Ты мне веришь?

      Как и предполагалось, Гермиона уснула сразу же, как только упала на постель. Проснулась она рано и явно не выспалась — виски неприятно ныли, голова не хотела отрываться от мягкой подушки. Но Джинни была слишком упёртой, и ей не понадобилось и десяти минут, чтобы поднять Гермиону на ноги. Сегодня у всех учеников предпраздничный выходной, и она обещала Гарри, что сходит с ним в Хогсмид. Видимо, не только с ним.       Ещё больше Гермиона удивилась, когда у ворот замка вместе с Гарри девочек ждал Рон. Она не была уверена, что успела его простить. Какого чёрта он припёрся? Так быстро? Хоть бы извинился перед ней!       Он виновато улыбнулся, встретившись с ней глазами, и Гермиона вдруг подумала, как же он красив. Вспомнила те моменты, когда завороженно наблюдала за его улыбкой и смехом. Она считала, что это лучшая, самая обворожительная улыбка на свете. Но стоило подумать о губах, тут же всплыла в голове Лаванда, картины их поцелуев, их объятий. Нет, Рон. «Теперь ты улыбаешься не мне. Больше я не буду мысленно давать награды всего мира твоим губам и ямочкам на щеках».       Но они же могут быть друзьями? Снова. Почему нет? Втроём им всегда было весело и легко, навряд ли отношения с Браун могут помешать даже дружеским отношениям. Иначе бы он сюда не пришёл, верно?       Гермиона не хотела думать об этом. По крайней мере не сейчас. Её голова так была забита размышлениями, что не хватало и сантиметра даже для малейшей мысли. Поэтому ей оставалось только надеяться, что сейчас всё пройдёт хорошо само по себе, без её участия и попыток что-то наладить, а обдумать это она успеет потом.

***

      Голова всё еще немного ныла и ощущалась ватной от вечно всплывающих в голове мыслей, но несмотря на это Гермиона старалась держаться расслаблено и по максимуму наслаждаться временем, которое она стала так редко проводить с друзьями.       Гулять бок о бок с Роном по началу было непривычно, но, благодаря стараниям Джинни и Гарри развеселить друзей, атмосфера в компании становилась теплее, и уже скоро четвёрка приятелей гуляла, как и пару недель назад.       В Сладком королевстве было очень много людей.       Не успела Гермиона войти в лавку, в груди неприятно заныло. Она вспомнила, что сделала с коробкой шоколадных лягушек, которую они хотели съесть все вместе, когда помирятся. Вот они и помирились, а конфеты-то где? Она подарила их Малфою. Если бы Гарри узнал об этом, он был бы в шоке. Он был бы в ярости, потрясён и, наверное, даже разозлился бы. Гермиона прикусила губу и глубоко в душе зарыла надежду, что Гарри об этом просто не вспомнит.       Перед глазами лежало множество пестрых упаковок и сладостей. Глаза снова разбегались, и Гермиона задумалась, что хочет взять на этот раз. Но несмотря на яркую оболочку, ничего не вызывало интереса, а на уме вертелись только любимые «пчелки».        — Гермиона!        — Да, Рон?        — Может, будешь этот мармелад?       Гермиона впала в ступор. Он предлагает её угостить? Зачем? Это что, извинения за отношения с Лавандой? Рон хочет, чтобы она простила ему его чувства к другой девушке? Он серьезно? Разве он не понимает, что такое нельзя простить?       Как только Гермиона открыла рот, чтобы что-то ответить, она услышала мужской голос у себя над ухом. И по этому совершенному, ставшему уже таким родным, запаху кофе и мяты она поняла, кто стоит за её спиной.        — Каким нужно быть идиотом, Уизли, чтобы предлагать ей мармелад, м?       Грейнджер боялась оборачиваться и встречаться с ним глазами. Она чувствовала себя провинившейся дочкой перед отцом, который не разрешал ей гулять с этим мальчиком, но она все равно пошла. Стоит ей повернуться, Малфой сразу же отчитает её по полной и отправит в угол.       Лицо Рона было намного красноречивее, не говоря уже о лицах Гарри и Джинни. Рон сразу же побагровел лицом и принял защитную позицию, Поттер же и Джинни сразу схватили его за руки, как только он сжал кулаки.        — Отвали от неё, Малфой.        — Ты даже не знаешь, какие она любит конфеты, а мне говоришь отвалить от неё? По-моему, ты немного перепутал.        — Ты что ли много знаешь, Малфой?        — Она любит пчёлок, идиот.       Взрыв. Конец. Сразу все эмоции проскочили в голову Гермионы. Лица друзей были полны остолбенелого шока. Все вокруг двигались, ходили, общались, и только эти четыре человека встали как вкопанные, словно статуи на городской площади. Ей было стыдно, страшно, она чувствовала себя глупой, предательницей, она была зла на Малфоя за то, что он это знает, и на Рона за то, что он этого не знает.       Гермиона резко повернулась к Малфою. А тот словно этого и ждал, смотрел на неё сверху вниз самодовольной ухмылкой. Какой-то младшекурсник пробежал мимо них и толкнул Гермиону прямиком на Драко. Тот не растерялся и одной рукой поддержал её за плечо, чтобы она не упала, а вторую с коробкой тех самых конфет подставил между их телами. Вот только взгляд ни капли не изменился. Тот же довольный, тягучий, восхваляющий самого себя. Этот взгляд, этот запах, они привлекали её к нему, приклеивали, как жвачку.        — Да, Грейнджер?       Его голос был чуть ниже, чем обычно, Гермиона не могла не заметить это. И из-за этого ей становилось тяжело дышать. Даже ноги переставали держать её, а голова ходила ходуном.       Она хотела ответить ему «Да, Малфой», но внезапно поняла, что её губы пересохли. Она забрала из его рук коробку и выбежала на улицу. Ей срочно нужен воздух. Рядом с ним она не может дышать. Но, черт, она готова задыхаться, если это единственная проблема в том, чтобы быть с ним рядом.

***

       — Гермиона! Гермиона, стой!       Пробежав несколько метров от «Сладкого королевства», она услышала за спиной голос Гарри. Он подбежал к подруге и как-то по-отцовски взял её за плечо, а по его выражению лица легко было понять, как он обеспокоен.       Рон плёлся в нескольких метрах от Гарри, подгоняемый своей сестрой. Джинни держала его за локоть руки, которую он глубоко спрятал в карман. Гермиона бы поставила всё своё имущество на то, что так он пытается спрятать сжатые в кулаки ладони. Цвет его лица до сих пор не отличался от красных полос факультетского шарфа.        — Только не бери в голову, это же Малфой.        — Что?       Грейнджер не сразу поняла, о чём ей говорят. Её сердце, которое не прекращало отбивать десятки раз в секунду, сжалось и замерло от страха, что все её тайны раскроются. А что ещё хуже — друзья не поймут её, и она останется совершенно одна.        — Ну, только не расстраивайся. Не обращай внимание на эти глупые выходки. Никто и никогда не поймёт, что у него на самом деле в голове.        — Да, наверное…       Она и сама не заметила, как тихо и протяжённо прозвучало её согласие. Слова Поттера заставили её задуматься. Действительно, что у Малфоя в голове? Конечно, Гермиона, в отличии от друзей поняла, о чём он говорил. Но зачем он это сделал? Почему он продолжает молчать? Почему он просто не сдал её с потрохами тем людям, с которыми уже, наверное, лет десять враждует? Голова начала болеть, где-то под затылком поднимался гул и зуд.        — …когда-нибудь я точно ему…        — Рон! Перестань! Успокойся и помолчи.       Она услышала братски-сестринские разборки за спиной Гарри и поняла, что нужно приходить в себя. Атмосфера вечера была испорчена, и она должна всё исправить. Это первый вечер за долгое время, когда они собрались все вместе, и Гермиона не может позволить столкновению с Малфоем всё испортить. Кроме того, она чувствовала вину перед друзьями, что ей приходится скрывать их встречи с Драко, поэтому, чтобы окончательно не умереть от мучений совести, спасение прогулки она решила возложить на собственные плечи.

***

      Слёзы потекли по её щекам, как только её голова коснулась подушки. Она никогда не была слишком сентиментальной, да и повода лить слёзы у неё не было. Всё прошло хорошо. Она сделала всё, что было в её силах. Всё, чтобы никто ничего не заметил. Чтобы эту ситуацию просто забыли. Чтобы в дружеской атмосфере проводить закат очередного дня её жизни. Но то чувство, засевшее внутри… Она не смогла ничего сделать с этим. Словно тело само решило, что ему нужно выплеснуть все эмоции.       После встречи с Малфоем Гермиону не покидало то странное и неприятное чувство где-то в грудной клетке. Она была напряжена весь вечер. А главное, она была слишком осторожна: старалась избегать опасных тем, не говорить ничего лишний раз и опасалась каждого вопроса, заданного ей. Словно она преступник, который гуляет в компании полицейских, ничего не знающих о ней и о том, что она совершила. Будто Грейнджер идёт по тонкой веревке над пропастью, и она вот-вот порвётся, как только кто-то из них догадается и всё поймёт. Она чувствовала стыд, страх, вину, угрызения совести и… непонимание. И если все эмоции были связаны с друзьями, то последняя — с недавнего времени постоянная ассоциация с Драко Малфоем. Но у Гермионы будто не было моральных сил даже рассуждать об этом. Не потрудившись раздеться, она нырнула под багровый балдахин, быстро бросив остальным, что устала. С каждой мокрой дорожкой на щеках узел в груди развязывался. Да, она не знала, почему она плачет. Но ей определённо становилось легче.       Воздух, который до этого будто был заперт в лёгких и давил на рёбра, наконец-то позволил сделать ей полный и глубокий вдох. Ритм сердца успокаивается, наверное, впервые за несколько последних часов. У неё совершенно нет сил, но есть ещё пара часов до наступления полуночи. Она медленно засыпает.

