По ту сторону грёз

Звонок в дверь разрывается. Такое впечатление, будто кто-то с силой зажал кнопку и давит на нее всем своим весом. Мамы нет дома, никто не открывает, и я вскакиваю с постели, отбрасывая одеяло, которое соскальзывает на пол. – Кажется, таблетки от бессонницы на тебя плохо действуют, – с порога констатирует Мэй. На ней джинсовая юбка, едва прикрывающая колени, красный кардиган и бандана. Проходя в мою комнату, не разуваясь, она берет с тумбочки телефон и задумчиво щелкает по клавишам. – Я проверяю уровень громкости сигнала. Ты никогда не слышишь, когда тебе звонят. И почему ты не была в школе? – она откладывает телефон в сторону и смотрит на меня в упор. Я съеживаюсь, не выдержав этого прожигающего взгляда. – Я… проспала первые два урока. – И решила, что история и литература тебе не нужны? Этот тон напоминает о миссис Смит, и меня пробирает холодок, ведь она совсем недавно обещала строго блюсти дисциплину и следить за посещаемостью. Мэй садится на мою кровать, поднимает с пола одеяло и долго молчит, устремив глаза к потолку. – Если хочешь, можешь пойти со мной, – наконец говорит она. – Лия пригласила меня и еще одну свою подругу в кафе на углу. Изначально мы планировали пойти втроем, но я беспокоилась о тебе и в итоге пришла проведать. А ты просто говоришь, что проспала? Мне хочется спросить, что на нее нашло, но вместо этого я просто вздыхаю и снимаю со спинки стула мятую плиссированную юбку и синий свитер. Мэй внимательно следит за моими действиями, будто стараясь прикинуть, как мы будем смотреться, вместе идя по улице. Когда она заговаривает снова, в ее голосе свозят озабоченность и испуг: – Мне, наверное, не стоило ничего говорить тогда редактору? Я думала, что помогаю, но на самом деле, ты, кажется, расстроилась еще больше от того, что я влезла не в свое дело. Прости. Она опускает голову и вздыхает. У меня замирает сердце. Я подхожу ближе, наступая на запятнанный ковер босыми ногами: когда Мэй вошла в комнату, за ней, извиваясь, проползла серая дорожка, и если до этого ковер был просто заляпан пятнами, то теперь скорее походит на грязного далматинца. – Это не из-за тебя. Просто мне не стоило пробовать. Ты и раньше говорила мне это, но разве я когда-то слушала чужие советы?.. Расправляю юбку перед зеркалом, но нелепые складки вновь возвращаются. Я отбрасываю ее в распахнутый бельевой шкаф. Мэй крутит в руке застежку на своей сумочке. – Ты не должна так говорить, Джу. Пробовать всегда стоит. Она терпеливо ждет, пока я оденусь, терпеливо помогает закрепить заколку на волосах. Шагая по улице рядом с ней, я вдруг чувствую себя не в своей тарелке, какой-то неуклюжей и нескладной, со втянутой в плечи головой, с не уложенными волосами – смешной для самой себя, потому что думала, что смогу наконец создать что-то стоящее. Всему должен быть предел, даже безграничной дружеской поддержке, потому что не всякая затея заслуживает воплощения. Как же я раньше не понимала этого? Наш любимый столик в кафе заняла пожилая пара, и нам пришлось сесть за другой, у окна, рядом с кашпо цветущих красных гортензий. Огоньки под потолком приветливо подмигивают нам, когда мы с Мэй проходим к четырехместному столику, за которым нас уже ожидают Лия и Зои – так незнакомую девушку представляет мне Мэй. Сидя молча, я неловко комкаю под столом подол новой юбки, пытаясь придумать хотя бы одну правдоподобную причину, по которой я оказалась здесь, и время от времени встречаясь с любопытными взглядами девушек. – Тебе взять кофе? – спрашивает Мэй у меня, и кивает в сторону Лии. – Поболтай пока с девочками. Я киваю и улыбаюсь им. Может быть, если казаться дружелюбной, все пройдет лучше, чем мне представлялось? К тому же, Лия уже знает меня. Мэй мелькает у кассы и скрывается в очереди. Первой начинает говорить Лия, но тема для беседы намечается неудачная: – Головокружения больше не беспокоит тебя? – участливо спрашивает она. – Нет, спасибо… – я натянуто улыбаюсь. – Вы с Зои из одного класса, верно? – Да, и большинство предметов по выбору у нас совпадают. Зои, все