького котенка. Мальчики пытались спрятать его в дыре стены на заднем дворе. В приюте запрещены животные, но дети каким-то образом раздобыли себе живую игрушку и бегали с ним сегодня целый день. Котенок отчаянно пищал, пытаясь вырваться и удрать. Но Минги крепко держал несчастный комочек. — Отдай! — тут же кинулся на ребенка Кай. — Ты его задушишь! Отдай сейчас же! Дети сцепились, пытаясь вырвать друг у друга бедное животное. Им никто не объяснял, как обращаться с котятами или щенками. Тут запрещали всё и не учили заботиться о других. — Так! А ну разойтись! — Хёнджин схватил Кая за шиворот и легонько тряхнул. Тот сразу обмяк и встал по стойке смирно. Минги тоже замер, воровато оглядываясь, в надежде слинять. Увы, силы были неравны. Новый воспитатель ловко забрал из рук ребенка котика. — Будете себя так вести, больше котенка не увидите. Хёнджин усмехнулся, прижал дрожащего пушистика к груди и развернулся, делая вид, что уходит. — Господин Хван! Господин Хван! — дети загалдели, окружая высокую фигуру мужчины. Они прыгали вокруг и хватали Хёнджина за руки. — Не уносите его! Ну пожалуйста! Минги от отчаяния даже заплакал. Кай вцепился в ногу Хёнджина и явно собрался его покусать. Не выдержав, Хёнджин расхохотался в голос. Приютские дети ужасны. Невоспитанные дикари. Но им так страшно не хватает любви. Их никто не учит таким простым дисциплинам. Любить и заботиться. — Кто будет тихо сидеть и слушать, тем расскажу, как правильно держать котенка и обращаться с ним. — Хёнджин обвел взглядом детей. Те резко сгруппировались и стали рассаживаться прямо на земле. Хёнджин закатил глаза. На улице холодно, грязно, конец октября. Но местной детворе наплевать. — Ну не на землю же! Пойдем на кухню. Накормим котенка, дадим молока. Вы его измучили, он у вас умрет от ваших игр. Хёнджин медленно двинулся в сторону корпуса столовой. Дети толпой семенили за ним. — Господин Хван, но нам нельзя держать животных в приюте, — Кай хватал и дергал Хёнджина за штанину. — Я заберу его домой, — тихо произнес Хёнджин. — Буду приносить вам в выходные, чтобы вы могли покормить и погладить его. Посмотреть, как он играет. — Учитель Тан говорил, что умирать нормально, — фыркнул Минги. Ему так сильно хотелось еще хотя бы раз подержать в руках мягкий теплый комочек, что его сердце разрывалось. — Умирать и убивать – разные вещи, Минги, — вздохнул Хёнджин. — Мы дадим котенку имя и будем заботиться о нем. Чтобы он умер старым, дряхлым, толстым котом. Своей смертью. Лет через двадцать. Минги распахнул глаза. Перспектива гладить котика в последующие двадцать лет, видимо, вскружила ребенку голову, и в столовую он шел в задумчивости, мечтательно закатывая глаза. Хёнджин устроился на самую низкооплачиваемую и неблагодарную работу в городе. Учителем младших классов в приют Святого Луки. Его взяли сразу же, без всяких рекомендаций. Он бывший воспитанник и столичный человек с хорошим образованием. Директором приюта после смерти мерзавца Пака стал пятидесятилетний преподаватель корейского господин Сонг. Человек старой закалки и весьма строгих нравов, он провел серьезные реформы в приюте. При нем беспредел в стенах заведения отчасти прекратился. Но достигнуто это было путем жесточайших мер дисциплины учащихся. Дети содержались как в тюрьме, но очень многие вещи благополучно ушли в прошлое. С первых дней Хёнджин заметил, как сильно разделены были старшие и младшие группы. Это привело к улучшению ситуации с издевательствами, но работать еще было над чем. Первые месяцы на рабочем месте подходили к концу. Весь сентябрь Хёнджин был сильно занят. Катастрофически ничего не успевал. Работа, дом, ремонт, уборка, готовка, сон. Он даже не заметил, как пролетело время. В октябре стало полегче. Он получил первую небольшую