Naloxonum

      Обжигающий душ обычно помогал сбросить накопленное напряжение после дерьмового дня, но на этот раз разум продолжал неистово гудеть, а усталость пригвождала к месту, не позволяя сделать хоть шаг. Несмотря на температуру воды и нещадно щиплющую глаза пену, Сокджин ощущал, как сонливость мягко увлекала в сладкую дрёму. Он подчинялся своему состоянию, не имея ни сил, ни желания сопротивляться. Ему были необходимы хотя бы пара недель чёртового отпуска, только вот грязная работа не обладала такими плюсами. Даже о выходных приходилось только мечтать.       Затянув пояс белоснежного халата, пошатнувшийся Дон склонился над раковиной, чтобы протереть ребром ладони запотевшее зеркало. Если бы пришлось говорить честно, то не находилось никакого желания лицезреть изо дня в день измождённое отражение когда-то лучезарного юноши. По какой-то только ему понятной причине теперь к самому себе Сокджин испытывал толику горькой, чистейшей ненависти. Сколько бы он ни всматривался в синеву теней от недосыпа и усталости, отыскать в этой пародии на самого себя настоящего Сокджина представлялось невозможным, как будто это был не он, а какой-то потрёпанный идиот с искалеченными душой и телом. Истинный же Джинни прятался где-то далеко-далеко в прошлом, в беззаботной юности, когда сочный румянец на мягких щеках был подобен спелым яблокам.       Как же Сокджин тосковал по прошлому. По себе, по людям. По жизни.       Разобравшись с таблетками и списком дел в пухлом ежедневнике, задумчивый Отец замер перед застеленной постелью, кусая щёку изнутри. Можно было бы забраться под пуховое одеяло и, выключив свет, подарить себе быстрый оргазм в кулак, чтобы после легко и без сновидений отключиться, однако всего этого совсем не хотелось, даже если желание уснуть являлось почти непреодолимым. Щёлкнувший языком Сокджин кивнул своим мыслям и уверенно развернулся, сжав кулаки. Засыпать в одиночестве после насыщенных дней — идея не из лучших, поэтому он, стуча босыми пятками по деревянному полу, уверенно направился только к одной комнате, дверь которой распахнул без единого стука.       Держащий всю жизнь под чётким контролем Намджун имел привычку придерживаться ранних подъёмов, а это означало, что в такое позднее время он должен был уже вовсю видеть сладкие сны. Только вместо милого спящего клубка вошедшего Дона встретил усталый, но тёплый взгляд янтарных глаз за стёклами очков. Конечно же, ни одна ночь Консильери не обходилась без чтения приторных романов. Очаровательная привычка очаровательного мужчины. Любовная улыбка украсила мягкие губы, а ночной гость смутился, принимаясь поправлять воротник халата. Встрепенувшись, он более уверенно преодолел расстояние до лежащего на постели довольного Намджуна, чью книгу без стеснения забрали и откинули в сторону, предварительно с заботой загнув уголок нужной страницы. Халат оказался приподнят, одеяло откинуто на другую половину постели, после чего Сокджин смело оседлал крепкие бёдра, пришпорив острыми коленями. Дорогой шёлк пижамы ощущался нежной кожей просто потрясающе. Табун мелких мурашек пробежался под мягким халатом, вынудив вздрогнуть.       — Я думал, ты сегодня будешь в постели нашего Ангела, — большие ладони, скользнув под ткань, с нажимом огладили округлые бёдра и двинулись выше, чтобы сжать узкую талию, наполняя укутанную уютом нижнего света комнату тихим вздохом. Никакой пошлости. — Наконец-то ты набираешь вес.       — Ты мне не рад? — мягкие щёки в притворном недовольстве надулись, и Отец в отместку прогнулся под ласку, демонстрируя себя без единого стеснения. Очаровательно розоватый ореол соска игриво выглянул из-под воротника.       — Ты же знаешь, — мир вдруг закружился, стоило Консильери подмять улыбающегося Босса под себя, бережно укладывая рядом на пуховое одеяло. Намджун подарил уголку рта мягкий поцелуй, чувствуя мятные нотки зубной пасты. — Я люблю тебя.       