По ту сторону грёз

Мэй тащит меня за руку. Кажется, она рассердилась всерьез: я давно не видела ее такой взлохмаченной. – Что ты творишь?! – шипит она, останавливаясь у двери в кабинет, мимо которого я уже полтора года шмыгала быстрым шагом, чтобы ненароком не столкнуться лицом к лицу с главным редактором. И вот теперь мы здесь. У меня дрожат коленки, и я хватаюсь за рукав Мэй, как если бы это была последняя надежда на спасение перед тем, как сорваться в пропасть. – Мне страшно туда идти… Они снова скажут, что мои рисунки никуда не годятся. Вспомни, сколько раз мне уже отказывали! Но Мэй не ведет и бровью. – Я помню. Всего два раза, – невозмутимо бросает она. – Разве ты не понимаешь, что это – твой единственный шанс? Или твою маму восстановили на должности? Опускаю голову и молчу. Если бы все было так просто, но за последние несколько дней мамины дела не только не стали лучше, но и, наоборот, ухудшились; не обошлось без стараний директора магазина, где она работала, ведь он сделал все, чтобы она не могла устроиться на новое место. Она стала неблагонадежным сотрудником. – Ничего не выйдет, – упорно повторяю я, не поднимая глаза на Мэй. Наверняка она смотрит с осуждением, сверху вниз, как мисс Дайсон на опоздавших с утра на ее урок. – И поэтому ты отказываешься даже пытаться? Если не хочешь, я пойду сама. Она не медлит привести свои слова в исполнение. Дверь распахивается, и в лицо мне бьет струя воздуха, пропитанного запахом старых бумаг и свежеприготовленного кофе. Кажется, будто прошла целая вечность с того дня, как два года назад я впервые осторожно постучала сюда, окрыленная мечтой о тысячных тиражах своих комиксов. Ведущая местного телеканала уверяла, что это будет легко, потому что пишущих людей очень мало, а желающих публиковаться – и того меньше, а я приняла эти опрометчивые слова слишком близко к сердцу. Дверь со скрипом затворяется за нашими спинами; она хлопает на сквозняке, привлекая внимание стройной девушки в пиджаке и квадратных очках в черной оправе. Несколько секунд она с удивлением разглядывает нас, будто не может подобрать слов. За ее плечом вдоль стены тянется длинный шкаф с десятками экземпляров школьных журналов, которые выходили за последние несколько лет. Справа у окна обложки комиксов учеников школы, которые сразу бросаются в глаза. – Добрый день, вы кого-то ищете? – девушка расплывется в доброжелательной улыбке. У нее ямочки на щеках и морщины по всему лбу, и она на глазах стареет на пару лет. – Вы главный редактор? – спрашивает Мэй своим наигранным заискивающим тоном. – Моя подруга хотела бы попасть в журнал, но ей никак не хватает смелости даже зайти в этот кабинет. От короткого смешка Мэй у меня по спине пробегают мурашки. Я дергаю ее за рукав, но она упрямо продолжает: – Если вы и есть редактор, то мы зашли сюда как нельзя кстати, потому что нам скоро на урок. – Вы хотите, чтобы я рассмотрела вашу работу? – спрашивает девушка, переводя на меня внимательный взгляд. Мы видимся не в первый раз, и меня ужасает мысль о том, что она может узнать меня, и этот красноречивый взгляд только подтверждает мои опасения. – Вы Джуди Тьюсен? – помедлив, спрашивает редактор. – Кажется, вы уже приносили нам работы некоторое время назад? «Это было так давно, что я удивлена, что вы помните», – хочется мне ответить, но я инстинктивно делаю шаг назад, ближе к двери. Сверлящий взгляд Мэй останавливает меня прежде, чем я разворачиваюсь, чтобы взяться за ручку. Я не выдержу и минуты, если она будет продолжать так смотреть, но редактор поторапливает нас просьбой показать ей рисунки. Мэй, не спрашивая, забирает их у меня из