зарплату, купил себе новую одежду и теплую куртку. Распределил оставшиеся деньги на еду и стройматериалы для ремонта в доме. Дни протекали в суете и заботах, а ночи были холодны и пусты. Хёнджин сильно уставал, но спал иногда очень плохо. Ему снились странные сны, видения из детства, огненное лето их последнего с Минхо года, бумажные самолетики невысказанных признаний, исписанные вдоль и поперек словами любви, но вместо чернил они были написаны кровью… Новости из столицы не достигали захолустного Тэгу. Чему Хёнджин был весьма рад. Он не желал знать ничего, как тогда, когда уехал отсюда и перестал следить за происходящим на своей малой родине. В собственном вакууме одиночества его сердце понемногу отмирало. Лишь ночами он стискивал подушку в немом, отчаянном ожидании, что вот сегодня, вот сейчас, но Он придет… В полуночном магазинчике на соседней улице Хёнджин купил молока и сосисок. — Денег на мясо для тебя у меня пока нет, — со стороны могло показаться, что этот высокий мужчина говорит сам с собой. На самом деле он обращался к маленькому пушистому котенку, которого нес за пазухой. Тот сладко спал, прижатый к широкой груди своего нового хозяина, и не подозревал, что вскоре его ждет новый теплый дом и мягкий коврик. — Хотя у меня и для себя-то их нет, — усмехнулся Хёнджин. — С моей зарплатой мясо мы не скоро увидим. У ворот ветер качал одинокий уличный фонарь. В конце квартала, возле дома Хёнджина было совсем тихо. Безлюдно. Соседей не было. Отсюда почти все давно уехали. Лишь на соседней улице, возле магазина жили люди. Хёнджин толкнул тяжелые железные ворота, ступил на двор и замер. Он резко ощутил, как его бросает в жар. Удушливой волной нахлынули непрошеные чувства. Восторг и ужас. На крыльце дома, прислонившись лбом к деревянным перилам, тихо сидел Минхо. Он словно долго-долго ждал, устал, облокотился на перила и уснул. Он не шевелился. Застывшей мраморной статуей казалась в ночи его одинокая фигура. Вот теперь, наверное, можно было выдохнуть и признать, что круг замкнулся окончательно. Хёнджин еще не знал, что сделал Минхо, чтобы оказаться здесь и стать свободным. Чтобы навсегда оставить прошлую жизнь с ее грехами и ошибками. Но одно было совершенно ясно: Минхо сделал выбор. — Давно сидишь? — Хёнджин приблизился к крыльцу. Минхо действительно немного задремал. Он ехал сюда на автобусе, потом шел пешком от самого моста. Он хорошо помнил свой родной город, но этот старый дом на окраине пришлось поискать. Когда ворота открылись, Минхо тут же очнулся. Движение и звук разбудили его. Но поднять глаза и встретиться взглядом с Хёнджином он смог не сразу. Они не виделись чуть больше месяца. За это время Минхо многое передумал, а сделал еще больше. И всё с одной единственной целью – быть здесь, сидеть холодной октябрьской ночью на мокром от дождя крыльце и верным псом ждать своего человека. Ни разу за всё это время Минхо не ощутил желания свернуть с намеченного пути. Не пожалел ни о чем, без всякой жалости порвав с прошлым. Он думал, это будет сложно. А оказалось удивительно легко. Это испытание для них обоих. Так считал Хёнджин, и Минхо его понял. Как обычно без слов, без намеков, сразу и навсегда. — Не очень, — Минхо взглянул в лицо Хёнджина. И только сейчас понял, как сильно всё изменилось. За такой короткий промежуток времени встало на свои места. Как много нужно было осознать и сделать, чтобы в конце концов понять, что всё напрасно. Ведь с самого начала у них было то, в чем они нуждались больше всего. Они сами… Минхо резко встал и схватил Хёнджина в объятия. Тот отпрянул, вытянул руку вперед и уперся в грудь Минхо, отталкивая его от себя. В первое мгновение Минхо не понял, почему так происходит. Неужели Хёнджин действительно сбежал не для того, чтобы