это время молча потягивающая коктейль из трубочки, изучает мое лицо, и я невольно вжимаюсь в спинку стула. – Кажется, я тебя уже где-то видела, – говорит она. – Ты всегда ходишь с Мэй. Миссис Смит вспоминает вас на каждом уроке. Услышав это, я настораживаюсь. – И что она говорит? – Что вы часто пропускаете уроки и спите у нее в классе. То есть… кажется, только ты спишь, потому что хочешь стать художницей. Это правда? Я чувствую, как у меня вспыхивают щеки, и прикрываю лицо рукой. Лия странно поглядывает на меня. Потом она одергивает Зои и улыбается возвращающейся за столик Мэй. Я в ужасе пытаюсь прикинуть, кто мог передать миссис Смит то, что я лишь однажды сказала мисс Дайсон. Неужели они обсуждали нас? Мэй хмурится, передавая мне чашку латте. – Что у вас стряслось? – повисшая тишина вдруг не на шутку пугает ее. – Миссис Смит говорит, что Джуди хочет стать художницей, – Зои пожимает плечами. – Я всего лишь спросила ее, правда ли это. – Конечно, правда, – заверяет Лия и берет с подноса сахарницу. Я с тревогой посматриваю на них обеих поочередно, ожидая, что будет дальше. Зои не сидится на месте: – Скажи, а тебя разве не публиковали в школьном журнале? Я недавно видела там один комикс под псевдонимом «Джерри» и сразу подумала, что это ты. Но потом Мэй сказала мне, что ты не хочешь публиковаться. Очень жаль. Я бросаю взгляд на подругу: с выражением беспокойства на лице она быстро отхлебывает свой латте. – Я не говорила такого, – поспешно перебивает она. – Просто с публикацией вышла небольшая проблема. Глаза Зои загораются, будто ей только что сообщили важную новость. – В таком случае, вы нашли правильного человека! – объявляет она с какой-то комичной гордостью. Лия с усмешкой ставит на стол стакан. – Зои хочет сказать, что у нее есть знакомые в школьной редакции. Может быть, это могло бы чуть-чуть помочь. Лицо Мэй проясняется, и она хватает меня за руку. – Это просто замечательно. Что скажешь, Джу? Все смотрят на меня, ожидая моего ответа, их взгляды прожигают кожу, испещряют ее, будто в скомканный лист вонзаются булавки. Раз. Два. Три… Если сказать «нет», Мэй расстроится, сложит руки на груди, фыркнет и откажется говорить со мной. Может быть, она даже не будет звонить пару дней, а потом придет стоять под дверью и будет свирепо вдавливать пальцем кнопку звонка. – Нет… – Что значит «нет»? Это же твой шанс перевестись наконец! Я встречаюсь взглядом с Мэй, и в ее глазах горит самое выразительное разочарование и что-то еще, чего я никак не могу прочитать. Может, сожаление? Злость? «Соглашайся, – безмолвно настаивает она. – Соглашайся скорее!» – Я подумала, что мне не стоит… – выдавливаю я, но язык не слушается, и слова застывают на языке. Лия растерянно переглядывается с Зои. – Не стоит… что? – Мне не стоит рисовать. Публиковаться, стараться, пытаться изменить неизбежное, потому что переводные тесты все ближе, и от их результатов будет зависеть все, включая поступление в десятый класс. То, что у меня что-нибудь получится, – красивая иллюзия, выдумка из сказок. Я поднимаюсь из-за стола; Мэй пытается остановить меня за руку. – Что с тобой такое! Куда подевалась твоя решительность? Она провалилась в яму, и ее, как густым туманом, затянуло Темнотой. – Теперь я вспомнила… – задумчиво произносит Зои. – Вчера к мисс Райт заходила девочка с комиксом про волшебный мир… Это была ты? – она обращается ко мне напрямую. Мне не уйти от ответа. – Да... – Моя мама дружит с мисс Райт, с главным редактором. Если хочешь, я поговорю с ней. Конечно, если она откажется, ничего не поделаешь. Но если ты действительно хотела бы опубликоваться, почему нет? Это «почему нет» цепляет меня за живое, как по щелчку пальцев переключая невидимый рычажок внутри. Мэй отпускает мою руку, когда я снова сажусь за стол. – Ты знакома с главным редактором? Зои радостно кивает. – Да… Хотя скорее, не я, а моя мама. Они дружат, но мисс Райт мне почти как тетя, поэтому, может быть, она прислушается и ко мне. Какое-то неведомое чувство переполняет меня по пути домой. Оно кипит и уже готово