Мой шеф-кондитер раздражает

      Когда я думала, что в кондитерском цеху с личным кондиционером хорошо, то еще не подозревала, что вот-вот познаю еще большее блаженство. В холодильной камере в мерзкие плюс тридцать пять за бортом — просто идеально. И, срань господня, я сейчас с ума сойду, прямо со входа, как же здесь еще лучше и пахнет и выглядит даже по сравнению с цехом.              Да, барахло на стеллажах развалено как попало. Коробки с молочкой вразнобой небрежно свалены друг на друга, уже отсюда вижу несколько баночек с икрой тобико с какого-то хрена, а еще в дальнем углу стоит подозрительная картонная коробка с вообще всем подряд. Пакеты молока, свертки, упаковочки…              — Да это ж порча, — тяну со всей подозрительностью, на которую способна. Взгляд косится на Ингу, каждую инвенту божившуюся, что у нее нет ничего лишнего.              Она тяжело вздыхает, подходит к коробке и, не теряя идеальной осанки, опускает голову. Хмыкает.              — Ага. Спишем. Посчитаем после всего остального и спишем, — произносит неожиданно серьезно.              — Ага. Не спишем. Посчитаем и забьем, — бурчу ожидаемо скептически.              Смотрит на меня возмущенно, будто я какую-то крамолу, срамоту или еще чего такого сказала.              Просто правду. Так всегда бывает. Человеческий фактор, как и все остальное, но увы, в рабочей среде это надо хотя бы как-то регулировать.              — Давай-ка считаться начнем.              Инга подходит к ближайшему стеллажу справа. На нем — ингредиенты, безликие коробки с ингредиентами, на вкус не имеющими ничего общего с шедевральностью.              Мой же взгляд падает на ближайший стеллаж слева. Множество подносов с почти готовыми десертами на невысоко находящихся друг от друга направляющих. Чизкейки без покрытия и украшения, эклерные пустышки, тарталетки без шапок и так далее. Тоскливый взгляд прокатывается сверху-вниз по каждой, цепляясь за самое вкусное. Сливочное. Сливочно-шоколадное. Ягодное. Веганское фруктово-ореховое. Плесне-сырное, которое, под велюровым покрытием, доставляет вкусовым сосочкам неметафорический оргазм.              Жмурюсь и поворачиваюсь к Инге. Своим узким кителем по стройной фигуре и идеальной осанкой на фоне командирского характера способной, черт подери, доставить эстетический, хм, ну почти оргазм. Пожалуй, за ней просто приятно наблюдать, и не более. Особенно когда ее крепкие руки вытаскивают с нижней полки палетки с ореховыми пастами и поднимают на среднюю.              Стискиваю челюсти и ищу в бланке инвентаризации нужные строчки.              Черт с ней с ориентацией. Гей-радар подсказывает: возможно. Здравый смысл намекает, что при отсутствии кольца на безымянном пальце она просто может иметь пару. Или не искать ее вовсе.              — Паста фисташковая, два сто, сроки… О еще можно подержать где-нибудь под нижней полкой.              Голос Инги снова веселый, она оглядывается на меня через плечо с ухмылкой, а я лишь закатываю глаза и записываю цифры. Подмывает написать что-нибудь не то ей назло, чтобы она потом еще и подпись на листе поставила, когда закончим, но с самого начала гадить… рановато.              После фисташковой пасты мы проходимся по всем остальным ореховым. Затем идут кокосовые запчасти в виде масла, сливок и молока, потом разные масла, сыры… и дальше мое правильное питание снова хочет повеситься. Потому что начинаются многочисленные контейнеры и упаковки с полуфабрикатами.              Инга, с одной стороны мне назло, с другой — с профессиональной педантичностью открывает каждый контейнер, осматривает содержимое, принюхивается. Если не может понять, что именно внутри — идет за ложкой, пробует, смакует. Называет и только после этого с контейнером идет к весам в кондитерском цеху, чтобы оттарить посуду таким же пустым контейнером и взвесить содержимое.              