рук и протягивает ей. – Я взгляну поверхностно, тем более, вы торопитесь. Для более детального обсуждения вы можете зайти после уроков, но лишь в том случае, если мы сочтем вашу работу стоящей публикации, – девушка говорит это с такой важностью, будто мы оказались на собеседовании на должность замдиректора. – Стой ровно и не трясись, – написано на лице Мэй. Она вынимает из сумки зеркальце и поправляет выбившиеся из челки пряди. Они прямо как древесная стружка или солома. Именно эта мысль пришла мне в голову, когда над поляной сгустились Тени и весь мир обратился в Темноту. – Вы неплохо рисуете, – девушка отрывает взгляд от моих неловких каракуль, сделанных украдкой на уроках у миссис Смит. Но слабая улыбка на моем лице сменяется досадой прежде, чем она успевает закончить фразу: – Мы бы приняли это, если бы не сюжет. Он какой-то сумбурный, будто вы пытались совместить и раскрыть многое, но в итоге пришли к скомканной концовке, которая умещается всего в двух страницах. Но у вас неплохой рисунок. Скажите, вы ходили в художественную школу? Я разворачиваюсь, закрываю глаза рукой. Только не плакать. Сейчас это единственное, что имеет значение. Держаться и сжимать зубы, до тех пор, пока не отпустит; смотреть вверх, чтобы слезы затекли обратно туда, где им место… Редактор продолжает что-то говорить, и я замечаю краем глаза, как Мэй заинтересованно кивает. Она ведет себя прямо как мой папа, когда родители расторгали брак. Отчего-то на ум приходит именно эта сцена: мама плакала, прикрывая лицо платком, а папа стоял, сложив руки на груди, и нетерпеливо топал ногой. – Послушайте, я разговариваю с вами или с вашей подругой? – спрашивает девушка, наконец заметив неладное. – Джуди Тьюсен? Я не двигаюсь. Вот бы превратиться в невидимку, пылинку на полу, на которую в жизни бы никто не обратил внимания. Даже если бы сейчас сюда заявились Лилия и Лиз, я бы с радостью подала им руку, чтобы они забрали у меня воспоминания об этом позорном дне, о секунде, когда я дала слабину и позволила себе разреветься на глазах у всех. Мэй трясет меня за плечо: ей уже не до того, чтобы с наигранным интересом внимать болтовне редактора. – Что случилось? Все в порядке, Джу? Ты что, плачешь? Редактор растерянно молчит, и прежде, чем ей приходит идея протянуть мне бумажный платочек, мы выходим в коридор. Опускаясь на диванчик под дверью, Мэй настойчиво допрашивает меня, но я только всхлипываю между ее репликами. – Они обязательно примут тебя, не слушай эту ерунду! – сдается она через полминуты гробового молчания. – Тебе всего лишь нужно исправить сюжет. Я могу помочь! Или, может, попросим Лию – у нее здорово получаются школьные сочинения, и вообще… – Но комиксы – это не школьные сочинения! У Мэй красные глаза, и мне кажется, что она сама вот-вот заплачет, но она только пристально всматривается мне в лицо. – Я подумала, что ты изменилась, – медленно выговаривает она, – но ты все такая же. – Что ты имеешь в виду? – Ты боишься, хотя мне казалось, что теперь ты стала смелее, – с неохотой выдавливает она. – Я знала, что так будет… – Что им не понравится сюжет? Но ведь это можно исправить! Уровень рисунка поднять не так просто… Ты же знаешь, у меня бы это не вышло, тренируйся я хоть целый год! – Сюжет изменить сложнее, – возражаю я. – Я уже пыталась. – Но ведь ты не знаешь, в чем причина? Ты должна спросить, что не так! Иди и поговори с ней! Я отворачиваюсь к окну и вожу пальцем по царапине на диване; она длинная и глубокая, а из прорези топорщится желтоватый поролон. – Мне не о чем говорить с ней. Она уже сказала, что у меня скомканный сюжет. Этого достаточно. Мэй не