выплеснуться через край. На скамейке в сквере мне никак не усидеть, будто она вся усеяна иголками. Мэй замечает это и протягивает мне свой недопитый коктейль с плавающими в нем кусочками ананаса. – Успокойся. – Я зря согласилась на это, как ты думаешь? – спрашиваю со вздохом. – Почему зря? – Воспоминания о сне стираются. Совсем скоро я все забуду. – О чем ты вообще? Хотелось бы мне знать, и я, кажется, даже догадываюсь, о чем, но она вряд ли сможет понять. – Ничего… просто все идет не так, как я себе представляла. Но кто в этом виноват? По пути домой я иду, уставившись себе под ноги, чтобы ненароком не столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из знакомых. С каких пор я стала так избегать людей? И что имела в виду мисс Вайолет, говоря, что всегда существуют возможности помогать другим?.. С пыльного стола на пол летит стопка старых рисунков, на полпути она рассыпается, и листы кружат по комнате, хлопая крыльями, будто птицы. Ветер из распахнутого окна подхватывает их, и два-три из них выскальзывают на улицу с подоконника. Я провожаю их взглядом, до тех пор, пока они не отпускаются на газон. Будет неприятно, если кто-то из соседей заметит это, но мне все равно. Я сделала это специально. За рисунками в открытое окно следуют цветные карандаши. Они выскальзывают у меня из рук, проскакивают между пальцами и беззвучно уносятся вниз навстречу слепящему зеленому полотну. Затем я достаю из-под стола пустую картонную коробку и опускаю в нее книги, журналы, тетради: все, что попадается под руку на полках и на столе. Вскоре на осиротелой столешнице остается только клеенка, которую мама положила здесь, чтобы мои художества не испортили новый белый стол. Кажется, с того момента прошла целая вечность. Может быть, она удивится, когда увидит, как здесь все опустело? Клеенка отправляется в коробку вслед за тетрадями, я закрываю крышку и задвигаю коробку под стол. Теперь осталось только сосредоточиться на том, что действительно важно и имеет значение, – воспоминания о сне. В них, должно быть, спрятан какой-то ключ, если сон продолжался и продолжался, даже во время коротких перерывов, даже будучи видением наяву. С того момента, как эти смутные образы начали так отчетливо являться мне, прошло всего ничего, но сейчас эти дни ощущаются, как годы. С одной из полок сверху торчит уголок журнала. Со вздохом я поглядываю на него, соображая, стоит ли прятать его в коробку. Протягиваю руку, чтобы достать его… Но ведь это вовсе не журнал! Удивленный взгляд девочки в лиловом платье устремляется на меня с обложки. Под покровом ночи, закутавшись в одеяло с головой, я читала эту книгу, и картины чудесного вымышленного мира, как цветы, распускались перед внутренним взором, хоть вокруг меня была темнота. Тогда я боялась темноты, и воображение служило средством, усмиряющим чудовищ в углах комнаты и под кроватью. Эта девочка в лиловом платье тоже попала в волшебный мир, где ее радостно приветствовали невиданные существа, но в конце концов, все они обратились чудовищами, готовыми поглотить все доброе и прекрасное. Девочка попробовала сбежать, но одно из чудовищ – самое огромное и ужасное, поглотило ее навеки. Своеобразными были мои вкусы, если я просила маму каждый вечер читать мне эту историю. Лишь спустя много лет, когда я перешла в шестой класс, оказалось, что у книги было продолжение, но тогда меня уже перестали интересовать детские сказки. Я хотела казаться старше. И мне казалось, что я в этом преуспела. Мама без стука входит в комнату. Скрип двери не на шутку пугает меня, и я резко оборачиваюсь. – Что ты делаешь? – удивленно спрашивает она, обводя взглядом комнату. – Где все твои вещи? – Я их выбросила. Дверь захлопнул сквозняк, и мама подходит к окну, чтобы прикрыть его. Она чуть не спотыкается о коробку, которую я выдвинула из-под стола, чтобы спрятать туда странную детскую книжку. – Почему на лужайке мусор? – мама поворачивается ко мне. – Это ты бросила? – Нет… то есть, их случайно унесло ветром. Она качает головой и наклоняется, чтобы открыть коробку. – И