***

      Каждую ночь ветер становился холоднее. Его порывы усиливались, и снег всё чаще падал на перила Астрономической башни. Он покрывал всё вокруг мягкой вуалью, как укрывает фата лицо невесты в свадебный день. Его волосы, плечи, руки, неподвижно лежащие на безжизненном металле уже, казалось, несколько часов, покрывало будто статую пылью в заброшенном музее. Но Драко наслаждался. Он подставлял своё бледное лицо на встречу ветру и позволял ему играться с волосами. Это было сродни холодному душу после активной тренировки. Только сейчас он смывал со своего тела не пот и грязь. Он охлаждал беспричинно горячее тело до привычной ему температуры. Точнее, беспричинно — это, наверное, больше ложь. Малфой прекрасно понимал, что так он старается избавиться от всех забивающих голову мыслей и переживаний, успокоить напряжённые нервы и восстановить бунтующее дыхание. Уже поздно. Она всё ещё не пришла.       Всё это время он думал о произошедшем в Хогсмиде. Что он сделал, что сказал, чего он хотел добиться? А самое главное — что сейчас с ней. Где и с кем она, как отреагировали её друзья? В целом, ему было плевать на них и на то, что они подумали. Он мучался от переживаний, что они сделали с ней. Он боялся за неё. А эта мысль напрягала его ещё больше.       Когда она пришла, всё стихло. Ветер прекратил свою успокаивающую мелодию, снег больше не кружился над крышами башен, деревья в лесу перестали перешёптываться. Всё то, что переполняло его изнутри, провалилось вниз, и настала полная, звенящая тишина.       Гермиона будто на носочках, тихо и медленно подошла к нему, как кошка. Она не вымолвила ни слова: её руки опустились в том же жесте на перила, а абсолютно равнодушный взгляд был направлен в сторону Чёрного озера. Её вид был каким-то утончённо-измученным. В его ментальном лексиконе даже не хватало слов, чтобы как-то описать это. Грейнджер определённо была уставшей, но выглядела… Умиротворённо. Слишком спокойно. Малфой ожидал совершенно другого поведения.       Они стояли, не глядя друг другу в глаза, около десяти минут. Но обстановка не была напряжённой, натянутой или раздражающей. Комфортная тишина для обоих.        — Ты сегодня поздно.        — Я спала.        — Устала?        — Достаточно.       Гермиона будто была глубоко в своих мыслях и одновременно нигде. Ему это не нравилось.        — Как прошла встреча с друзьями?        — Хорошо.        — Хорошо?        — Да.       Малфой повернулся на неё в недоумении. После его выходки он был уверен, что её дружки не смогут держать себя в руках и языки за зубами. Он думал, что она расколется. Что её поглотит это присущее гриффиндорцам чувство стыда и она всё расскажет. Он думал, что Грейнджер не придёт. Она не могла опоздать, и Драко думал, что это итог её ссоры с друзьями. Но он ошибался.        — Твои болваны так ничего и не поняли?        — У нас был договор.        — Мне плевать на договоры, я буду называть их так, как я хочу.        — Хорошо.        — Нет, не хорошо, Грейнджер. Прекрати это.        — Что прекратить?        — Это своё…       Он не мог подобрать слов. Он уже взрывался, а она всё стояла неподвижно, будто ничего и не происходило вокруг.        — Своё что?        — Равнодушие.        — Я не равнодушна. Я устала.       Это было бессмысленно продолжать. Он встал обратно.        — Что они должны были понять, Малфой?        — Твои секреты.        — Если ты хотел их раскрыть, почему не рассказал сам?        — Ты этого хотела?        — Я это ожидала.        — Я не оправдал твоих ожиданий.        — Ты меня удивил.       Их разговор плыл по таким спокойным волнам, будто Макгонагалл и Дамблдор обсуждали погоду после обеда. Они не смотрели друг на друга, но каждый, словно шахматный игрок, уже знал, что услышит в ответ.        — Я не вижу в этом смысла. Рассказывать самому.        — Почему?        — А разве ты мне уже помогла?        — Отчасти.        — Считаешь, этого достаточно?        — Важнее, как считаешь ты.        — Почему они ничего не сказали?        — Они не поверили тебе.        — Идиоты.        — Мне просто повезло, что ты вёл себя как скотина все предыдущие года.        — Сейчас тебя всё устраивает.        — Ты ошибаешься.        — И что же тебе не нравится?        — А с чего ты взял, что мне вообще что-то нравится в тебе?       Глубокий вдох. Он повернулся к ней всем корпусом с диким желанием её заткнуть. С желанием забыть, что она только что сказала. С желанием заставить её говорить обратное.        — Только вчера ты говорила, какой я сексуальный.        — Это был теоретический ответ на глупый вопрос.        — Всё остальное тоже было теоретическим?       От злости его светлые брови непроизвольно стали подниматься в вопросительном выражении лица, а голос стал тише. После услышанного она аккуратно повернула голову в его сторону, телом оставаясь на месте.        — Что — «остальное»?       Он хотел взять её за затылок и притянуть к себе. Он хотел поцеловать её так яростно, чтобы у неё не было выбора, ответить ли на поцелуй. Чтобы она вспомнила всё. Объятия, его руки, его тело, его шею. Этот странный комический момент как из фильма, который будто поставили на паузу перед первым поцелуем главных героев. Чтобы она не смела больше так говорить.       Впрочем, он так и сделал. Обхватил ладонью её шею и притянул к себе, прижался лбом к ней, но так и не решился коснуться её губ. Гермиона не испугалась: она не закрыла глаза, не отодвинулась. Не стала кричать или плевать в лицо ему. Она просто ждала. Стояла так, словно она не против. А может, всё так и задумывалось?        — Это.        — Это?       Грейнджер тихонечко сделала шаг к нему так, что их тела почти соприкоснулись. Малфой натянулся как струна. Он выдохнул, кажется, весь воздух из себя, только лишь бы его тело максимально отдалилось от неё. Зимой ещё никогда не было так жарко, не так ли?       Он закрыл глаза. Голова кружится, нечем дышать, руку, которая до сих пор лежала на её нежной коже, свело и покрыло миллионом мелких иголочек. Но он не хотел нарушать это. Не сейчас.        — Почему ты им ничего не сказал?        — Я уже объяснил.        — Что тебе нужно от меня?        — Ты.       Драко показалось, что она выдохнула как-то разочарованно. Гермиона просто развернулась и встала обратно так же, будто ничего и не происходило. Видимо, сегодня это её манера поведения — делать вид, что ничего не было. Он встал рядом с абсолютным непониманием, что ему делать.        — Расскажи о себе.        — Что?        — Расскажи о себе.        — Зачем?        — Все эти годы я знала тебя лишь как высокомерного, заносчивого, хитрого, лживого…        — Я знаю.        — Так вот, я совершенно не знакома с другим тобой.        — Каким?        — Настоящим.       Настоящим? А каким он был до этого? Какой сейчас? Что он должен ей сказать?       Как понять, какой ты — «настоящий»? Тот, кто стоит здесь на башне и разговаривает с той, которую ненавидел на протяжении пяти лет? Тот, кем он становится снова, выходя за стены этой башни? Тот, кто уже шестнадцать лет носит фамилию «Малфой» и гордое звание наследника рода? Тот, у кого нет выбора, как ему поступить?        — Ты задумался. Не знаешь, что сказать?       Гермиона смотрит, как он хмурит на переносице брови. Он выглядит таким ребёнком.        — А что бы ты рассказала?        — Хм. Действительно сложный вопрос.        — Здесь красиво.        — Что?        — Вид. Башня. Здесь… Своя атмосфера.        — Да. Тут спокойно.        — Иногда мне кажется, проходи уроки прорицания здесь, они были бы поприятнее.        — Не люблю прорицания.        — Да, я помню.       Она повернулась к нему с немым вопросом, но увидела улыбку на его лице. Всё больше и больше в этот вечер он напоминал ей ребёнка.        — В них… Нет логики.        — Да, но, если бы они проходили здесь, можно было бы спокойно наблюдать за этой комедией, не задыхаясь от этой «настраивающей на нужный лад прекрасной и благословляющей» вони.       Воспоминания о Трелони, её словах, которые так похоже сейчас пародировал Малфой, благовониях в её классе и о произошедшем на третьем курсе не могли не рассмешить её. Это было так давно. Всего лишь третий курс, но сколько всего ей удалось уже пережить. Гермиона и не представляла, что ждёт её дальше. Тогда она просто наслаждалась компанией друзей и теми эмоциями, что удавалось получить рядом с ними. Они были совсем ещё детьми. Сейчас она не часто вспоминает прошлые курсы из-за многочисленных событий и проблем, что окружают и её, и её друзей, и весь магический мир, но в этот момент картины прошлого навевают на неё какую-то радостную грусть.       Вот только Малфой ничего не вспоминал. Он просто смотрел, как смеётся девушка рядом с ним, и не мог отвести взгляд. Грейнджер выглядела такой ранимой и невинной в свете звёзд, падающим на неё сквозь дымку снежного вихря. Она была прекрасна рядом с ним. Он восхищался ей такой: переживающей, поддерживающей, понимающей, нежной и отзывчивой. И он ненавидел её, когда она рядом с ними. Ненавидел их. Он хотел продлить моменты всех этих пережитых ночей и оставить её себе, не отдавать никому. Он не хотел делить её с другими. Только здесь он чувствует себя нужным, и только здесь понимает, что он не одинок. Гермиона не волшебница, она чёртова ведьма, раз смогла за несколько дней проникнуть в его душу и обосноваться где-то между мозгом и сердцем. Всё это казалось таким ненастоящим и искусственным, что он со страхом ждал конца. Она была его волшебным сном после череды кошмаров, из-за которого он не хотел просыпаться.       Он вновь посмотрел на звёзды, которые так стремились создать вокруг них романтическую обстановку, а он так старался об этом не думать.        — И здесь было бы легче изучать астрологию.        — Ты путаешь астрономию с астрологией.        — Нет. Астрологию преподавали на прорицаниях, но слушать о знаках зодиака, их совместимостях, судьбах и прочем всё равно приятнее среди звёзд, которые якобы нам об этом и гласят. А астрономия, кажется, и так преподаётся на этой башне.        — Ну, здесь ты, наверное, прав. Хотя мне астрология при любых раскладах нравилась меньше астрономии. Не думаю, что перемена места обучения исправила бы это.        — Ещё что-то помнишь из программы младших курсов?        — Кто ты по гороскопу?        — Теперь ты решила перепутать науки?        — Просто скажи.        — Близнецы. А ты?..        — Дева.        — Не удивлён.        — Прекрати паясничать.       Гермиона молча ушла и направилась к проёму на правой стороне башни.        — Отсюда лучше видно созвездие «близнецов». А созвездие «девы» сейчас будет проблематично увидеть…        — Из-за времени года, да. Я тоже помню карту звёздного неба и его движение в течение года.        — Ты неплохо учился на первых курсах.        — Я продолжаю это делать, если ты не заметила.        — К нам вернулась вредная личность Драко Малфоя?        — Скорее это его первая личность, которая вышла ненадолго перекурить и оставила вторую следить за мной.        — Она не справляется. Кажется, в твоей голове поселился хаос и непонимание.        — Как и в твоей.        — Моя разумная личность остаётся за дверями комнаты спать, когда я прихожу сюда.       Этот вечер проходил спокойнее предыдущих. Оба будто не хотели вести бесед, но в то же время наслаждались разговором друг с другом. И молчание уже не висело между ними в воздухе, а ложилось перьевыми подушками на замерзающий пол. У них уже не оставалось сил на мысли и ссоры, только на тишину в присутствии друг друга.        — Становится холоднее.        — Я могу отдать тебе пиджак, я не замёрз.        — А как же твоя?..        — Палочка? Я не взял её.        — Но…        — Почему? Я подумал, что и мне нечего бояться здесь.       Стоит ли говорить, что у обоих в голове пронеслось мимолётное, тающее в дыму эмоций «рядом с тобой»?       Гермиона накинула на свой факультетский свитер дорогую чёрную ткань эксклюзивного пошива и уместилась на выступе у колонны. Она выглядела так нелепо в таком наряде, но его это даже забавляло. Он чувствовал какую-то степень покровительства в её виде. Это его пиджак, и это он может заботиться о ней и находиться рядом. Простая нужда в помощи превратилась в необходимость видеть её минимум несколько часов каждой ночи. Малфой не хотел, чтобы она снимала этот пиджак. Он хотел видеть её в нём всегда: в классе, на улице и, чёрт возьми, в его спальне, где на её теле не было бы больше ничего, кроме этого угольного атласа.       Они сидели друг на против друга и обдумывали всё, что произошло с ними за последнее время. Абсолютно всё, и каждый сам по себе. Они просто смотрели на звёзды и думали о том, что уже так давно не могут разложить по полочкам в своей голове.       Сегодня они почти не разговаривали. Казалось бы, Гермиона всё это время хотела ему помочь, но сегодня не стала даже затрагивать эту тему. Она спасала его одним лишь своим присутствием. Действительно, спасала, ведь он на самом деле боялся, что она не придёт. Что её дружки всё-таки способны понять хоть что-то. Но и, зная приключения Поттера, сделать что-то ей тоже могли. Так что их глупость пошла Грейнджер только на пользу. Размышляя весь вечер о своих словах, Малфой так и не смог понять, зачем он это сделал. Зачем купил чёртову коробку её любимых конфет? Зачем подошёл к ней? Зачем спорил с рыжим? Зачем вообще запомнил то, что она любит?       Конечно, он не упускал возможности поставить на место Поттера и его шайку, но только ли эта привычка сыграла роль? После матча он вновь увидел Гермиону с Гарри, и что-то неприятное проснулось у него внутри. Ему хотелось думать, что это связано лишь с чувством, что его обманули. Драко хотел разозлить её, и поэтому не мог заставить себя молчать. Но в то же время она сильно помогла ему с тактикой игры, и почему-то в тот момент он чувствовал благодарность к ней. Несвойственное ему чувство, ещё и в ворохе множества других различных, не позволило рассказать всю правду. Хоть он и мог произвести фурор, сделать праздник Слизерина ещё ярче, насладиться ссорой его врагов, он этим не воспользовался. Возможно, ему было просто интересно, как будет поступать Грейнджер дальше. Возможно, ему действительно хотелось верить, что ей не всё равно и что она сможет помочь. Но он предпочитал думать, что тогда просто слишком сильно устал после игры.       Но сегодня… Сегодня он действительно разозлился, когда увидел Гермиону с Уизли. Словно она ослушалась его, не восприняла его слова всерьёз или пропустила мимо ушей. Малфоя раздражала её глупость. Она будто всю жизнь ходит с закрытыми повязкой глазами и не замечает того, что рыжий не достоин её. Хотя это легко заметить даже будучи слепым, глухим и немым. И даже когда он снял с её глаз паршивую тряпку и указал на реальное положение дел, она натянула её обратно, как ни в чём не бывало. Это вывело его из себя. Драко смотрел на разноцветную коробку, которую почему-то купил сразу же, как только увидел, и раздражался, что даже он сделал это, не понимая зачем, а Уизли всё никак не мог додуматься до этого, учитывая многолетнюю дружбу с Грейнджер.       Что-то внутри подсказывало, что не всё так чисто. Что есть что-то ещё, почему он не смог промолчать. Малфой чувствовал конец. Он понимал, что это не продлится долго и скоро их встречи закончатся. Что Гермиона не сможет помочь ему и что она понимала это тоже. Что вчерашнее желание почувствовать её губы на своих так и должно остаться желанием. Что, чем дальше заходишь в лес, он становится гуще. Что всё хорошее в этой жизни заканчивается.       Наверняка он как истинный слизеринец хоть переложить ответственность завершения всего, что происходило здесь последнюю неделю, на Поттера и Уизли. Грейнджер бы определённо пострадала, но нет никаких гарантий, что, прекратив всё они сами, им бы не было ещё больнее. Ион слишком эгоистичен и жаден, чтобы собственноручно отпустить то, что она сама так любезно протягивала ему в руки. То, что разбавляло его никчемную, чёрную жизнь белыми красками. Оставалось надеяться, что Гермиона водрузит этот груз на собственные плечи. Что сама закончит всё то, что начала. Со всей присущей ей смелостью и решительностью. Иначе их обоих ждёт крах. У всего происходящего в любом случае будет конец, но чем дольше они его оттягивают, тем хуже будет для них. Может, он даже убедится, что спрыгнуть с башни — было хорошей идеей.       Ведь он уже перестал верить самому себе, что есть у неё на глазах — это лишь способ доказать её неправоту в том, что у него не всё в порядке.       После всех этих тяжелых мыслей Драко повернул голову и обомлел. Грейнджер сидела, укутавшись в его пиджак и прислонившись спиной к колонне, с закрытыми глазами. Она уснула. Она, чёрт возьми, уснула.       И она, Мерлин извини, была прекрасна в этом её состоянии. Луна освещала половину её лица, и кожа казалась бархатной в звёздном сиянии. Губы Гермионы были приоткрыты, и тёплое дыхание лёгким, едва различимым паром заслоняло её от взгляда Малфоя. Грудь смиренно вздымалась, а ресницы немного подрагивали. Она хмурила брови во сне, и он неожиданно улыбнулся этому. Почему-то захотелось обнять её, прижать к груди, чтобы ей не было холодно и тяжело, а сон проходил мягче и ровнее. Он внезапно подумал, что хочет охранять её сновидения. И, чёрт возьми, хочет делать на протяжении всей её жизни. Он просто не может доверить такое хрупкое создание кому-то ещё, передать в чужие руки. Он хочет, чтобы она была в безопасности, рядом с ним.       — Если бы ты тогда не пришла, Гермиона, я бы правда спрыгнул.       Но Гермиона ничего не ответила, она продолжала тихонечко посапывать. И тем временем он сам провалился в сладкий мир грёз.       Проснулись оба уже поздно. Как по щелчку, одновременно. Молча встали, собрались, не глядя друг на друга. Будто сговорились, будто не хотели портить встречу любым лишним и ненужным словом, которое бы разломило тонкую корку льда, по которому они ходят.       — Я, наверное, уже пойду.       — Ты же придёшь ещё?       — Только если ты сегодня не спрыгнешь.       Чёрт возьми, Грейнджер. Как она это делала? Такая сложная, с таким неприступным характером и желанием везде вмешаться и всё знать, но в то же время такая заботливая, полная переживания и готовности помочь и поддержать. Ещё ни одна не уделяла ему столько внимания. Да, Мерлин, это именно то, что ему нужно. Лучше он будет мучаться рядом с ней, рвать волосы на голове во время ссор, но это будут такие мелочи по сравнению с тем, что она даст взамен, с тем, какое счастье они смогут вместе испытать.       Она ушла, и больше не было смысла находить здесь.