Довольно зажмурившись, ночной гость беззаботно хихикнул.       — И поэтому нам необходимо подумать об охране, — более строго продолжил Консильери и взглянул поверх очков на драгоценное создание.       Янтарные глаза изумлённо распахнулись, вбирая в себя приглушённый свет от прикроватной лампы.       — Об охране? Зачем она нам?       — Джинни.       Блеснув озорным блеском, забавляющийся Отец, упуская из вида всю серьёзность, прихватил зубами длинный указательный палец, который Намджун прижал к его губам, вынудив притихнуть. Когда Сокджин становился действительно очаровательно игривым, он превращался в несносного мальчишку, не способным ни сосредоточиться, ни воспринимать всё всерьёз. В такие моменты пугающий Дон исчезал, уступая место родному сердцу Джинни.       — У нас уже есть охрана, — розовый кончик языка коснулся подушечки. На такую шалость Консильери даже не смел нахмуриться, только потёрся кончиком носа о чужой под звонкое хихиканье, вздыхая.       — Я просто не хочу, — мягко сказал он, — чтобы ты шёл по стопам отца, слышишь? Этот самонадеянный индюк совершил достаточно ошибок, чтобы закончить так, как он закончил. Ему бы точно не помешала охрана.       — Ты же знаешь, как сильно я его ненавижу.       — Знаю, ты не хочешь иметь с ним ничего общего, — согласился Намджун. — Поэтому прошу тебя не полагаться на его решения, когда принимаешь свои собственные.       — Дело не в нём, — с долей каприза протянул Сокджин, уворачиваясь от поцелуя в щёку. Он насупился и фыркнул, но тут же присмирел, почувствовав на шее мозолистую ладонь. Когда-то давно один из многочисленных коллег старшего Пеларатти в шутку без злого умысла назвал Джинни очаровательной рыбкой пираньей. Намджун же не мог не согласиться с таким замечанием, даже если сам Сокджин на подобное лишь предсказуемо клацал зубами. — Мы защищены, у нас есть верные люди, некоторые служат семье ещё со времён Марио. Пока этого вполне достаточно. Я не намерен демонстрировать острову, что мы напуганы. Мне и не нравится шлейф из охраны, он меня раздражает, чёрт побери.       — Это необходимость, Джинни.       Иногда Намджун боялся, что безумие Марио Пеларатти могло передаться и его сыновьям.       — Тому ублюдку, кто сделает мне больно, я в любом случае скормлю его же глазные яблоки на золотой ложечке, — хлопнув пушистыми ресницами, невинно заявил Сокджин, и Консильери верил каждому слову, сглотнув. Он уже видел это прежде. — Так что, повремени пока с охраной, милый.       — А зачем нам охрана? — парочка крупно вздрогнула от неожиданности, изумлённо воззрившись на гудящий клубок на пороге спальни. Судорожный выдох принадлежал Консильери, который сразу же неосознанно потянулся к оружию, спрятанному у боковины кровати. Такая молниеносная реакция вызвала тихий смешок и, хлопнув помощника семьи по плечу в знак благодарности, следом Сокджин похлопал рядом с собой, на что клубок, загудев, за несколько шагов преодолел расстояние до постели, в один прыжок оказавшись в ворохе одеяла. Шумные бойцы окружили парочку, стараясь лечь так, чтобы прижаться к улыбчивому Отцу крепче. Кофейные глаза Сокджина светились неподдельным счастьем, когда у его обнажённых ног приютился взволнованный Ангел, игриво укусив своего Босса за коленку. Было что-то очаровательное в том, как поначалу сдержанный и хмурый Чонгук с каждым днём позволял более смело дотронуться до своей непорочной души со всей нежностью, расцветая нежным бутоном в согревающей любви семьи, он становился самым прекрасным цветком в райском саду Сокджина, отчаянно оберегающего его от грязного мира.       Как же сильно Отец любил свою семью.       С того момента, как автомобиль поздним вечером выехал с территории винодельни, никто не задал ни единого вопроса о произошедшем, теперь же вибрируя от зудящего любопытства.       — А где же наша принцесса? — поинтересовался Сокджин, ласково взлохматив и без того взъерошенные волосы своих одетых в пижамы щенков.       — Я вернусь к Суа после разговора, — прочистив горло, заговорил Чонгук, за что заполучил звонкие поцелуи в обе щеки от двух лучших друзей. — Пока с крошкой Патриция. Она меня… выгнала.       — Папам тоже нужно отдыхать среди друзей, — веско заявил Марко.       — У них уже появились свои секреты! — возмущённо буркнул киллер.       — Скоро тебя будет встречать на двери знак, говорящий, что папам вход воспрещён.       — Можно только тётушке, — поддакнул Хосок.       — Вы меня пугаете, — почему-то мысли о совместном будущем ощущались как нечто само собой разумеющееся, никто и не думал иначе.       — Они — наше благословение, — дотянувшийся до обиженно надувшего щёки наёмника Намджун ободряюще взлохматил его пушистую чёлку. — Не обижайся на них. У нас тоже свой маленький клуб.       Рой бойцов одобрительно загудел.       — Патриция это… она любого Дона может скрутить в канноли одной левой. Если мы на кого-то пожалуемся тётушке, то она весь остров поставит с ног на голову, — со вздохом усталости после долгого дня протянул Юнги, прижавшись щекой к плечу Босса. — И всё было бы прекрасно. Это я к тому, что мне хочется в отпуск. Когда мы в последний раз отдыхали? Мы могли бы снять домик где-нибудь подальше… представляете, как Патриция ловко надрала бы задницу одному придурку, который помешал нашему вечеру? Свиньи показались бы ему лёгким массажем.       — Кстати о придурках, — подал голос Хосок. — Что с тем ублюдком, и когда мы вообще имели дела с дурью? Я слышал, из тебя чуть не сделали решето, Аугусто.       — Это просто царапина, паршивец, — в тон язвительно заступился за смеющегося Сокджина помощник семьи. — Где твоё уважение?       — Мы уже не на работе, а в постели. Держи свою задницу в безопасности, — клацнул зубами Сокси. — Паршивец.       — Ты что, угрожаешь мне своим чёртовым членом?       — Наверняка это дело рук Франсуа, никого более, — только и сказал Отец, ощущая следом тяжёлую тишину. Он долго думал обо всём происходящем дерьме и, казалось, вывод напрашивался только один. — Я не знаю, чего именно добивается Кампо, но всё это исключительно по его вине. Каждый идиот здесь знает, что мы не ведём дела так, как кричал об этом тот кретин. Дурь? Приезжать на винодельню? Как вообще можно было догадаться… Кампо подставляет нас или запугивает, но как-то складывается слишком глупо. Возможно, ему требовался доступ к нашей территории, однако ничего подозрительного не случилось. Никого, кроме вас, на территории резиденции не было. Буквально.       — Кричал о дури тот кретин, который теперь кормит свиней? Мне кажется, никто не понял его выходки, — Чимин издал смешок.       — Сколько же ему за это пообещали денег, — сонно протянул Марко. — Люди такие продажные…       — Верно, — вздохнув, Сокджин воззрился на потолок в полумраке комнаты. — Сколько бы ни думал обо всём, у меня не получается предугадать действия Франсуа. Он слишком спонтанный мудак, но при этом каким-то образом придерживается только ему известного плана. Может быть…       — Лоренцо! — вдруг заговорил Юнги. — Прости, Отец, но ты говорил, что он посещал сегодня винодельню. Вам всем не кажется, что он каждый раз появляется в довольно компрометирующих ситуациях?       — Он — наша семья, Лука. И это была моя идея, чтобы он забрал чёртово вино.       — У него нет мотива в отличие от Кампо. Лоренцо давно отрёкся от семьи, ещё до того, как Марио съехал с катушек, — лениво рассуждал Хосок. — Если так подумать, что ему с того, чтобы быть крысой? Он сам прекрасно знает, что бывает с такими ублюдками. Деньги есть, жена есть, дети есть. Работа! На кой чёрт ему переходить своей семье дорогу? Кампо, например, был бы не прочь прибрать к рукам ещё один райончик в Палермо.       — Кампо просто просит пулю.       — И это верно, — усталость сквозила в голосе Отца. — Но я не намерен просить охрану окружать резиденцию, я… не хочу демонстрировать острову слабость, что мне… нам страшно. Возможно, этот Дьявол просто теряет контроль над тем, к чему стремился. После разговоров с Донами становится понятно, что все эти грязные мудаки отзываются о семье Кампо неохотно, но крайне положительно. Никто не хочет лезть ему под руку, чтобы не стать кланом, как Пипо. Им крепко досталось в своё время. Все семьи острова, как и итальянские, хорошо лижут друг другу задницы.       — Лучше, чем мы лижем тебе? — с искоркой веселья деловито уточнил Сокси, вызывая очевидный румянец у смущённого возникшими образами Ангела. Чонгук невольно толкнул языком щёку. — Такого не может быть.       Тёплая небольшая ладонь легла на рот бойца, сминая губы. Чимин заговорил под недовольное мычание бойца под боком.       — В таком случае, если мы не желаем быть вырезанными, как Пипо, разве нам не нужно быть более продуманными? Тогда всё произошло на их территории. А у нас есть… принцесса, Аугусто.       Ладонь исчезла с лица Хосока, переместившись теперь на распахнувшийся рот Чонгука, не позволяя сказать ни слова.       — Пока Дьявол доволен, то он спокоен, — уверенно сказал Сокджин.       — Что за бред, — фыркнул Чимин. — Как ты можешь говорить такие вещи, если сам делал разное дерьмо с его кланом? Ты встряхнул его бойцов, настроил их друг против друга, да и ещё заставил видеть в каждом врага. Какого хера, господин? Да ты пустил крыс по его следу. Крыс, сука. Франсуа будет в бешенстве, если он уже не закипает от гнева. Ты же знаешь, что его затишье всегда перед бурей. И теперь спокойно заявляешь, что нам нечего бояться? У нас есть что терять, херов ты идиот.       — Откуда у тебя такая уверенность в нашей неприкосновенности, Аугусто? — завершил бурную речь бойца Консильери, и чайные глаза распахнулись шире, вдруг впиваясь пустым взглядом сначала в поджавшего губы бойца, а после в помощника семьи. Гудящий клан притих. Все прекрасно знали, что следовало за такими переменами.       — Ты сомневаешься во мне? — ледяным тоном вкрадчиво спросил Дон. Когда Сокджин становился подобен безумцу, он чем-то напоминал младшего Кампо, вплетая в души оппонентов ленты страха. Безэмоциональный, бесчувственный, пустой. Именно такой, каким хотел сделать своего младшего сына Марио. Такой Отец пугал сильнее, чем голодные свиньи прямо перед носом в закрытом на замок загоне.       — У нас нет гарантий безопасности, и ты отказываешься иметь дело с охраной. Как нам расценивать подобный ход с твоей стороны?       — Гарантий и не может быть.       Сокджин осторожно, чтобы не потревожить щенков, сел, прислонившись ноющей спиной к подушкам у изголовья.       — Никто не сомневается в тебе, — продолжил Консильери, чувствуя, как даже после стольких лет у него поджимались яйца от страха перед одним-единственным человеком. — Это было бы самоубийством, сомнение в твоих решениях, однако определённые меры предосторожности пошли бы нам на пользу, Аугусто. В нашем доме живёт юная гостья, её чудесный отец и Патриция, которая вырастила тебя. Франсуа же непредсказуем, и мы не можем знать, будут ли его дальнейшие шаги нацелены на бизнес или саму семью. Нам стоит действовать более деликатно. Оставь импульсивность и лишнюю уверенность Марио. Забудь про Пипо, Аугусто, подумай о том, что произошло с твоей семьёй. Ты не можешь так рисковать вновь.       Юнги отчётливо слышал, как заскрипели зубы Отца от давления челюстей. Стоило только хлопнуть ресницами, как место возлюбленного всей семьи занял кто-то совсем иной, имеющий по-прежнему ангельское, но теперь искажённое злостью лицо. Бойцы замерли на своих местах, и Чонгук впервые за долгое время почувствовал себя действительно напуганным. Блестящим взглядом Марко, прижавшийся к боку киллера, проследил, как Намджун сел в постели, поправляя очки. Железной хваткой узловатые пальцы вцепились в его горло без единого сомнения, и Сокджин подался к тому ближе, сияя на дне пустых глаз разгорающимся пламенем безумства. От абсолютно сумасшедшей улыбки перед собой захрипевший Намджун замер, неосознанно вцепившись в родную руку, без труда обхватывая узкое запястье, только этого оставалось недостаточно. Он был силён, но Аугусто был куда более обезумевшим, чем каждый член семьи.       