не вздумай выбрасывать все это. Я не стану покупать тебе новое. По ее нахмуренным бровям я понимаю, что она не шутит. У нее не ладится с работой, но она, тем не менее, снова уходила из дома с утра и вернулась без предупреждения, хотя я была уверена, что она придет только вечером. – Как дела… с собеседованием? – стараюсь незаметно перевести тему разговора, но выходит уж слишком топорно даже для нее. – Никак, – отрезает мама. – Джек снова звонил мне. Он сказал, что очень сожалеет, что не может ничем помочь. Но ведь я сама отказалась от его нелепого предложения. Садясь на кровать, она потирает лоб, будто смертельно устала и поднимает конец одеяла с пола. Мне вспоминается, как то же самое утром делала Мэй. – Я правда передумала переводиться в другую школу, – я чувствую, что должна настоять на своем решении. Это для ее же блага. Если они с папой никогда не сойдутся, ей хотя бы не придется хлопотать о том, как заставить школу, битком набитую представителями талантливой молодежи, принять неумеху вроде меня. К тому же, это только на один год, а потом у меня, может быть, получится поступить в колледж в соседнем городе. Я ерзаю на стуле, ожидая ее ответа. – Значит, моего совета ты не послушаешь? – со странной усмешкой спрашивает она. – Я тоже сперва думала, что тебе лучше остаться. Но твой отец напомнил мне о том, чем я ради него пожертвовала. Как бы это ни звучало теперь, после всех слов о том, что мне пора бросать «заниматься глупостями», она права в том, что их встреча с отцом оказала самое отрицательное влияние на ее жизнь. Сперва она бросила университет, потом свою первую работу, затем мужа, и в конце концов осталась ни с чем. Идти по ее следам было бы непростительно, но ведь школа – это всего лишь школа. Если не переведусь сейчас, все изменится, стоит только закончить выпускной класс… – …Ты витаешь в облаках, Джуди Тьюсен, – возмущенный голос отрывает меня от мыслей. – Сядь и займись делом. И немедленно вынь все это из коробки. Что это у тебя? Я не успеваю опомниться, как книга с волшебными иллюстрациями вдруг оказывается у нее в руках. – Надо же, я ее помню. Неужели это та самая сказка без продолжения? Я была уверена, что выбросила ее. С большой осторожностью мама переворачивает страницы, будто если делать это чуть резче, книга вдруг упорхнет в окно вслед за моими рисунками и навсегда исчезнет. – Какой нелепый конец, – восклицает она, просматривая иллюстрации. – И кому в голову пришло назвать это детской книгой? Я не могу удержаться и говорю: – А ты помнишь, как читала ее мне каждый вечер? Мы придумывали вместе другой конец. Мама странно смотрит на меня, а потом задумчиво уставляется на плакат за моей спиной. – Точно, так и было. Тогда здесь все выглядело совсем иначе. Мы поклеили обои с золотыми солнышками, а на абажур повесили луну и звезды. Джек сказал, что так будет всегда… – мама опускает книгу и вытирает глаза краешком рукава. – Кто знал, что так выйдет. Где-то внутри глухо ноет боль, но мне слишком трудно подобрать слова утешения. Она сделала для меня все, что могла. Это не ее вина, что папа нашел другую, что его жизнь продолжилась, а ее замерла на месте, как стрелка на часах с разбитым циферблатом. Она тоже старается. У нее тоже были и есть мечты. Прежде, чем мне в голову приходят слова утешения, мама продолжает дрожащим голосом: – Я хотела, чтобы у тебя было будущее. Прости, если не справилась с тем, чтобы дать тебе то, в чем ты нуждалась. Она встает с кровати и проходит по комнате, глядя вниз, будто разглядывает что-то на ковре, но на самом деле глотает слезы. Мне вдруг становится безмерно жаль ее. – Нет, мам, это ты прости. Я настоящая эгоистка. Я нарочно выбросила те рисунки и все это время… думала только о себе и о том, как попасть в школу. Я видела, как тебе было плохо и все равно… будто не замечала этого! Поспешно замолкаю, чтобы не сорваться. Мама вдруг перестает ходить по комнате. Когда она порывается меня обнять, у нее дрожат руки. Холодные ладони обхватывают мою ссутулившуюся спину. – О чем ты говоришь, Джуди? Это моя вина!