***

      Сэндвичи, омлет, чай, тосты с вареньем — стол за завтраком как обычно пестрил разнообразием, и Гермиона, кажется, попробовала всё, до чего могла дотянуться. Этим утром она проснулась ужасно голодной и сейчас она боролась в неравной схватке со своим неутолимым аппетитом. Она много нервничала вчера и несмотря на то, что провела в постели больше часов, чем обычно, сейчас понимала, что ей нужно максимально восстановить силы, а вкусный завтрак отлично с этим справлялся. К тому же, свежие ягоды и апельсиновый сок медленно поднимали ей настроение перед загруженным уроками и заданиями днём.        — Ты решила провести один день как Рон?        — Что?       Гарри смотрел на Гермиону с удивлённой улыбкой. Она выглядела вполне неплохо и спокойно, несмотря на то, что Рон сидел напротив. Но зверский аппетит был так несвойственен ей. Она вела себя… странно. Её учёба, её отношение к нему, ничего не поменялось. Но глаза, слова, поведение — всё подсказывало ему, что мыслями она где-то совершенно далеко, не с ними. Поттер чувствовал, что здесь что-то не так. Что-то нечистое, что-то неправильное. Что-то… Плохое. Опасное. Эти её прогулки кроили в себе какую-то тайну. Что-то, что она скрывала от него. У них троих никогда не было секретов друг от друга. Они всегда и всё делали вместе. Так что мешает ей сейчас рассказать ему? Слишком много «что-то», в которых он должен был разобраться во что бы то ни стало. Даже если это «что-то» помогает ей чувствовать себя лучше. Предыдущие года в Хогвартсе доказали, что даже от хорошего всегда можно ждать подвох.        — До этого из нас только он один так много ел.        — Она просто наконец поняла, что вся радость жизни заключена в еде!        — А я думала, Рональд, что вся радость твоей жизни заключена в твоей новой девушке.       Гермиона говорила это с улыбкой на лице, но Уизли всё равно моментально покраснел и стушевался.        — Гермиона, давай мы не будем…       — Успокойся, Рон. Я шучу.       Она улыбалась, но смотрела в глаза Гарри. Его выражение лица явно подсказывало, что он что-то задумал. Друг переживает за неё и… Не доверяет ей. Грейнджер и сама понимала, что он попытается добиться правды. И в её интересах, чтобы он ничего не узнал. Она чувствует себя ужасно, предательницей, обманщицей из-за того, что её друзья даже не догадываются о том, что происходит на самом деле. Но Гермиона понимала, что так будет лучше для всех. И ей было паршиво. Ведь она чувствовала приближающийся конец. Это должно случиться, иначе она потеряет абсолютно всё, что ей удалось сохранить. Другой выход из ситуации невозможен. Остаётся лишь вопрос, как быстро это произойдёт.