всё окончательно исправить, а для того, чтобы реально скрыться, никогда больше не видеть и не знать Минхо? Он не мог ошибиться. Он знает Хёнджина как самого себя, сердце его любимого открытая книга. Но почему тогда… — Осторожно, — Хёнджин тихо смеялся, расстегивая ворот теплой куртки. — Я не один. Веди себя пристойно. В тусклом свете единственного уличного фонаря Минхо не сразу заметил, что на груди Хёнджин несет крошечного сонного котенка. Тот, видимо, спал, пригревшись за пазухой теплой куртки, и теперь ворочался и недовольно пищал, потревоженный. — Не знал, что ты любишь кошек, — Минхо осторожно притянул к себе Хёнджина. Котенок прятал носик от холода, отворачивая недовольную мордочку. Минхо погладил мягкую шерстку между ушками на загривке животного. — Предпочитаю собак, — Хёнджин смотрел прямо. Открытым, ясным взором, не оставляющим сомнений. Минхо улыбнулся. Даже в темноте было видно, как по его бледной щеке медленно скользит сладкая слезинка радости. Хёнджин наклонился и лизнул ее кончиком языка, вызывая стаю мурашек по спине и рукам Минхо. Ненавистный город детства, угрюмый и злой, всегда был их домом. Пристанищем диких и одиноких. Отверженных. Влюбленных. Чтобы смириться с этим, понадобилось много лет, шепот любви, голос совести и рупор страданий. Но куда бы ты не шел, если судьба говорит с тобой, ты услышишь. Так или иначе.***
— Как ты хочешь назвать его? — Минхо стоял посреди небольшой кухни, наблюдая, как Хёнджин ставит котенку мисочки с едой и молоком. — Не знаю, — Хёнджин пожал плечами. — Я не думал об этом. Он опустился на колени на дощатом полу, согнувшись в три погибели. Котенок был такой крохотный, что целиком умещался в ладони Хёнджина, когда тот держал его. А чтобы почесать за ушком, нужно было касаться лишь кончиками пальцев. Минхо оглядел тесное помещение. Он и не ждал, что Хёнджин будет жить в нормальных условиях, но этот жуткий заброшенный дом на отшибе просто дно. Нищета и ужас. Хёнджин потратил много времени и сил, чтобы тут всё вычистить и привести в нормальное состояние. Однако даже так это было очень далеко от понятия нормальности для Минхо. Их первая нестыковка явно требует доработки. Жить так, как живет Хёнджин, они не должны. Но Минхо придется зарабатывать честным путем. Об этом он уже думал и со всем смирился. Что ж. Значит, так и будет. Всегда имевший тягу к легким деньгам, теперь Минхо был согласен и на тяжелый труд. — Могу я поставить чайник? — Минхо закатал рукава. Начищенный до блеска старый чайник из нержавейки стоял на допотопной плите. Надо было лишь включить газ и налить свежей воды. Хёнджин молча кивнул. Он медленно поднялся на ноги и пошел к столу. Глядя на то, как Минхо хозяйничает на новом месте, Хёнджин отмечал про себя мелкие детали. Вместо шикарного костюма – джинсы и толстовка. Минхо пришел в стоптанных ботинках, с одним рюкзаком за плечами. Один, без своей мафиозной свиты и, похоже, без денег. Неужели он смог? Хёнджин кусал губы, внимательно наблюдая за Минхо. Тот словно ощутил горячий взгляд Хёнджина, понял, о чем он думает, и сразу поспешил развеять все сомнения. — Знаешь, это ужасно смешно, — Минхо чиркнул спичкой. Яркий живой огонек осветил его бледное лицо. Язычки пламени заплясали на дне черных смеющихся глаз. — Я ведь теперь мертв, Хёнджин… И приехав сюда, я купил билет в один конец. Он включил конфорку, поднес спичку к плите, и синий газовый огонь зашипел в тишине. Развернувшись, Минхо наткнулся на недоуменный взгляд Хёнджина. — Может присядешь? — тихо спросил Хёнджин. — Расскажешь мне всё? Минхо отрицательно мотнул головой. — Я постою. Не могу сидеть на месте. Мне трудно. Говорить, думать, чувствовать рядом с тобой. Я расскажу. Всё как есть, Хёнджин. Мне нечего скрывать. Только ответь мне на