унимается. – Но ведь есть детали. Ты не знаешь, что конкретно имелось в виду! Я не буду вечно все спрашивать за тебя, – заключает она и презрительно фыркает. Я знала, что и так тоже будет, и от этого становится только хуже. Если бы я пошла сама, мне бы не пришлось выслушивать от нее упреков. Звонок разрывается прямо над моим ухом. Мэй вскакивает: у нее такой вид, будто она опаздывает на пожар. Она закидывает лямку рюкзака на плечо и демонстративно разворачивается в сторону коридора. – Как хочешь, а я иду на урок. Она оставляет меня одну, но мне совестно даже провожать ее взглядом. Я смотрю под ноги, будто там валяется что-то интересное или написан ответ на то, как действовать, если тебе в третий раз отказали в редакции журнала. Но там только плитки: квадратные, серые и пятнистые, как пасмурное майское небо за окном. Мама сидит в гостиной на диване. У нее удрученный вид, под глазами темные круги, будто она не спала несколько дней, и, скорее всего, так и было, потому что я слышала, как ночью она вставала несколько раз и мучительно вздыхала за стенкой. Монотонное жужжание телевизора убаюкало ее, и она не сразу замечает мое присутствие. Я присаживаюсь на краешек дивана и беру пульт. Если выключить телевизор, она проснется и неодобрительно покосится в мою сторону. Мы давно не разговаривали, и это начинает волновать меня с каждым днем все больше. Что, если она уйдет куда-нибудь на три дня и не будет брать трубку? Такое уже было, когда мы с Мэй были в школьной поездке. Вернувшись, я не нашла маму дома и страшно перепугалась, но на столе лежала записка о том, что она вернется к вечеру на третий день. Все это время ее не было дома. – Зачем ты выключила телевизор? – она устало поворачивается ко мне. – Если хочешь поговорить о своей новой школе, оставь это на другой раз. У нее такие же, как у меня, каштановые блестящие волосы, чуть секущиеся по краям; на лбу завитушки. – Твой отец позвонил вчера. Сказал, что слышал о том, что мы бедствуем – не знаю, с чего он взял, и предложил занять у него денег на текущие расходы. Но я отказала. Не хочу, чтобы он решил, будто я надеюсь, что он вернется. Со вздохом, мама забирает у меня пульт и щелкает, включая первый попавшийся канал. Ведущий на экране воодушевленно распинается о том, какой сорт яблок лучше сажать в саду и какие яблони плодоносят раньше других. Точно так же мы сидели на этом диване несколько лет назад, но тогда у мамы не было этих ужасных морщин. Она часто улыбалась и любила посмеяться над хорошей шуткой или очередной глупостью на «Сенсации». Теперь я вспомнила, что мы смотрели ее все вместе: мама, Мэй, я и папа. Но сейчас от прежней жизни остался разве что телевизор и мамина серая кофта с пуговицами. Я не знаю, сказать ей или нет, и молча сижу на самом краешке дивана. – Тебе не придется за меня платить, – наконец набираюсь смелости. – Я не буду переводиться в другую школу. Мама поднимает на меня изумленный взгляд; она, наверное, решила, что я совсем спятила и сейчас возьму свои слова обратно, но я молчу. – Ты это серьезно? – Да… Мне снова отказали, – с трудом выдавливаю я. Она смотрит вверх, устремив глаза на розоватые вечерние облачка на прояснившемся горизонте за окном. – Не могу поверить. Ты морочила мне голову с этой ерундой столько времени! Пружины в диване скрипят, когда она встает, чтобы выглянуть в окно, будто там происходит что-то интересное. Я чувствую, что она не хочет ничего обсуждать и вот-вот выйдет в коридор. – Они сказали, что мои сюжеты никуда не годятся… Но я так старалась исправить их… – шепчу едва слышно, и слезы начинают душить меня. Мама оборачивается. – А не рановато