***

       — Погода сегодня прекрасная.        — Ты хочешь поговорить со мной о погоде?        — Почему бы и нет?        — Я не хочу говорить с тобой об этом.       Малфой стоял на привычном месте в привычной позе. Сегодня на нём снова была белая рубашка, и Гермиона ненароком подумала, пьян ли он снова.        — А о чём ты хочешь поговорить?        — Например, о тебе.        — И с чего же такой выбор, Малфой?        — Мне интересно, как ты будешь пытаться отвечать на мои вопросы.        — Что же за вопросы ты хочешь мне задать, что я не буду знать на них ответ?        — Ответ ты, может, и будешь знать, но захочешь ли ты говорить об этом вслух?        — Хорошо. Ты меня заинтриговал.        — Итак, начнём с твоих дружков…        — Мы не будем обсуждать Гарри или Рона, Малфой.        — Я же говорил, не захочешь.        — Я не хочу, чтобы это касалось кого-то кроме меня.        — Ты слишком правильная, Грейнджер.        — А ты слишком идеален для Слизерина.        — Да, мне часто говорят это, только без последних двух слов.       Малфой впервые с момента, как она пришла, повернулся, чтобы убедиться, что Гермиона закатила глаза. Только он не был готов к тому, что она снова будет улыбаться. И он совершенно не думал, насколько она красива, когда блестят её глаза. И совершенно не от слёз.        — Ты невыносим.        — И как часто ты думала о том, что зря всё это затеяла?        — Каждую секунду, Малфой.       Драко смотрел ей в глаза и понимал, что она говорит правду. Это и для него было правдой. Если, конечно, не учитывать тот факт, что параллельно с этими мыслями он постоянно думал об обратном. О том, что он благодарен ей. Что не хочет, чтобы это прекращалось. Что ему, чёрт возьми, нравится видеть её каждую ночь. Здесь, рядом с ним.        — Ты, кажется, говорила, что твой знак зодиака — дева.        — Хочешь снова поговорить о целесообразности включения астрологии в наш учебный план?        — Грейнджер, ты можешь обойтись без умных словечек хотя бы пять минут?        — Я пробовала, мне не понравилось.        — Знаешь, я даже не удивлён.        — Так и к чему ты это сказал?       Наступила минута молчания. Он задумался. Стоит ли вообще продолжать что-то говорить? Не скажет ли он лишнего? Не будет ли он выглядеть глупо? Хотя то, что они которую ночь стоят на Астрономической башне вдвоём, уже глупо, не так ли?        — Этот знак зодиака, скажем так, посвятили Деметре — древнегреческой богине плодородия.        — И откуда же ты это знаешь?        — Я много читаю.        — А что же тогда насчёт близнецов?        — В честь сыновей Кастора и Полидевка, чьи родители основатели Рим.        — И для чего же ты мне всё это рассказал?        — Просто так. Чтобы ты знала. Ты же любишь пополнять свой багаж знаний.        — Это всё, конечно, очень интересно, Малфой, но будет ли иметь твоя издёвка смысл, когда я скажу, что есть ещё одна легенда про мой знак зодиака, о принцессе Парфенос из Карии. Её отец Стафил отличался грубым и жёстким характером. Однажды ночью в семейный дом ворвались свиньи и разнесли всё, что было в комнатах. Предвидя ярость отца, Парфенос с сестрой решили, что лучше сбежать, и вместе прыгнули в море. Бог Аполлон пощадил девушек, спас и превратил обеих в богинь, а позже поместил Парфенос среди других созвездий.       Гермиона улыбалась так же, как и на первом курсе: довольная собой, чуть вздёрнув нос. Малфой же, в свою очередь, смотрел в ответ взглядом хищника. Та самая кобра с герба факультета, застывшая во внимании перед броском на добычу.        — Глупейший поступок. Зачем прыгать в море, если можно было просто сбежать?       Даже отвернувшись от Грейнджер, Драко будто всем своим телом видел и чувствовал, что она лишь шире стала улыбаться. Конечно, его это выводило из себя. Лучше б он молчал. Зачем он вообще ей что-то начал говорить? Что он ожидал?        — Ты, кажется, говорила, что тебе не нравится астрология.        — Скорее, нравится чуть меньше остальных предметов. Всё же интереснее изучать общепризнанные науки.        — Это не так важно сейчас, Грейнджер. Откуда ты это знаешь?        — Помимо астрологии, это ещё и древнегреческая мифология. Её практически обязан знать каждый.        — Лучше помолчи, Грейнджер.       Но она только начала смеяться. Её реакции с каждым днём поражают его всё больше и больше. Всё идёт не по плану, игра не по правилам. Драко не контролирует ситуацию, и эта непривычность напрягает ещё больше. А она всё улыбается и улыбается.        — Что, Малфой, не получилось покрасоваться перьями и ты расстроился?        — Ты когда-нибудь видела, чтобы я расстраивался?       Мимолётный контакт взглядов, и время для них остановилось. Оба понимали, какой момент сразу же всплыл в голове у обоих, и тяжесть воспоминаний читалась в их глазах. Гермиона будто вновь видела те слезы не его лице и едва подрагивающие ресницы. Снова прокручивала в голове тот момент, когда осознала, что с ним происходит. И по его потемневшим глазам она понимала, что Драко не хочет слышать ответ на свой вопрос. Если тогда его голубые глаза казались хрупкими, как античный хрусталь, и за ними он выглядел таким беспомощным, как за первым льдом на озере, то сейчас они были подобны тем драгоценным камням, за которые любой ювелир готов отдать как минимум половину состояния.        — Просто сбежать от проблемы это позиция Слизерина.       Малфою понадобилась пара минут, чтобы понять, о чём она.        — А выбирать смерть, когда есть другой вариант решения проблемы — позиция Гриффиндора.        — Думаю, что если бы они не спрыгнули, то им бы не удалось сбежать. Скорее всего, их бы ждала более мучительная смерть.        — Смерть в любом случае наступит, Грейнджер. Другой вопрос, когда это случится.        — Но и как это случится, тоже немаловажно. Они выбрали менее страшную смерть. А что бы сделал ты?        — А у меня нет выбора, Грейнджер.       Гермиона подошла ближе и накрыла его ладонь своей, почувствовав, как он едва заметно сжимает в ответ её пальцы. Она понимала, что сейчас нет смысла говорить ему что-то или пытаться переубедить, поддержать, и боялась, что он снова потеряет контроль над собой и своими эмоциями. Она просто решила быть рядом хотя бы в эту минуту и держать его, как он и просил.        — Как ты думаешь, что будет дальше?       Малфой едва услышал её шёпот. Не было понятно, что конкретно она имеет ввиду. Он бы мог многое ответить. Представить всевозможные варианты развития событий, красочные картинки с изображением будущего, на одной из которых, может, даже была бы она. Но он просто не позволял себе подобные мысли. Ему было страшно, и он каждый день боялся, что утро не наступит.        — Я надеюсь, что это «дальше» хотя бы будет.       В какой-то мере Грейнджер понимала, о чём он. Война никогда не предвещает ничего хорошего. Вероятность проснуться каждый раз становится всё меньше. Конечно, она хотела, чтобы это «дальше» было только хорошим. Вот только в зависимости от того, сколько плохого вокруг, «хорошее» тоже может быть разным. Её задача — сделать всё, что в её силах, чтобы воплотить в жизнь самое лучшее из возможного. Но ей очень хотелось узнать, что считал «лучшим» Малфой. Чего он так боится и что его ждёт? Гермиона понимала, что это что-то очень сокровенное, самое дорогое для него и очень личное. Гермиона предполагала, что это связано с семьёй, но эта тема для него табу, жесточайший запрет. Спрятана в семейном сейфе и скована сотней цепей. Но в то же время проникает тысячей иголок в его тело. Приносит ему нестерпимую боль по неизвестной ей причине. И девушке казалось, что она слишком далека от той, с которой он готов поделиться своим уязвимым сердцем. Что он не хочет делиться с ней всеми теми осколками стекла, которые приходится проглатывать каждые сутки.       Но Грейнджер не знала, насколько сильно она ошибется. Драко хочет, безумно хочет, чтобы она взяла всю его боль в руки и сбросила с этой башни. Но он действительно не может. И ему тяжело от того, что она не знает, почему. Он боится того момента, когда она поймёт. И боится он не только за то, что может потерять её руки, спасающие от падения, но и за её жизнь.       Наступило молчание, и лишь деревья ласково успокаивали озеро шёпотом ветра.        — Почти соната.        — Что?        — Природа. Будто усталый оркестр аккомпанирует нам на ночь.        — Это способность гриффиндорцев или девушек?        — Что?        — Ну, слышать музыку в обычном ветре.        — Каждый, у кого есть сердце, может увидеть прекрасное в обыденном. Просто попробуй.       На какое-то время Малфой замолчал. «Просто попробуй». Он смаковал эту фразу в голове. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, которого мама учила чему-то хорошему. Он воспринял эту фразу будто с гордостью. Гермиона считает, что у него есть сердце, и верит, что он может это сделать.       Значит, он сделает это.       Ещё несколько минут они стояли в тишине. Грейнджер видела, что Малфой сосредоточен. Сначала его лицо было внимательным, но потом он нахмурился и начал перебирать пальцами по перилам. Он словно долго сомневался в чём-то и никак не мог принять решение.       А потом молча повернулся к ней и протянул руку.       Гермиона ничего не поняла. Впала в ступор и просто моргала глазами.        — Глаза высохнут, Грейнджер. Может всё-таки примешь моё приглашение?        — Что? Какое приглашение?        — Ещё немного, и не будет никакого. На танец, Гермиона.       Пока она пыталась переварить своё имя, произнесённое его губами, рука непроизвольно легла в его ладонь. Почему-то промелькнуло предположение, что его пальцы окажутся холодными, но её встретила тёплая и нежная кожа.       Малфой сделал первый шаг к ней и положил правую руку на талию девушки. Едва сжимая пальцы, он направил её к себе. Она словно в миг стала бумажной: ему не понадобилось прикладывать какие-то условия или что-то говорить — она сразу же поплыла навстречу. Маленькая ладонь нашла мужское плечо, едва ухватившись за него, как за надежду. Как за это мгновение.       Драко сделал один шаг вперёд, один — назад, и тихий, безмолвный вальс украсил эту башню. Гермиона двигалась осторожно и немного неуверенно, но её неожиданный партнёр вёл в танце, и она плыла, как перо по ветру.       Они молчали. Не говорили ни слова. Слышалось только редкое тяжёлое дыхание, словно они боялись спугнуть друг друга даже вдохом. Гермиона не смотрела на него, она просто боялась поднимать голову и смотреть в его глаза. Но Драко же, наоборот, не отводил от неё взгляда: он смотрел на её волосы, её плечи, её шею, и будто ждал, когда она уже осмелится увидеть всё то, что он не может сказать, в глубине его души.       Шаг.       Он слышал запах её волос, и каждый миллиметр, от кончика его носа до её макушки, становился самым желанным.       Шаг.       Она чувствовала его ладонь на талии, чувствовала, как пальцы проходятся по спине и в то же время надёжно удерживают рядом.       Шаг.       Он ощущал её дыхание грудью и невольно улыбался, как дурак.       Шаг.       Её движения, её мысли и чувства — всё сейчас в его власти.       Шаг.       Он понимал, что сейчас они близки друг к другу как никогда.       Скорость танца постепенно уменьшалась, дыхание успокаивалось, а мысли улетучивались. Гермиона преодолела последние сантиметры, разделяющие их, и приникла головой к его груди. Их руки нашли свои места на талиях, и так, в обнимку, они стояли, едва покачиваясь, наверное, целую вечность.       Она так и не подняла на него взгляд. Наверное, её глаза даже были закрыты всё это время. Она чувствовала, что это — прощальный танец. Что небольшая книга с названием «Ночи на Астрономической башне» близится к своей развязке. И она пыталась прочувствовать и запомнить каждую секунду, каждый сантиметр, каждый звук и запах.       И он тоже всё это чувствовал. И поэтому не отрывал её взгляда. Словно он отвернётся, и она тут же убежит из его крепкой хватки. Всего мгновение, и птица вылетит из клетки.       Такие разные, вдвоём они оберегали что-то очень хрупкое между ними. Одно на двоих, удивительным образом склеенное из стекла и слез, из зелёного и красного, из «Шоколадных лягушек» и «Пёстрых пчёлок».       Никакой музыки не было. Они танцевали в тишине, но ни один не заметил этого — мысли в их голове звучали громче любого оркестра, и рядом друг с другом они превращались в такую превосходную сонату, которая была бы не под силу величайшим композиторам.       Их танец не был профессиональным, не был идеальным, не был утончённым. Но это был лучший танец в их жизни. Лучшим, потому что именно в этот момент они соприкоснулись не только телами, но и душами. Лучшим, потому что именно в этот момент они не отрекались от своих чувств. Лучшим, потому что именно в этот момент конец света всё-таки настал.       Два языка пламени сплелись под лунным светом, и их танец не был порханьем птиц, он колыхался от дуновений ветра, запинался, но ровно плыл.       Он был лучшим, потому что оба запомнили его навсегда.