один вопрос. Ты ждал, что я приеду? Хёнджин улыбнулся, и эта улыбка, как когда-то давно, в далеком детстве, мгновенно согрела сердце Минхо. — Мне снилось, что ты приходишь. Почти каждый день… Они оба замолчали. Минхо хотелось кинуться Хёнджину в ноги и вцепиться в него намертво. За последние недели он скучал так страшно и отчаянно, что в его сердце не осталось ничего, кроме свинцовой тяжести разлуки. Он уже не находил в себе злости как в юности. Для борьбы и ненависти ему не хватало запала. Он его весь растратил на долгий путь по головам к заветной цели. Все цели оказались ложными. Теперь он это знал. — Начну с того, что, не найдя тебя в соборе, я понял, почему ты бросил всё. Не думай, что я не знаю, что ты чувствовал. — И что же? — Хёнджин не утерпел. Слова Чанбина, сказанные тогда в больничном блоке после драки, всё еще сидели занозой в сердце, несмотря ни на что. — Я всё сломал, — голос Минхо предательский хрипел. — Прости меня. Твою жизнь, покой, гармонию с самим собой. Ты смог договориться со своим сердцем, усмирить его. Я сразу это понял. Почти в тот самый миг, когда увидел тебя той ночью на лестнице. Ты смог. У тебя получилось. Спокойно жить без меня. Смириться с прошлым, найти отдушину. Уверовать и выбрать путь. Я тоже поступил похожим образом. Но вместо договоренностей мое сердце требовало жертв. И я их приносил. Забыться в угаре ненависти легче, чем обрести смирение в любви. — Легче для тебя, — вздохнул Хёнджин. Минхо только кивнул. — Так и есть. Точнее, так и было. Когда ты бросил всё, я понял, чего ты хочешь. И сделал то же самое. Пусть на алтарь этой любви будет положено всё. Я ни о чем не жалею. Хёнджин почувствовал, как слезы подкатывают к горлу. Они, вне всяких сомнений, разные, как небо и земля. Но в то же время так удивительно хорошо знают друг друга. — Я подумал, что если ты не найдешь меня, я смогу начать заново. Смогу убедиться, что любить означает не использовать. Раз я больше не могу служить Богу, я просто буду полезен людям. Здесь, в этом чертовом городе, я могу быть нужен. Минхо усмехнулся. Хёнджин мог бы и не говорить этого. Он был весь как на ладони. Минхо просчитывал его на раз-два. — Ясен пень. Начнет он заново, — фыркнул Минхо, переходя на простую речь. — Кто вбил тебе в башку, что я хочу тебя использовать? Или ты сам решил, что мое влечение к тебе – это рассудочное явление, которым я способен управлять? Я не ангел, Хёнджин. И никогда им не был. Ты это знаешь, как никто. Я люблю тебя. И я тебя хочу. Не знаю, как у других. Но я не разделяю эти два понятия, когда дело касается тебя. Если бы я знал, что ты не хочешь меня видеть, я бы не пришел. Мой первый вопрос был о том, ждал ты меня или нет. Потому что если нет, то для меня ничего не имеет смысла. Я иду, потому что знаю, потому что чувствую. Ты любишь меня. Ты мой. И можешь считать это неудачей или даже проклятьем. Но я также твой. И никуда нам не деться от этого. Тут и обсуждать нечего. Чайник пыхтел на плите, позвякивая кривой, неплотно прилегающей крышкой. Минхо развернулся и выключил газ. Хёнджин молча встал и приблизился, чтобы достать чашки. Из еды у него было лишь немного сахарного печенья и вчерашний хлеб. Сосиски и молоко для котенка. В абсолютном молчании они оба накрывали стол и заваривали чай. Хёнджин показал Минхо, где стоит банка с крупнолистовым. — Тебе покрепче? — Минхо разливал чай по чашкам, Хёнджин стоял рядом, наблюдая за ним. Жар его тела мешал думать, отвлекал и обволакивал. От близости их обоих вело, но они терпели. — Нет, — Хёнджин не выдержал и отошел на свое место. Ему хотелось коснуться Минхо, но он отлично понимал, к чему это приведет. — Я хочу выспаться. Мне завтра рано вставать. Минхо кивнул. Хёнджин рассчитывает спать сегодня? Это навряд ли…