И, бог ты мой, как же это долго. Пробы обязательно новой ложкой, попытки выяснить кули или конфи перед ней, одна ягодная смесь или другая ягодная смесь, один крем или другой крем, одно сложное название или другое вообще непроизносимое. Инга носится туда-сюда, суетится, ругается на кондитерок, что не подписывают упаковки и не ставят даты, перевешивает одно и то же по два и больше раза, потому что не под все есть такая же свободная тара.              Видно, что она в поле кухни бывает уже нечасто. А девочки, кстати, уже начинают готовиться к открытию ресторана и начинают немного злиться, что им мешают.              Вскоре приходит Виталик, а я просто продолжаю записывать за Ингой цифры. Никакой магии, никаких больше сомнительных заигрываний, только рабочие шутки и разговоры. Но это очень быстро утомляет. Ругань, спихивание ответственности, выяснения рабочих отношений и полное отсутствие выводов, что со всем этим получившимся дерьмом делать.              И когда мы заканчиваем с коробками, ящиками, упаковками и ведрами и переходим на стеллажи с заготовками под десерты, я уже уставшая, взмыленная, потому что мне-то надо скакать туда-сюда, чтобы не мешать никому и водить носом то над сроками, то над весами, чтобы убеждаться, что мне не врут. Потому что Инга свои остатки по базе может увидеть в любой момент, и может пытаться себе помочь. Или, банально, ошибиться.              — Все, надо сделать перерыв, — устало выдыхает она. Заметно, что настроение тоже уже успело заметно упасть.        Но стоит мне обрадоваться, уже вообразить, как я выскакиваю из ресторана в теплый летний день под согревающие лучи палящего солнца на свежий воздух, как бегу в курилку с парилкой наперевес, но вдруг она добавляет:              — Посчитаем пока цветочки.              Давлюсь стоном мученицы.              А Инге-то что. Стоит ей только посмотреть на стеллаж с множеством контейнеров с цветами, как взгляд становится куда мягче, нежнее, точно сами лепестки. Она подходит к стенду и проводит пальцами по маленькой клумбочке, растущей в пластиковом поддоне на кокосовом коврике, и на лице явно видно какое-то ее особое удовольствие. В этот момент она выглядит очень красивой, такой спокойной, довольной, без этого ее ехидства привычного. Даже лицо как-будто изменилось. Будто только с цветами ей не надо быть жесткой и выдрачивать окружающих под свою позицию.              Жаль только, что это очень быстро заканчивается. Хотелось бы мне продолжить смотреть на нее. Черт, ладно, любоваться ею. Она привлекательная, успешная, морально сильная, я могла бы многому у нее научиться как профессиональному, так и личному. Может быть, я, смотря на нее, могла бы представлять, как точно так же она гладит, едва касаясь, мою кожу на груди, животе и внутренней стороне бедер, где самая мягонькая.              Инга встряхивает головой. И я ощущаю самую сильную свою боль в заднице, потому что цветов здесь — тьма. Тьма разных позиций в базе, потому что у всех у них разные цены. Но проблема в том, что во время работы кондитера их сортят между собой, и то же самое мне придется делать и в базе, с разницей лишь в том, что нужно оглядываться на даты приходов. В какой день было сколько определенных и сколько не хватало других.              Тяжело вздыхаю. Инга смотрит на меня.              — Ну что ты? Стоишь только записываешь. Давай, не страдай, солнце еще высоко.              — Может, нормальный перерыв сделаем? — с мольбой смотрю на нее. Делаю самую страдальческую морду, на которую способна.              — А это чем не отдых? — смотрит с действительно искренним непониманием.              Понятно. Мы начали в девять утра, сейчас уже час дня. У нас посчитана дай боже половина, а я не выходила ни перекурить, ни пообедать. И в моем рту не было ни ложки сладкого, ни…