***

      Учебный день проплыл мимо. Всё было как прежде. Конечно, смотря как воспринимать это «прежде». Гарри был напряжён, его мысли полностью занимала война, ночные кошмары, ужасные воспоминания. Хоть он и пытался держаться изо всех сил. Рон пытался проводить каждую свободную минуту с друзьями, но новоиспечённая избранница всё так же занимала большую часть его времени. Джинни с ног до головы была погружена в личную жизнь, едва успевая находить время на осмысление своих чувств, не говоря об общении с другими.       Гермиона же старалась вести себя так, как её привыкли видеть окружающие. Прилежная ученица, отвечающая на каждый вопрос преподавателя и готовящая домашние задания на всех друзей. Конечно, она не забывала об учёбе и по-прежнему считала, что это очень важно для неё. Только теперь мысли об учебниках вытесняли другие, новые и совершенно непонятные мысли. Мысли о нём.       Малфой удивил её вчера. Она никак не ожидала, что он не только воспримет её слова всерьёз, но и попробует ей это доказать. И доказать не привычным для него способом — язвительными словами и громкими спорами, а танцем. Грейнджер редко танцевала. И, наверное, никогда — вот так.       Драко, как настоящий мужчина и джентльмен, сделал первый шаг. Уверенно, но в то же время осторожно приблизил её к себе. Держал в руках так крепко, чтобы она не ушла, и проходился пальцами по спине так, чтобы уходить она и не захотела. Его запах, наверное, уже поселился в лёгких, а голова как на зло представляла его грудь вместо подушки. Ей хотелось заснуть и видеть прекрасные сны, не просыпаясь и не возвращаясь к кошмарам, ожидающим её наяву.       Гермиона не знала, что делать, и даже не понимала, что происходит. Но он так умело и настойчиво вёл её в танце, что ей не нужно было и думать ни о чём. Он не учил её, не заставлял и не играл, как с марионеткой — он понял, что она доверяет ему, и доказал, что он может взять всё в свои руки. Наконец-то спустя долгое время она смогла почувствовать себя маленькой и хрупкой девочкой, которой не нужно нести на своих плечах груз войны и переживаний за близких ей друзей.       Вчера они впервые ушли с башни вдвоём. В тот момент это казалось правильным, и совершенно неправильным — расходиться по разным сторонам.       Это било её больную фантазию, возвращая к реальности. Они на разных берегах. Они не должны этого делать. Всё, что сейчас происходит между ними — почти преступление. Словно убегают с фронта, чтобы увидеться, может, в последний раз. Эти встречи украдкой происходят будто вне всего остального, что происходит в мире.       Слишком сложная задача: невозможно выбрать один из двух корней уравнения. Не возникало вопроса, какой поступок был бы правильнее — ответ слишком очевиден. Перед ней стоял другой вопрос: «Хочет ли она, чтобы это заканчивалось?». Сделать выбор было невозможно, и она металась между картинками с ним, которые так навязчиво подкидывал мозг, и разумом. И, чёрт, как ей хотелось хоть раз в жизни поддаться эмоциям и не думать больше ни о чём.

***

      Часы уже давно показывали за полночь, и Гермиона уже стояла у двери, готовая выйти на дорогу к эшафоту. В спальне слышалось тихое сонное посапывание, и скрип двери осторожно вторил ему, когда в гостиную выходила девушка, решившая, что смогла сделать выбор.       Лунный свет едва пробирался сквозь занавешенные снежным вихрем окна, в комнате слышался лишь треск углей в камине. Весь замок спал, и Гермиона почти беззвучно кралась к выходу из башни, словно даже мебель могла её увидеть.        — Куда-то идёшь?       Мужской шёпот откуда-то слева заставил перестать дышать. Сердце забилось чаще, и она замерла на месте.       Её поймали.        — Я не хочу переставать думать, что мы друзья, Гермиона.       Это был Гарри. Он сидел на диване один и ждал её. Страх мигом сменился стыдом. Она понимала, что сейчас придётся врать другу, и оттягивала разговор «испуганным» молчанием. Однако игнорирование могло только усугубить её и без того шаткое положение        — Ты напугал меня, Гарри.        — Я не хотел. Скажи мне, что происходит?        — Мы уже разговаривали об этом.        — Я переживаю за тебя.        — Гарри, правда, всё хорошо…        — Я не слепой, Гермиона.        — Но это правда. Поверь мне, пожалуйста…        — Если всё хорошо и ты говоришь мне правду, тогда не будешь против, что сегодня я пойду с тобой?       Чёрт.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Мысли одновременно пропали и заметались в разные стороны. Как же хорошо, что Гермиона всегда отличалась сообразительностью.        — Я буду только рада.        — Супер, тогда пошли. Ты не слишком легко оделась? На улице холодно.       Гарри встал, и тут Гермиона заметила, что всё это время он уже сидел одетый и готовый к прогулке. Но она то готовилась к ночным разговорам на башне, а не дружеской прогулке под луной. Бежать обратно в комнату и искать тёплые вещи уже поздно, он явно обо всём догадается, поэтому придётся мёрзнуть под снегом в свитере факультета и надеяться, что ночь будет теплее обычного.

***

       — Ты гуляешь здесь каждую ночь?        — Чаще всего, да. Иногда я могу задуматься и пойти по другому маршруту, но в конце концов ноги всё равно сами приводят меня сюда.       Гермиона почти не соврала. Она не задумывалась, куда поведёт Гарри этой ночью. Выйдя за двери гостиной, она приложила все усилия, чтобы не пойти по привычному лабиринту коридоров до Астрономической башни и одновременно с этим не попасться Филчу. И нескончаемые повороты и лестничные пролёты привели их сюда — во внутренний двор. То самое место, где около недели назад они же играли в снежки. Где когда-то давно они провожали гостей из Дурмстранга и Шармбатона. Где они собирались каждый год после окончания учёбы.       Они сидели на выступе арки, скрывающей их от глаз Филча. И Малфоя в том числе. Гермиона не хотела, чтобы он их видел. Чтобы он снова воспринял всё по-своему и начал задавать вопросы. Или ещё хуже, не задавать, убедившись в её «лжи».        — Ты стала меньше со мной разговаривать.        — Что ты имеешь ввиду?        — В школе, в гостиной, даже сейчас, по пути.        — Сейчас мы своими разговорами могли привлечь Филча.        — Допустим. Но я уже не помню, чтобы ты говорила со мной о чём-то кроме меня и учёбы.        — Хочешь поговорить со мной обо… мне?        — Раньше мы всегда делились мыслями друг с другом.        — Я не хочу напрягать тебя лишний раз подобными мыслями.        — Что значит «подобными»?        — Личными. Глупыми. Девчачьими, — она попыталась улыбнуться на последнем слове, но получилось это слишком устало.        — Знаешь, Гермиона… Мне начинает казаться, что это никак не связано с Роном.       Девушка тяжело вздохнула. Она очень хотела бы соврать, придумать какую-то правдоподобную историю, убедить его, что он ошибается. Но наивные и доверчивые, и в то же время серьёзные и требовательные зелёные глаза напротив не давали ей ни малейшего шанса.        — Понимаешь, по началу всё действительно было из-за Рона. Я чувствовала себя… растоптанной у всех на глазах. А потом… Я стала успокаивать эмоции и начала осознавать ситуацию. Новые задания, старые мысли, люди, которым нужна моя поддержка и которым я хочу помочь, — она почти не врала и оправдывала себя этим. Пыталась убедить, что от «полу-правды» ей стало немного легче.        — И приближающийся конец. Меня бросает в дрожь, словно я телом чувствую надвигающуюся волну. Страх неизвестности. Что нас ждёт впереди и с чем придётся бороться?.. Ты понимаешь меня?       Гермиона смотрела на друга с надеждой, в поисках понимания и поддержки. Она говорила о своих истинных чувствах и надеялась, что Гарри поверит её словам.       Глаза друга были на мокром месте, и он притянул её к себе, чтобы прижать к груди и обнять. В излюбленном жесте он положил подбородок ей на плечо и прошептал хриплым голосом:        — Да. Понимаю.

***

      Она не пришла.       Драко ждал её несколько часов и ушёл только тогда, когда уже начали закрываться глаза от усталости. Он боялся, что это и есть конец. Что больше он Гермиону здесь не увидит. Но он не ожидал, что она уйдёт вот так. Молча, ничего не сказав. Так по-слизерински. Неужели она решила уйти его способом?       На завтраке её тоже не было. Это уже стало традицией — проверять, видит ли она, что он ест. Но сегодня она не пришла. И где-то в груди заныло неприятное чувство. Малфой старался игнорировать переживания и страх, что с ней что-то случилось.       А потом к нему прилетела сова. И вместе с ворохом ничем неинтересных ему газет на стол упал непримечательный конверт. Пока однокурсники были увлечены почтой, Драко непринуждённо, но аккуратно раскрыл его. Он не подавал вид, что это может быть что-то важное для него, но и старался достать записку так, чтобы никто не заметил ни буквы, ни единой запятой. Ему казалось, что вместе с неприятным тошнотворным чувством начали трястись руки, но глаза успокоили, что ничего его не выдаёт.       «Прости, я не смогла прийти вчера. И сегодня не смогу. Я заболела и хочу отлежаться, чтобы набраться сил».       На бледном лице между бровей залегли морщины. Почему она заболела? Что произошло? И являются ли эти слова правдой? Если нет, то зачем она писала ему? Всё-таки не смогла уйти по-английски? Есть ли тогда смысл врать? Могла ли вообще гриффиндорская заучка соврать?       Пока Драко пытался разобраться с мыслями, взгляд непроизвольно вернулся к столу напротив, где между Поттером и Уизли сегодня не маячили каштановые кудри.        — Любовные записки?       Голос справа был высоким и в целом приятным, но в этом учебном году с каждым днём становился всё невыносимее. Жизнерадостная Пэнси со всеми своими шутками, улыбками, смехом только подливала масло в огонь того мрака, который разрастался с каждым днём внутри, распространяясь до кончиков пальцев и питаясь его последними силами. Заметная отстранённость Драко её напрягала, и он чувствовал это каждой клеткой. Паркинсон вовсю старалась вернуть его внимание, ей всегда льстило быть его подругой, быть по правую руку. И даже тогда ей было этого мало. Поэтому сейчас все её взгляды, прикосновения, слова раздражали, посылая волны ярости. Ему, а в большей степени, наверное, ей, повезло, что он хороший окклюмент и может закрыться хотя бы от части своих мыслей и эмоций.        — Какая-то очередная чушь.        — Судя по твоему взгляду, я даже знаю от кого.        — И что же тебе сказал мой взгляд?        — Что ты высматриваешь кого-то за столом совершенно другого факультета, — Пэнси растягивала слова, явно давая понять, что уверена в своих словах и могла бы сказать более точно. Это была услуга с её стороны, чтобы никто из слизеринцев не догадался. Она делала ему одолжение. Настоящая змея. Даже сказать, сука. Шляпа явно не ошиблась на первом курсе.        — Мой взгляд говорит лишь о том, что я думаю, и мне всё равно, куда он направлен в этот момент. Или тебе это не знакомо, а, Паркинсон?        — И о чём же ты «думаешь»? — язвительное передразнивание выражало нескрываемое раздражение, но на оскорбление она отвечать не стала. Привыкла за этот год.        — О том, что вы, девчонки, постоянно вытворяете какую-то херню, — он поднял в воздух записку, делая вид, что говорит о ней, и показательно её сжёг.        — Ты ещё даже не знаешь, Малфой, на что мы действительно способны.       Разговор был закончен, и Пэнси, забрав вещи, вышла из Большого Зала. Из её уст это звучало как угроза, но Драко никогда не воспринимал их всерьёз. А сейчас он занервничал. Теперь ему есть, за кого переживать. Хотел бы он того или нет.