ли ты собралась все бросить? – хмуро спрашивает она, возвращаясь на диван, задевая рукой пульт. Делая сальто в воздухе, он приземляется на ковер. Мы обе смотрим на него, и я поспешно стираю со щек соленые слезы. – Что ты хочешь этим сказать? – Я тоже всегда сдавалась. Пасовала раньше времени, а теперь вот, кусаю локти, – мама произносит это очень тихо, себе под нос. Наверное, надеется, что я не услышу, но меня начинает трясти. Затаив дыхание, с трепетом ожидаю, что она продолжит: мы не говорили по душам больше двух лет с момента развода, и до этого момента я была настолько поглощена своими проблемами, что не замечала, насколько нам обеим не хватало этого. Перехватив мой удивленный взгляд мама горько усмехается и пожимает плечами. – Я надеялась, что твой отец вернется. Слишком долго. Столько шансов было упущено, и вот, в довершение всего этого, меня выставили с работы. – Но ведь однажды все наладиться? – спрашиваю я, натягивая улыбку, чтобы подбодрить ее, но мама не улыбается. – Кто-то должен бороться, – бросает она раздраженно. – Не хочу, чтобы ты шла по моим стопам. Я протягиваю руку, чтобы задержать ее, схватить за рукав, но она выходит в коридор, даже не оборачиваясь. Щелкает выключателем, открывает дверь в соседнюю комнату – свою спальню. Мы должны были обсудить все произошедшее, рассказать друг другу о том, что чувствуем, поддержать друг друга, потому что настоящие родственники поступают именно так. Они часами болтают о том, о сем, до тех пор, пока не иссякнет бездонный источник тем для беседы, а потом обещают продолжить завтра, потому что сегодня уже пора ложиться спать. У них есть общие секреты, и они улыбаются друг другу, когда кто-то шутит о чем-то, чего другие не поймут, потому что это их секретная семейная шутка. У них есть то, чего никогда не было у меня. И я не хочу признаваться в этом самой себе, но, похоже, страшно завидую. В комнате пусто и темно. На полках скопилась пыль, такая, будто здесь не убирали неделями. Пару лет назад мама бы заглянула ко мне и заставила бы непременно прибрать все и никогда больше не запускать спальню до подобного состояния. Но сейчас ей все равно, даже если я швырну на пол все тетради и порву черновики неудачных комиксов. Комиксы! Сколько невыносимого отчаяния принесло мне это короткое и такое складное на слух слово. Если бы это было возможно, я бы предпочла забыть день, когда нелепая идея стать знаменитой пришла мне в голову. Мэй всегда говорила мне, что эти глупости не стоили и минуты моего внимания, но я не слушала, затыкала уши, делала равнодушный вид, будто это все меня не касается. И вот, чем кончилось потакание собственной беспечности… Я ловлю воздух ртом, заставляю себя открыть глаза, поднимаю руками веки. Все это дается с таким трудом, будто я тону и пытаюсь сделать вдох на глубине в несколько тысяч метров. Тени снуют вокруг, и потоки холодного воздуха обжигают кожу, когда они проносятся мимо. Их хохот сливается с жалобным скрипом гнущихся ветвей, которые яростно треплет ветер. – Что же ты такая непонятливая? Соглашайся с нами, пока еще не слишком поздно. Очень скоро Королева перестанет сдерживать нас! Но я не отвечаю и, стиснув зубы, пробираюсь между колючими кустарниками. Их шипы застревают в волосах, цепляются к лохмотьям, которые остались от роскошного небесно-голубого платья. Они должны быть где-то здесь, они не могли меня бросить. Этого просто не может быть! Странное чувство, рвущееся из глубины души, ведет меня вперед по тропинке, и, как только мне удается улизнуть с поляны, я со всех ног спешу в сторону Ледяной равнины. Большой куст с розовыми цветами служит мне