Более, чем Марио Пеларатти.       — Ты, чёрт побери, думаешь, что я позволю кому-то унизить себя или свою семью? — сквозь зубы процедил Отец, наблюдая, как краснело лицо помощника. Дикая ухмылка исказила пленительные губы, и мир вдруг закружился, когда Намджун оказался прижат лопатками к белоснежной простыни. В любой другой момент всё это могло быть прекрасной сексуальной игрой, но в этот раз Консильери отчётливо ощущал, как реальность ускользала за дымку подступающей тьмы. — Да ты, блядь, видимо, забыл, частью какой семьи ты являешься, парень? Я и только и слышу это: подумал ли я, уверен ли. Сукин сын, ты сомневаешься во мне и в моих решениях, после того, что сделал со мной этот грёбаный ублюдок? Я вырву ему херов член. Если только я услышу хоть ещё одно подобное дерьмо, ты начнёшь меня бояться куда сильнее, чем какого-то жалкого француза. Ты услышал меня?!       Намджун засопел и слабо кивнул, но его встряхнули, вынуждая распахнуть губы. Из-за спины склонившегося Отца выглядывали встревоженные бойцы, не имеющие ни власти, ни права голоса в такие моменты.       — Да, господин, — вырвал из себя хрипло согласие Консильери, явно начиная терять связь с реальностью.       — Хороший мальчик.       Самый первый глоток кислорода обжёг горло, и Намджун, пытаясь отдышаться, резко склонился вперёд, прижавшись раскрасневшимся лицом к груди Отца, который тут же бережно обнял его, поглаживая между лопатками. Мягкая ткань халата пропитывалась горячей слюной с примесью редких слёз от удушья. Это не была демонстративная игра с целью укрепить своё положение, как и настоящая угроза, однако Намджун верил своему возлюбленному, подчиняясь. Конечно, Сокджин прекрасно понимал все риски и принимал мнение помощника, намереваясь прислушаться, только… Молчаливые щенки вернулись на свои места, прижимаясь друг другу.       — Если кто-то ещё имеет какие-то сомнения, пусть скажет мне об этом сейчас. Лично.       — Нет, господин.       — Хорошие мальчики.

*

      Сохраняя спокойствие для семьи, Сокджин, стиснув зубы, старался держать тревоги под контролем, наперекор беспокойству клана намереваясь справиться со всем самостоятельно. Несмотря на специфику работы, он хотел подарить каждому члену клана спокойную жизнь. В конце концов, Отец чувствовал себя чертовски виноватым за весь происходящий хаос, за самого Франсуа, который, несмотря на то, что держал под своим контролем подавляющую часть острова, хотел уничтожить только одного человека, а Сокджин же не желал втягивать в это дело дорогих ему людей. Он вполне, как считал сам Отец, был способен справиться с осточертевшим дядюшкой самостоятельно, не рискуя при этом ни одной душой. Кроме этого существовало много других проблем, ложившихся на плечи Консильери и Кампо, чего стоили только шумные бойцы… они всегда находили приключения на свои милые задницы даже в четырёх стенах. Будь неугомонным паршивцам четырнадцать или же тридцать, кто-то из них обязательно придумает нечто, способное внести переполох в уютное спокойствие.       — Dovevi tenere d’occhio quel tuo stronzo, — всегда сохраняющий хладнокровное спокойствие Аугусто рявкнул на своего собеседника, сильнее сжав телефон. — Perché cazzo è venuto a rompere i coglioni sul territorio degli altri? Sul mio territorio, pezzo di merda!       Выглянув между гардин, скрывающих за собой большие окна со стороны заднего двора, притаившийся наёмник поймал взглядом напряжённую фигуру, которая грозно вышагивала вдоль бассейна, одновременно умудряясь свободной рукой активно жестикулировать. Иногда создавалось впечатление, что если бы Аугусто оказался связан по ногам и рукам, то он бы не смог сказать ни единого слова.       — Vaffanculo e portati via la tua merda di scuse! — услышал наёмник даже через преграду в виде окна. О, Отец пребывал бешенстве.       В эти дни Чонгук отчётливо мог ощутить чужую нервозность. Чем больше клан Пеларатти походил на настоящую семью в самой обычной рутине, тем больше Сокджин напоминал собой натянутую струну. Конечно, занимая такую должность, Отец должен был оставаться напряжённым клубком беспокойств, но… тонкие серебристые нити в тёмных волосах возлюбленного самую малость расстраивали киллера. Иногда казалось, что всё это дерьмо тяготило Дона, как бесконечные заморочки, встречи, сплетни. Безусловно, криминальная сторона райского острова имела свою будоражащую опасность и романтику, от которой трепетало сердце, но даже это могло быть слишком для человека, рождённого для чего-то большего, чем купаться в деньгах, припудренных чистым порошком. Всё чаще Чон ловил отголоски пустоты в родном взглядом, не пугающую бездну с резвящимися на её дне чертями, а нечто иное, полное усталости. Словно Аугусто уже давно не жил именно той жизнью, где радуются обычным мелочам. Чонгук часто размышлял о прошлом, прокручивал в голове догадки и фантазии, примеряя их на реальность. Улыбался ли Сокджин раньше намного чаще? Был ли он счастлив?       Любим?       — Эй, — выскользнувший за стеклянные двери киллер осторожно коснулся мужского плеча, привлекая к себе внимание. Засомневавшись лишь на секунду, Чон всё же уверенно попытался выхватить чужой телефон, чтобы нагло забрать его, несмотря на все читаемые в родных глазах угрозы. — Хватит уже на сегодня, правда. Ты с самого утра как заведённый.       — Я работаю, — просто сказал увернувшийся Сокджин в перерыве между едкими ругательствами, относящимися исключительно к деловому разговору на повышенных тонах. Судя по звукам, собеседник имел такой же горячий нрав.       — Аугусто, — строго сказал хмурый Чонгук.       — Ангел.       Но телефон уже оказался в ловких пальцах, а звонок был сброшен. Весь жизненный опыт киллера меркнул перед молчаливой злостью одного сицилийского Дона, на чьём красивом лице заиграли желваки. Охваченный колючими мурашками Чонгук ощутил волну страха от того, как раздулись ноздри Отца. Несколько вдохов и выдохов позволили Аугусто обрести толику спокойствия. Когда он не имел на своих ягодных губах солнечной улыбки, его окутывала удушающая аура человека, способного уничтожить одним только взглядом.       — Любовь моя, — на выдохе произнёс Отец, устало опускаясь на край лежака. — Che diavolo stai facendo? Sto facendo una telefonata privata di lavoro.       — Не знаю, о чём ты болтаешь, дорогой Дон, но тебя ждёт твоя семья, — Чонгук оставался непреклонен. — Во сколько ты встал? В восемь утра. А уснул? В половину четвёртого утра. Если ты продолжишь в том же духе, твой член будет таким же вялым, как и ты сам. Это не горячо.       — А у тебя есть на меня виды?       — На твою очаровательную задницу.       Веселье промелькнуло на дне глубоких зрачков.       — Prima un altro bacio.       — Совсем не понимаю, о чём ты, — с милой улыбкой, на которую только был способен, киллер трепетно обнял сухими ладонями мягкие щёки Отца и прильнул ласковым поцелуем к высокому лбу. Чонгук ничуть не удивился, ощутив на запястьях крепкую и осторожную хватку цепких пальцев, однако киллер аккуратно ускользнул из плена любимого мужчины, лукаво взглянув на него из-под пушистых ресниц и продемонстрировав заветный телефон.       — Sei un ragazzino cattivo, cattivo e dispettoso. — в тоне Сокджина отчётливо читалось любовное снисхождение. — Отдай мне его, Ангел. Это рабочий телефон.       — А мне что будет с этого?       — Это что, условия?       — Я плохой бизнесмен, — с озорством Чон, помаячив перед носом Босса телефоном, перекатился с пятки на носок. — Ничего не понимаю в ваших сделках…       — Ты такой игривый сегодня, Сариэль.       — Я сытый от поцелуев, поэтому… довольно добрый. Но моё хорошее настроение может быть испорчено, если ты сейчас же не вернёшься в дом.       — Знаешь, — утопая в мальчишеской влюблённости, Сокджин расцвёл солнечной любовной улыбкой. — Вы так сильно похожи с крошкой Суа, просто удивительно. От носа до капризов. Возможно, я даже немного завидую тебе. Моя Франческа тоже была папиной девочкой и… и я так сильно хотел бы увидеть, как это полное необузданной энергии создание взрослеет под моим крылом.       Изумлённый услышанным откровением Чонгук едва не прикусил язык, он притих, наблюдая, как нежная тоска окутала задумчивого Отца, подарив несколько тёплых воспоминаний. От его печали разрывалось сердце и кричала душа.       — Я уверен, она чудесная папина девочка, — тихо проговорил Чон.       — Сколько бы времени ни проходило, я до сих пор чувствую эту пустоту, словно части меня теперь не существует. Я знаю, что больше никогда не увижу ни Сиси, ни Франческу, я знаю это, но мой разум по-прежнему ищет их в доме, в толпе, в лицах чужих мне людей. Он надеется, что мы сможем встретиться вновь при других обстоятельствах. Они… не проходит и дня, чтобы я не прокручивал в голове произошедшее, не винил себя, не думал о том, что это мне следовало быть в этой машине. Я… Боги, прости меня, — запричитал Аугусто и, утерев уголки глаз, спохватился, пропуская мимо ушей все сказанные киллером слова. Следовало создать вокруг бурную деятельность, только бы выбраться из капкана мыслей. Он не мог. Не мог, чёрт возьми, не мог позволить боли вновь проглотить себя. Уничтожить.       Исписанный ежедневник закрылся под шелест страниц, и Аугусто наконец-то поднялся с лежака, где не находилось ни одной мелочи, говорившей об отдыхе. На мягкой подушке стояла полная пепельница рядом с кипой измятых бумаг и ежедневником, приютившимся неподалёку от полупустого винного бокала, норовившего упасть от любого неловкого движения. Поджавший губы Чонгук по какой-то причине испытал самый настоящий стыд, не решаясь заговорить. Стало как-то совестно, и дело было не в том, что он мог бы помешать очередной сделке. Киллер не мог отыскать слова утешения, не мог придумать хоть что-то, что могло бы успокоить ноющее сердце Сокджина. Каждый раз, когда Чон слышал эти истории, его сердце сжималось, а тело наполняла паника. В звенящей тишине черепной коробки в такие моменты была лишь Суа и никого больше. На месте Отца киллер уже давно покончил бы с собой, он, чёрт возьми, был абсолютно уверен в этом.       Однако Отец и не думал поддаваться эмоциям, слишком измождённый даже для едкого ругательства в адрес одного очаровательного паршивца. Чужой телефон утонул в одном из карманов любимых штанов наёмника, которые так недолюбливал Дон. Неловко поправив любимую, но потрёпанную годами толстовку, Чон принялся забирать с лежака вещи, мельком поглядывая за потягивающимся Сокджином и жадно впиваясь взглядом в полоску кожи у пояса брюк из-за приподнявшегося края льняной рубашки.       — Здесь прохладно, — проглотив густую слюну, резонно заметил Чонгук, изо всех сил пытаясь отвести взгляд. Румянец тронул кончики его ушей.       — Идеально для того, чтобы остыть. Не беспокойся обо мне, крольчонок.       — Ты можешь простудиться.       — Я не простужался с четырнадцати лет.       — Проблемы на работе?       Бокал почти выскользнул из длинных пальцев, когда Сокджин вдруг оказался слишком близко, хитро щуря свои медовые глаза в обрамлении тёмных ресниц, словно самая настоящая лисица. Киллер крупно вздрогнул от неожиданности, в миг обратившись испуганным зверьком. Он послушно вскинул голову, следуя за движением идеальных пальцев, подцепивших гладкий подбородок с парой мелких корочек от недавнего бритья. Короткий вдох и шумный выдох. Всё это лишь отвлекающий манёвр, и осоловевший от тонких цветочных нот чужого парфюма Чонгук прекрасно понимал это, но не мог сопротивляться ни этому мужчине, ни своей влюблённости. Мягкие губы киллера неторопливо распахнулись, а прохладные ладони трепетно обхватили любимое лицо, и убаюканный спокойствием возлюбленного Чонгук с наслаждением принял на себя всю пытку сладким, тягучим поцелуем. Для Сокджина никогда не было ничего более простого, чем заставить людей делать то, чего бы только он не захотел, но сейчас… сейчас Сокджин не мог поступить так со своим прекрасным Ангелом, смотрящим на него через всю боль так открыто и наивно. Огладив мягкие, милые щёчки опасного хищника криминального мира, утонувший в чувствах Отец позволил себе отдаться моменту и чуть наклонить вбок голову, отдавая себя и контроль над их маленьким, хрупким миром в сильные руки.       