***

      Сегодня Гермиона осталась в спальне. Выходить на улицу в такой лёгкой одежде вчера было опрометчивым решением, но она не могла показать Гарри, что была не готова к прогулке. Она не хотела, чтобы друг узнал о скелете по имени «Драко», который живёт в её шкафу, и нужно быть осторожнее. Хоть и последнее время ей начало казаться, что правда всё же вырвется наружу, пока она не хотела раскрывать карты своими же руками. Но тайное всегда становится явным, не так ли?       Когда утром Гермиона сказала друзьям, что неважно себя чувствует и не пойдёт на занятия, Гарри заставил подругу пойти к мадам Помфри и, решив самостоятельно проводить её, долго извинялся по дороге. Она не хотела, чтобы друг в очередной раз считал себя виноватым, и пыталась убедить его, что симптомы болезни появились уже давно, просто до этого момента боль была терпимой.       Конечно, Грейнджер пришлось выслушать недовольства друга, что переживания и тяжёлые мысли — это не повод забывать о здоровье, и ей в очередной раз стало стыдно, что всё опять легло на его плечи. Она пообещала, что впредь будет теплее одеваться, и попросила его не волноваться о ней, надеясь, что уже скоро он переключит на что-то своё внимание и забудет об этом.       Мадам Помфри не стала спрашивать ничего лишнего. Впрочем, Гермиона и не успела бы ничего сказать: не терпя возражений, её сразу же напоили кучей зелий с различным составом и действием и уложили спать на несколько часов. Признаться честно, она даже не расстроилась. Спать по несколько часов в сутки всё-таки оказалось сложновато для её организма, поэтому лишний отдых сразу же затуманил её разум.       Вечером Грейнджер уже чувствовала себя лучше и, убедив целительницу, что с ней всё в порядке, поторопилась вернуться в гостиную. Лишь оказавшись в холодном лабиринте тёмных стен, она позволила себе подумать о Драко. Она не пришла к нему. Что он подумал? Переживал ли, разозлился ли? Вдруг он решил, что она решила сбежать? Что-то необъяснимое подтолкнуло её написать оправдательное письмо. Почему-то ей хотелось, чтобы он знал. Не понимая, почему, ей хотелось объясниться. Но утром в своих действиях она обвиняла повышенную температуру.       Коридоры были пусты. Студенты не спешили покидать ужин, и Гермиона радовалась, что хотя бы немного сможет побыть наедине с собой. Но разве за шесть лет в Хогвартсе что-то шло по её плану?        — Не торопись, Грейнджер, — услышала она сзади и резко обернулась.        — Что тебе нужно, Паркинсон?        — Оу, совершенно ничего. Просто хотела поболтать со своей однокурсницей. Узнать, где же ты была сегодня, — притворно дружелюбный голос не предвещал ничего хорошего.        — Ох, знаешь, я была в Больничном крыле, как раз освободила тебе койку, которую ты скоро займёшь, если не отстанешь от меня.       На самом деле, язвительные оскорбления была прерогативой Гарри и Рона, но встретив Пэнси в тот момент, когда она думала о Драко, Гермиона не сдержалась. Она и подумать то не успела, прежде чем сказать. Видимо, общение с Малфоем даёт о себе знать.        — Надо же, Грейнджер решила мне угрожать. Может, и мне начнёшь слать письма?       Нет.        — Не знаю, чего ты объелась, Паркинсон, но я совершенно не понимаю о чём ты.        — Думаю, прекрасно понимаешь, грязнокровка. Отвали от Драко, — на последних словах приторный голос быстро сменился на рычание.       Не может быть.        — Какие-то письма, Малфой. Кажется, тебе действительно нужно к мадам Помфри.        — Заткнись, Грейнджер. Я повторяю последний раз: отвали от него, иначе тебе явно не поздоровится, — тоненькие пальцы сжали древко палочки, давая понять, что она не шутит.       Он не мог.        — Действительно думаешь, что мне сдался этот папенькин сынок? У меня, в отличии от некоторых есть гордость и мозги, чтобы не бегать за кем-то просто потому, что у них есть деньги, — пальцы в аналогичном жесте обвили прохладное дерево.        — Даже не удивлена, что ты так яростно оправдываешься, ведь стоит всего лишь представить, что если весь Хогвартс узнает о твоей любви к «школьному врагу», то наблюдать за твоими слезами станет гораздо веселее.       Крах.        — А ты теперь ревнуешь своего возлюбленного к каждой встречной? Надо предупредить профессора Макгонагалл, что все девушки в Хогвартсе в опасности.        — Можешь отрицать сколько угодно, Грейнджер, я всё равно знаю правду.       Падение.        — Можешь думать, что хочешь, Паркинсон, я уже всё сказала, — этот спор становился бессмысленным, и Гермиона развернулась обратно, надеясь поскорее покинуть этот цирк.        — Признаюсь, мне даже не жаль, что ты меня не поняла. Я предупреждала.       Конец.        — Редукто!       Это было так по-слизерински — нападение со спины. Гермиона увернулась, и справа посыпались осколки дерева и кирпичей, одному из которых удалось прочертить на её скуле кровавую линию.        — Экспеллиармус!       Паркинсон так же ловко увернулась, но не думала останавливаться.        — Петрификус Тоталус!        — Протего!        — Экспеллиармус!       Палочка за секунду вылетела из рук Паркинсон, которая явно не ожидала нападения сзади. Это сделала не Гермиона. Она не успела и договорить заклинание, как услышала громкий мужской голос из-за поворота. И владелец этого голоса был очень зол.        — Какого чёрта, Малфой?!       Пэнси едва не тряслась от бешенства, а глаза от недоверия и удивления округлились и стали наполняться слезами.        — У меня к тебе тот же вопрос. Что здесь происходит?        — Пожалуй, мы тоже хотим это узнать, молодые люди.       Вместе с умиротворённым, но в то же время строгим голосом из темноты коридоров выплыл директор. За ним, едва различимый на фоне стен, шёл профессор Снейп.       Всё происходящее напоминало Гермионе младшие курсы: стычки в коридорах, внезапно появившиеся преподаватели и предстоящие объяснения. Она не знает, что сказать. Последние минуты были как в тумане. Сначала разъярённая Пэнси, напавшая на неё с обвинениями. Грейнджер не могла поверить, что она всё знает. Могла ли та просто шутить? Вряд ли бы тогда она стала пускать в ход палочку. Неужели ей сказал Малфой? Но зачем? Может, он посчитал, что все слова в записке — ложь? И тогда… Что? Разозлился? Решил отомстить и высмеять Гермиону? Расстроился?.. Может, он вовсе не стал читать? Или не понял от кого это? Или записку украла Пэнси? Но как тогда она поняла?       Вопросов было слишком много, а вот ответов не было. И Гермиона не знала, как ей относиться к произошедшему. И как относиться к Малфою. Ведь, в конце концов, он защитил её от своей подружки. Вот только мотив этого действия тоже остаётся неясен. Тем не менее сейчас он стоял рядом с Паркинсон и ни на секунду не отрывал взгляд от профессора Снейпа.        — Мистер Малфой, потрудитесь объяснить мне, что вы здесь делаете, — казалось, голос профессора зельеварения звучал ещё холоднее, чем на занятиях. Создавалось ощущение, что он говорит, не размыкая челюсть. Но что было более удивительно и пугающе, так это его взгляд. Снейп, казалось, смотрел в самую суть слизеринца, не моргая. Что поражало ещё больше, это абсолютно идентичный взгляд Драко. Будто они здесь вдвоём, будто только они знают всю правду. Невербальные нападения друг на друга, ещё одна дуэль, видимая лишь им. И Гермиона от кончиков пальцев до сердца ощущала это напряжение. Это не было похоже на обычный разговор декана со студентом. Здесь что-то не так.        — Я думаю вы прекрасно видели, что я пришёл сюда ровно перед Вами, профессор. Я понятия не имею, что здесь происходит, — он явно нервничал, и его голос дрожал, но это не мешало наполнить слова злобой и ядом. Малфой спорил с профессором на равных и словно пытался ему что-то доказать. Что-то большее, чем просто нахождение здесь.        — Вы хотите сказать, что это не ваш «Экспеллиармус» мы слышали с директором? И две палочки в вашей руке тоже оказались совершенно случайно?        — Это единственное, что я успел сделать.        — Думаю, мистер Малфой говорит правду, Северус, хотелось бы Вам этого или нет, — директор заговорил ещё до того, как Снейп успел ответить Драко. И его голос, одновременно спокойный и не требующий возражений, вновь таил в себе что-то, известное лишь ему и профессору. Гермиона будто проникла на собрание тайного общества и не понимала, о чём идёт речь. Понимала лишь одно — о чём-то, что не предвещает ничего хорошего, — Мисс Грейнджер, будьте добры, объясните мне, что здесь произошло.        — Я всего лишь возвращалась из Больничного крыла в башню, когда…        — Встретила меня и набросилась с заклинаниями без объяснений! — где-то справа затараторила Паркинсон, натягивая на себя маску жертвы и пытаясь пустить слёзы для правдоподобности.        — Что?! Это не так! Это Паркинсон подошла ко мне с какими-то нелепыми обвинениями, и я уже собиралась уйти, когда услышала сзади заклинание и попала под осколки разрушенной стены. Я всего лишь пыталась защитить себя! А потом появился Малфой и… — их взгляды на секунду встретились и Гермиона задумалась, стоит ли ей продолжать фразу. Она не смогла разгадать мысли Драко, но почему-то считала, что она может его защитить. Должна защитить. И должна сказать правду.        — Что, мисс Грейнджер? — директор не давил на неё, а его взгляд полностью отражал доверие её словам. Но глаза Снейпа, напротив, наполнились интересом после услышанной фамилии.        — Помог мне.        — Да неужели?       Фраза, пропитанная сарказмом, была обращена к ней, вот только смотрел профессор на Малфоя, подняв брови и демонстрируя сомнение в правдивости её слов.        — Думаю, мы разберёмся с этим, Северус. Можешь возвращаться в кабинет, я скоро присоединюсь к тебе.        — Как скажете, директор.       В его голосе, как всегда, не было ни капли повиновения. Бросив красноречивый взгляд на Малфоя, Снейп растворился в темноте коридоров.        — А вас я попрошу следовать за мной, — и, даже не убедившись, что студенты услышали его, Дамблдор направился к своему кабинету.