ориентиром, у которого я сворачиваю направо. Светлячок показывал мне этот путь. Но где же он сам? Куда пропал, после того, как погас его огонек? И не обманула ли меня Бабочка? Я отмахиваюсь от этих вопросов, будто от назойливых комаров, и оказываюсь на краю равнины, где ледяные глыбы сливаются с небом, а линия горизонта стирается, исчезая в грязно-голубых льдах. Возле ледяного клыка, где я отыскала свой камень, – пробоина, из которой фонтаном бьет аквамариновая вода. Она уже успела образовать целую реку, и я с ужасом смотрю на то, как расколотые льдины с грохотом исчезают в пучине. На то, чтобы обойти всю равнину, потребуется уйма времени, и Тени вскоре вновь настигнут меня. Их жуткое тяжелое дыхание уже холодит затылок. С визгом, я оборачиваюсь назад и зажмуриваю глаза, приготовившись лицом к лицу столкнуться со своим худшим кошмаром… Но в глаза мне смотрит, блестя своими выразительным черными глазами-бусинками… Светлячок. Не раздумывая, я бросаюсь к нему. Наконец-то! Даже его своеобразная манера приветствовать не раздражает меня, как прежде, ведь сейчас он единственный, кто знает, как помочь! – Почему ты здесь?! – восклицает от изумленно. – Я был уверен, что тебя похитили Тени! Небо все темнеет, скоро от Солнца ничего, совсем ничего не останется! Я так и знал..! – Послушай, – я не даю ему закончить. – Ты не знаешь, где Королева? В этих льдах ее днем с огнем не отыщешь! – Но ее здесь и нет! – немного помедлив, решительно заявляет Светлячок. – Кто сказал тебе, что она во льдах? – Тени! – Я же предупреждал тебя не верить, кому попало! Он вне себя от возмущения, и весь искрится, будто сейчас его фонарик снова загорится, но после нескольких слабых вспышек, он снова гаснет. – Ничего не выйдет. Огонек погас, потому что Солнце тоже! – Но где же Королева? – растерянно спрашиваю я. – В Хрустальных Скалах, на самой высокой из вершин! – Что она там делает? – Сама увидишь! Он взлетает с трудом, но, как только набирает скорость, держится в воздухе не хуже прежнего. Я невольно стараюсь держаться рядом, чтобы поддержать его, если что-то вынудит его вдруг замедлится. – Лучше следи за тем, чтобы тебя не заметили Тени! – на лету кричит он. Мы проносимся по тропинкам, долго петляем между деревьями, и даже выбираем более длинный путь, чтобы Тени не догадались, куда мы направляемся. Сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди, но я не сбавляю шаг: присутствие Светлячка вселяет в меня непоколебимую уверенность в том, что мы не собьемся с дороги. Едва только верхушки Скал успевают показаться на горизонте, Светлячок приземляется на траву у моих ног. Испугавшись, что он выбился из сил, я опускаюсь на колени и поднимаю его на ладони, но он смотрит надменно и даже презрительно. – Оставь меня здесь! Поспеши к Скале, силуэт которой вырисовывается впереди, возвышаясь над остальными! Только не попадись Теням! Я повинуюсь его словам и, не успев обдумать, каким образом лучше избежать встречи с Темнотой, опрометью бросаюсь из леса. Но перед тем, как добраться до Высокой Скалы, замешкавшись, останавливаюсь у огромного хрустального обломка неправильной треугольной формы. Здесь со мной впервые заговорило мое отражение! Но Тени, не дремавшие и все это время поджидавшие меня на открытой местности, воспользовались этой минутой и, клубясь, выплыли на дорожку между скалами. Тень Лилии первой набрасывается на меня: – Что, не ожидала встретить нас в таком месте? Держите ее! Но прежде, чем они успевают привести этот чудовищный приказ в исполнение, воспоминания о словах Мисс Вайолет пронзают меня стрелой. Прими Тень! Прими свою Тень, и они оставят тебя в покое!