***

      До самой статуи грифона все четверо шли молча. Гермиона видела, как Паркинсон пыталась заговорить с Малфоем, но тот одарил её таким взглядом, что та сразу замолчала и больше не пыталась вымолвить ни слова. Гермиона шла последней: во-первых, из-за того, что она, наверное, как и Малфой, не хотела идти рядом по множеству причин, во-вторых, она снова погрузилась в мысли, из-за чего шла медленнее обычного.       Кроме мыслей об этом самом «множестве причин», включающем всевозможные варианты от нежелания разговаривать при других людях до обиды за её отсутствие прошлой ночью, в её голове большими буквами мелькал вопрос, почему Дамблдор решил повести их в кабинет, а не разобрался на месте. Связано ли это со странным диалогом Снейпа и Малфоя? Или, может, он не поверил её словам? Она не понимала, но спорить с директором было бессмысленно.        — Проходите, ребята, садитесь.       Малфой сел первый посередине, будто это место было заготовлено специально для него, и развалился, как на троне. По правую руку от него расположилась Паркинсон. То, что Пэнси — его правая рука, и выглядит, и звучит смешно. Соответственно, заняв крайнее место слева, Гермиона оказалась на самом близком расстоянии от Драко за последние несколько суток и не удержалась от взгляда на него. Он выглядел так, словно пришёл не объясняться перед директором, а выпить с ним чай и поговорить о погоде. Но его выдавали пальцы, сжимающие подлокотники, и напряжённая челюсть. Волосы выбились из причёски и падали на лоб, и она думала, как это могло произойти. Он был на тренировке? Переживал из-за чего-то и запускал руки в волосы? Куда-то бежал?.. Глядя на него, она чувствовала себя ещё более виноватой, и, задержав глаза на его лице чуть дольше положенного, опустила их вниз.        — Вас всех наверняка интересует, почему вы здесь, — Дамблдор, как всегда, объяснял неторопливо, но отвечать ему никто не и спешил, — На самом деле могу сказать, что произошедшее стоит лишь снятия баллов с ваших факультетов и выговора.        — Значит, мы можем идти?        — Не так быстро, мистер Малфой. Я бы не удостоил эту ситуацию вниманием, если бы не недавно произошедшие события. Нападение на Кэти Белл повергло в страх многих студентов. Мы с преподавателями вынуждены быть осторожнее и внимательнее к тому, что происходит в стенах замка. Особенно, если это происходит среди враждующих факультетов.        — Вы считаете, что кто-то из нас причастен к этому?       Драко выглядел так же, как и до начала разговора, но его голос… Гермионе, конечно, могло показаться, но она слышала, как он едва дрогнул. Безусловно, он мог просто нервничать или злиться из-за всего происходящего вокруг, но побелевшие костяшки пальцев, которые всё сильнее сжимали лакированное дерево, буквально кричали, что это не так.        — Я этого не говорил, молодой человек.        — Тогда я не вижу смысла держать нас здесь, — Малфой уже хотел подняться с места, будто хотел быстрее сбежать отсюда.        — Вас никто не собирается здесь держать, — голос Дамблдора даже при таком поведении студента оставался ровным, — Я всего лишь хочу понять, что произошло на самом деле и в чём была суть конфликта. Но так как слова девушек разошлись, я буду вынужден проверять это собственными методами.        — Но как именно, профессор?       Гермиона даже сама удивилась, что её голос звучал выше обычного. Она не переживала из-за слов Дамблдора, ведь была уверена в своей правоте. А вот нахождение в одной комнате с двумя слизеринцами, одним из которых был Малфой, заметно ощущалось её побитыми нервами.        — К сожалению, я пропустил момент, с которого всё началось, поэтому не могу самостоятельно оценить причину конфликта и виновных. Но так же не могу и доверять студентам на слово в условиях сложившейся обстановки. Я надеюсь, вы понимаете меня, мисс Грейнджер.        — Да, директор.        — Вы не ответили на её вопрос.       Малфой раздражён, но он… Заступился за неё? Наверное, слишком громко сказано.        — Иногда, чтобы прийти к истине и сделать верный выбор, нужно немного подождать и подумать.       Стандартный ответ для Дамблдора, но нестандартная реакция Малфой. Зная его шесть лет, Гермиона ждала усмешки, колкостей, закатывания глаз, но он… поджал губы и словно побледнел. Всё-таки у директора всегда были свои способы воздействовать на людей и их слабые места, но что так поразило и даже напугало его?        — Использование «Сыворотки правды» на студентах запрещено, но, думаю, вы можете сами помочь мне, показав, что же на самом деле у вас в голове.       Директор многозначительно перевёл взгляд в угол и, обернувшись, троица увидела Омут памяти. Однако встаёт вполне логичный вопрос…        — Но, директор, разве воспоминаний одного из нас будет недостаточно, чтобы всё увидеть? Просто я могла бы…        — О, нет, мисс Грейнджер. Каждая история таит в себе клубок тонкостей, и, боюсь, мне придётся его распутать, чтобы увидеть всю картину.       Директор поднялся с места и подошёл к чаше с перламутровой жидкостью голубоватого цвета. Гермиона единственная из всех прошла за ним.        — Мисс Паркинсон, сочтите за честь быть первой.        — Почему я?! Я вообще здесь не при чём, Грейнджер сама на меня напала!        — Значит, Вам нечего скрывать, мисс. Прошу, — Дамблдор пригласительным жестом указал на Омут, и Пэнси, скорчив самое недовольное лицо, элегантно встала с места и, виляя задницей, прошла мимо Малфоя. Встав между директором и однокурсницей, она гордо задрала нос, будто сама верила в собственную ложь, и сложила пальцы на крае чаши. Одним взмахом палочки Дамблдор протянул тонкую серебряную нить от виска слизеринки и бросил в перламутровую жидкость.        — Мистер Малфой, разве Вы не хотите посмотреть на приключения своей подруги?       Гермиона обернулась и на секунду встретилась с ним взглядом. Может, не только в её голове промелькнула мысль, что Дамблдор говорил о ней? А может, ей просто хотелось так думать. В любом случае, директор явно имел ввиду Паркинсон, ведь именно её воспоминание сейчас ждёт, когда его, наконец, просмотрят, а Малфой сразу же перевёл взгляд на слизеринку, которая, впрочем, даже не оборачивалась на него. Её плечи были напряжены, но Гермиона не могла определить конкретную причину. Возможно, Пэнси понимала, что Драко посмотрит не на неё, и боялась, что все догадки о том, что происходит между школьными врагами, всё же подтвердятся. Или всё было намного проще, и она просто не хотела, чтобы все убедились в её лжи.        — Я был там, зачем мне на это смотреть?        — Разве Вы не говорили, что пришли позже?       Малфой нахмурил брови, осознав, что именно сказал. Видимо, избежать участия в этом сумасшествии у него не получится        — Я пришёл позже, но…        — Тогда, будьте добры, присоединитесь к нам. Уверен, умение пользоваться Омутом Памяти может ещё не раз сыграть Вам на руку. Считайте, что это образовательный процесс.       Максимально лениво, насколько это только возможно, словно он делает им одолжение, Драко подошёл и встал по левую руку от Гермионы. Теперь он был ещё ближе, и она услышала едва заметный аромат мяты. Их плечи соприкасались, когда все четверо, как по приказу, склонились над чашей и окунулись в картины прошлого Пэнси.       Оказавшись в Большом Зале, Гермиона сначала не поняла, почему всё началось именно отсюда. А потом увидела Драко, сидевшего рядом за столом. Разглядывая его профиль, она задумалась, каково быть на месте Паркинсон: видеть его не только ночью на холодной башне, сидеть рядом с ним, разговаривать, не боясь, что кто-то увидит и что-то подумает. Хотела бы она так же?       Пока размышления заполняли её голову, Драко уже достал записку из конверта. Она видела, как аккуратно он это делал, но, воспользовавшись тем, что он отвлёкся, Пэнси всё же разглядела слова, которые Гермиона выписывала утром ослабшей от температуры рукой. Она слышала весь диалог и выдохнула, когда поняла, что Малфой ничего не рассказывал. Подсознательно она всё же была уверена, что он не делал этого, но также понимала, что у него нет причин молчать. Однако… Слизеринка прочла содержимое записки, проследила за его взглядом, но как она поняла, что это именно она?..       Всё оказалось намного проще, чем Грейнджер могла подумать: Пэнси всего лишь после занятий подошла к Больничному крылу и уместилась в нише коридора. Казалось бы, студентка Слизерина могла придумать что-то более хитрое, но такой незатейливый способ был вполне в её духе. Увидев Гермиону, она просто пошла за ней. Всё, что было дальше, уже не было необходимости слушать — она вновь проживала события, произошедшие менее часа назад, но уже наблюдая за собой со стороны. Всё казалось серым, незначительным, и она уже хотела погрузиться в ставший привычным анализ увиденного, как что-то яркое вернуло её из мыслей. Впрочем, то, что привлекло её внимание тоже было серым, но подействовало на неё как Петрификус Тоталус. Его глаза. Взгляд Драко был направлен на неё, и нём читалось беспокойство, переживание и… страх. Страх за неё. Он немедля выбил палочку из рук Паркинсон. Он злился на неё. Гермиона не помнит ни одного случая, чтобы он так смотрел на Пэнси. Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы не появились преподаватели, но это определённо было бы что-то плохое. И, признаться честно, Гермиона хотела бы это узнать…       Вернувшись в реальность, Малфой впал в ступор. Видеть себя со стороны было… странно. Непривычно. Задумывался ли он когда-то, как выглядит в глазах других? Конечно, он всегда следил, чтобы его внешний вид соответствовал статусу: дорогой костюм, идеальная осанка, уверенная походка. Но только что он увидел свой взгляд. Взгляд на неё. Точнее на место, где она должна была быть — за столом Гриффиндора. Неудивительно, что Пэнси удалось прочесть записку: думая о Гермионе, он напрочь забыл о всех мерах безопасности. Правду говоря, Драко забыл о них в самую первую ночь, когда она поднялась на башню и увидела его. И больше не вспоминал о них, когда решил начать с ней диалог, проявить слабость, показать слёзы. Притянуть к себе и податься ей навстречу, пойти на поводу у своих непонятно откуда взявшихся чувств. Это было ошибкой. С самого начала это было нарушение правил, выстроенных им же с детства.       Драко старался не выдать себя тяжёлым дыханием и практически не двигался. Заставлял себя не смотреть на неё. Он задумался, видела ли Гермиона его взгляд. Конечно, она его видела, она никогда не была глупой и невнимательной. Она не могла не заметить. Но пыталась ли она его разгадать? Понять, что было в его голове в тот момент?       Ох, Малфой, если бы ты только знал, как она старалась об этом не думать.       Гермиону удивила его реакция: он так пытался сделать всё незаметно, а потом просто уставился на пустующее место между Гарри и Роном. На его лице невозможно было прочесть ни единой эмоции, и все те вопросы, которые она задавала самой себе, покинув Больничное крыло, вернулись в её голову. Однако к ним добавился ещё один: как часто он смотрел вот так на неё в Большом зале? Неужели так же, как и она на него.       Если не ещё чаще, Грейнджер.       Признаться, Драко на время забыл о присутствии Пэнси. Осмелившись поднять голову, он взглянул на подругу. Слизеринка стояла всё так же гордо задрав нос. Но, когда она повернулась к нему, он заметил, что её глаза были наполнены разочарованием и… поражением. Вновь пережив прошедший день, она только больше убедилась, что её догадки оказались правдой. Оказалось, это слишком сложно — видеть, как взгляд, о котором ты мечтала, был подарен другой. В этом Гермиона могла её понять: поцелуй Рона и Лаванды был для неё как извержение вулкана, от которого она не успела спастись. Но она не нападала на избранницу друга, и даже если бы та оказалась слизеринкой, Гермиона бы стала разбираться только с Роном. Это и отличало их с Пэнси: Грейнджер в первую очередь думала о друге, а Пэнси — о себе. Всё же эгоизм — это яркая черта характера слизеринцев. Некстати вспомнилась фраза Малфоя: «Я бы не хотел делить тебя с остальными. Ни с кем».       Но Гермиона смотрела на Паркинсон лишь пару секунд, Малфой даже не заметил этого. Сейчас он стоял как между двух огней: отчаявшийся взгляд Паркинсон и заинтересованный взгляд Грейнджер. Он избегал пересечения с последним и старался не поворачиваться ни на градус вправо. А прямо перед ним были чёрные глаза, хозяйку которых он, не произнося и слова, пытался убедить, что она ошибается. В какой-то момент справа он услышал разочарованный вдох и краем глаза заметил, что Гермиона повернулась к Дамблдору. Наблюдая за ней, Пэнси грустно усмехнулась и тоже отвернулась от Драко. Он ощутил себя брошенным. Одиноким. Снова. Неужели он потеряет обеих из-за грёбанного поручения Тёмного Лорда? Ответ на этот вопрос он знал изначально. Вот только если потеря Грейнджер была ясна сразу, то от Пэнси он отвернулся сам.        — Что ж, думаю, мы не увидим ничего нового, если посмотрим ваши воспоминания, мисс Грейнджер, — Гермиона молча кивнула и немного расслабилась, — Мистер Малфой?        — А это обязательно? По-моему, и так понятно, что я здесь не при чём.        — Однако я бы всё же попросил Вас.       Закатив глаза, Драко всё же сдался и стал молча наблюдать за движениями палочки директора. Гермиона всё ещё чувствовала его плечо своим, и казалось, будто перенимает на себя его напряжение. Почему он так не хотел принимать в этом участие? Что ещё она может увидеть? Плечи приподнялись, когда она судорожно вдохнула. Грейнджер понимала, что он почувствовал это, и, обернувшись, встретилась с его взглядом всего на мгновение перед тем, как снова окунуться уже в его воспоминания.       Драко действительно переживал, ведь он не хотел, чтобы она увидела это. О Паркинсон он думал в последнюю очередь — отмажется как-нибудь. Но Грейнджер не нужны объяснения, чтобы что-то понять. И, ощутив движение плечом, он понял, что она тоже волнуется. Гермиона уже осознала, что он что-то скрывает, и боится это увидеть.       В её глазах — непонимание, в его — отчаяние. И они закрывают глаза, чтобы вновь очнуться уже в другом месте.       Впрочем, место, где они оказались, стало неожиданностью. Малфой выходил из кабинета трансфигурации одним из последних и уже повернул в сторону Большого Зала, но почему-то остановился, а потом резко побежал к друзьям.        — Забини! Забини, где Паркинсон?        — Что?! А ты куда так спешишь? Наконец заметил, как она вокруг тебя вьётся и бежишь забрать своё? — друг открыто смеялся над ним, несмотря на встревоженное лицо прибежавшего Малфоя. Гермионе стало тошно от такой картины: никакой поддержки, никакой помощи, только издевательства и насмешки.        — Забини, просто скажи, где она, — он произнёс это сквозь зубы, и это означало, что терпение на исходе.        — Наверх вроде пошла, — улыбка быстро сменилась презрением, и Блейз уже хотел завернуть в Большой Зал, но Драко схватил его за руку.        — Зачем?        — Откуда я знаю, Малфой, я за ней не слежу. С чего это вдруг ты вообще так заинтересовался ей? Я думал, тебе в этом году на всех плевать, — в его голосе слышались обида и раздражение, и Гермиона не понимала, почему.        — Не на всех, Блейз.       Драко больше ничего не говорил. Он бежал на второй этаж, расталкивая студентов младших курсов, встречающихся ему на пути. Он бежал так быстро, как только мог, волосы падали ему на глаза, но он не останавливался. Добежав до Больничного крыла, он застал лишь пустоту коридоров, пока издалека не услышал грохот. Завернув за поворот, он увидел Пэнси и Гермиону. Только сейчас Грейнджер обратила внимание, что, обезвредив Паркинсон, Малфой не торопился разжимать кулаки.       Внезапно её выбросило из воспоминаний, и она услышала убаюкивающий голос директора.        — Что ж, думаю, теперь нам всем понятно, что произошло.       Дамблдор посмотрел на всех поочередно так, словно раскрыл все их тайны, словно знал, что на самом деле стало понятным каждому из них.        — Мисс Паркинсон, ваши слова не подтвердились. Вынужден снять со Слизерина 20 очков. За использование заклинаний во внеучебных целях и нападение на студентку другого факультета, — Паркинсон фыркнула, сложив руки на груди, и отвернулась к окну. Гермионе показалось, что она пытается сдержать слёзы, — Мистер Малфой, вынужден признать, Вам удалось меня удивить. Вы приносите 10 баллов своему факультету за добросовестное выполнение обязанностей старосты Слизерина и предотвращение конфликта, опасного для жизни и здоровья студентов.       Драко ничего не ответил директору. Он обернулся на Пэнси, глаза которой округлились от удивления, хмыкнув и подняв бровь, словно говоря: «Теперь тебе понятно, что я сделал?». Паркинсон вновь задрала нос, но часто вздымающаяся грудь выдавала, что девушка пытается сдерживать рыдания. Вот только что-то подсказывало Гермионе, что Малфой совершенно не по этой причине обезвредил подругу. В голове даже промелькнула мысль, что это понимает не только она. Вряд ли бы Дамблдора удивило, что из Драко вышел хороший староста, ведь учителя сами выбирали их в начале года.       А Малфой был рад: конечно, он хотел спасти Грейнджер не из-за возложенных на него обязанностей, но эта фраза Дамблдора помогла ему убедить Пэнси, что она сильно ошибается.        — Мисс Грейнджер, вам не нужна помощь мадам Помфри?       Гермиона уже и забыла о царапине на щеке, которая совершенно не беспокоила её до момента, когда на неё посмотрел Драко. Краем глаз Грейнджер видела его взгляд, и, кажется… Он беспокоился? Ему было стыдно?        — Нет, директор, всё в порядке.        — Тогда, полагаю, все свободны. И, помните, дети мои: не задав вопрос, вы не получите ответа. И тогда вы уже не сможете познать истину и принять верное решение.       Очевидно, приняв эти слова на свой счёт, Паркинсон, не произнеся ни слова выбежала из кабинета.        — Доброй ночи, — как-то устало усмехнувшись, Драко поспешил за ней, бросив взгляд на Гермиону в последний раз. Встретившись с ним глазами, она подумала, что доброй ночи он желал именно ей.        — Доброй ночи, директор, — Гермиона уже разворачивалась к выходу, когда почувствовала на плече руку директора.        — Мисс, Грейнджер, — она повернулась обратно, не понимая, что ещё хочет сделать Дамблдор, — Знаете, процесс лечения не всегда так прост, как кажется на первый взгляд. Иногда тяжело оценить серьёзность заболевания и понять, что нуждаешься в помощи, иногда тяжело выявить первые симптомы и успеть обратиться за помощью вовремя, а иногда вовсе не хочется выходить с больничного, вспоминая, как тяжело было без лекарств и мягкой постели.       Директор тихо посмеялся, а Гермиона попыталась выдавить из себя улыбку в ответ. Ей не было смешно, потому что казалось, что директор говорит совсем не о болезнях.        — Доброй ночи, Гермиона.        — До свидания.       Попрощавшись, она вышла в пустой коридор и почти побежала до гостиной Гриффиндора. В её голове опять было слишком много вопросов, слишком много мыслей и слишком много предположений. Сейчас она не хотела думать ни о чём, но они так и стучали по её вискам. Слёзы покатились по её щекам, размывая всё, о чём она думает, до трёх слов: «Это надо заканчивать».

***

      Гермиона успела успокоиться до возвращения в гостиную. Гарри и Рон даже отвлеклись от игры в «Волшебные шахматы», чтобы встретить подругу объятиями, засыпать вопросами о здоровье и рассказать, что интересного произошло на занятиях.        — Гермиона, у тебя глаза красные. Ты точно хорошо себя чувствуешь?        — Да, Гарри, я просто ещё не отошла от всех этих зелий, что влила в меня Помфри, — выдавив из себя улыбку, постаралась она соврать друзьям.        — Да, конечно, извини, отдыхай побольше, тебе нужно набираться сил.       Вот только уснуть Гермиона не могла. Если прошлой ночью она думала, что сделала выбор, то всё, произошедшее сегодня, только убедило в правильности принятого решения. Завтра у неё с Драко будет важный разговор. По крайней мере, на это надеется она.       Всё зашло слишком далеко. Гермиона не хотела впутывать в это Пэнси. Она даже не подумала о ней и её чувствах, когда позволила себе находиться в компании Драко. Конечно, они ничего противозаконного (кроме проникновения на башню) не сделали, но уже даже Паркинсон заметила, что между школьными врагами происходит что-то неправильное, противоестественное. Грейнджер даже не задумывалась, вместе ли они. Пэнси всегда ходила «хвостиком» за ним, и по Хогвартсу вроде бы пускали какие-то слухи, но чего-то большего за ними она не наблюдала. В ночь после победы Слизерина в квиддич Драко сказал, что друзей у него нет. И что он не спал ни с кем из тех, кто к нему приставал. Но, может, стоило спросить про отношения? Кажется, она не говорила с ним об этом…       И это странное поведение Забини… Почему он сказал, что Малфою на всех плевать? Конечно, только дурак бы не заметил, что он в этом году как-то подозрительно отстранён от сокурсников. Но, учитывая его состояние, проблемы, о которых он даже не может рассказать, такое поведение вполне объяснимо и абсолютно нормально. Тем более, эти его слова про дружбу… Может, Забини, считал их друзьями, а Малфой — нет?.. Но почему? Этот вопрос для неё тоже оставался закрытым.       Гермиона вспоминала то, как он притянул её к себе и прижимался лбом. Вспоминала их танец. Его глаза, когда он понял, что Паркинсон пошла за ней. Она явно не безразлична Драко, как и он ей. Но вдруг она ошибается? Вдруг для него это всё — просто развлечение? Почему он выбрал её? Да, это она первая появилась в его жизни, но, в конце концов, он перестал сопротивляться её попыткам помочь. Вспоминая пятна на его шее, Грейнджер задумывалась, почему не любая из них? Он уже отвечал на её вопрос, но ведь Драко подпустил их к себе и у них с ним была какая-то… близость. От возникающих в голове картинок затошнило, и она перевернулась на бок, сворачиваясь в клубочек на так и не разобранной постели. Что это, Гермиона? Ревность? Поздравляю. В такие моменты в голову всегда лезли самые глупые мысли. Может, «проводить с ней ночи» в его голове возможно только рядом со словосочетанием «на Астрономической башне»? А уже биологические его потребности удовлетворяет кто-то другой. Более привлекательная девушка. С другой стороны, он же назвал её красивой… Может, этого недостаточно для… Для того, о чём она не должна была думать. Сейчас ей намного проще было признать, что все его слова были ложью.       Драко даже ни разу не поцеловал её, разве можно говорить о каких-то чувствах. Но ведь и Гермиона не сделала этого, хотя у неё была возможность. Его губы в нескольких сантиметрах от её, одно движение и… Она не могла. Почему? Не по тем же ли самым причинам, что и он?       Её размышления превращались в список вопросов, которые она должна задать ему напоследок. Последняя встреча… Ей стало трудно дышать, и она перевернулась на спину. Осознавать это было тяжело. Сказал бы ей кто-то две недели назад, из-за чего она будет переживать, она бы приняла этого человека за сумасшедшего. Наверное, она тоже сошла с ума. Они оба сошли с ума. Ну или свели с ума друг друга, это не так важно. Но это факт: она не хотела его отпускать. «Я бы не хотел делить тебя с остальными. Ни с кем». Малфой тоже эгоист, как и Пэнси. Вот только объекты их собственнического желания разошлись. Гермиона не сомневалась, что он сдержал бы слово, если бы у них что-то получилось. Она бы буквально принадлежала ему. И это не должно произойти.       У них не было выбора. Ни дружбы, ни чувств — между ними ничего не могло быть. Только война. Драко ни за что не покинет сторону своих родителей. И вряд ли бы у неё получилось что-то исправить. Поэтому всё, что было, и всё, что могло бы быть, бессмысленно. Слёзы текли за уши. А на что ты рассчитывала, Гермиона? Ты же знала всё с самого начала. Так почему ты позволила этому произойти?       А она не позволяла. Она даже запрещала себе вспоминать слово «отношения», потому что «отношения Малфоя и Грейнджер» больше похоже на тот анекдот, который рассказывают первокурсникам. Она не хотела этого. Не хотела, но так получилось. Она просто не заметила. Разве она виновата в том, что просто хотела перестать чувствовать боль? Боль, к которой она в итоге снова пришла.       Тёмный балдахин сверху возвращал её под покров звёздного неба. Ей вспоминались снежинки, кружащиеся в вальсе и падающие на пол башни, где встречали свою гибель. Это были они вдвоём, и им это было предрешено. Но как же сильно она, чёрт возьми, хотела ещё хотя бы раз подставить лицо под лунный свет, разрешить ветру играть с её волосами и чувствовать его пальцы под своей ладонью. Она закрыла глаза, погружаясь в воспоминания о его руках на её талии и груди под щекой. Этой ночью ей снилось, что она птица, запертая в клетке, которой разрешили в последний раз взглянуть на ночное небо перед казнью.