Перьевая ручка всё же выскользнула из охапки вещей и упала к ногам, за что юркий кончик языка нагло прихватили острой кромкой зубов. Прохладная ладонь ощущалась на горячей от румянца коже невыносимо хорошо, и опьянённый Чонгук позволял себе больше, выпуская на волю короткий, наполненный удовольствием стон. Прозвучавший в ответ бархатистый смешок был абсолютно безобидным, но блестящие губы киллера всё же обратились пухлым бантиком недовольства, и мужчина подался вперёд, чтобы уткнуться кончиком носа в крепкую шею рядом со старым шрамом под тонкими линиями татуировки, наполняя лёгкие далёким ароматом душистого мыла. Такие объятия могли сравниться с безопасностью и обещаниями укрыть собой от целого большого мира. Когда лучистый Сокджин сиял своей незабываемой улыбкой, то на душе становилось так невообразимо прекрасно, а сам он приобретал черты, сравнимые с Ангельскими.       Счастье было Сокджину к лицу.       Короткий поцелуй коснулся кончика носа киллера.       — Отчитывал меня, а замёрз сам, — цокнул языком Сокджин и обернулся, чтобы подхватить с лежака кардиган. — Нос просто ледяной.       — Это потому что ты долго собирал вещи.       — У тебя такой длинный язык, — вещица из светлого кашемира оказалась заботливо накинута на плечи, на что Чонгук довольно приютился в подаренном тепле, сильнее прижав к себе мелочи. Боги, этот момент был не отличим того, как на первых неловких свиданиях в старшей школе парни отчаянно пытались ухаживать. Во всяком случае, так всегда показывали в сериалах. Чонгук встрепенулся, вновь напуская на себя серьёзный вид.       — Ты не жаловался на это во время наших поцелуев, — киллер возликовал, увидев искреннюю и широкую улыбку на припухших губах.       — Ангел.       Возвращение в уют дома было настолько же приятным, как после долгого пребывания под горячим солнцем у солёного моря, когда в голове крутилось лишь желание добраться до мягкой постели. Сладкую парочку, чьи припухшие губы говорили больше любых слов, не смутили даже несколько укоризненных взглядов старших членов семьи.       — Что-то ты долго. Проблемы на работе? — с долей сомнения поинтересовался Намджун, оглянувшись на вошедшего в гостиную Сокджина, который пытался скрыть за стёклами простых очков сытое выражение лица. — Мы отправляли Сариэля за тобой уже минут двадцать назад.       — У меня не бывает проблем на работе, — отмахнулся он. — Что за глупости? Единственная моя проблема — это пустой желудок.       — По тебе и не скажешь, — подал голос Юнги. — Выглядишь так, словно ты выпил не одну бутылку вина.       — Я не понимаю твоих намёков, — цокнувший Дон щёлкнул подошедшего смущённого киллера по кончику носа и обвёл тяжёлым взглядом семью, которая, расположившись на светлых диванах, совершенно бессовестно забавлялась над своим Боссом. Но Сокджин только широко улыбнулся и развернулся на пятках, чтобы ускользнуть на кухню, где сразу же отыскал свой любимый фартук с милыми оборками.       Что могло быть лучше, чем ужин в компании родных и любимых людей. На какое-то время Сокджин, ловко справляясь с полной тарелкой пасты и утирая краем салфетки украшенные соусом уголки рта, смог избавиться от всех зудящих мыслей, полностью отдав себя самой обычной жизни. Расстройство пищевого поведения стало куда меньше заявлять о себе в эти дни, и всё, казалось бы, могло бы стать лучше, однако тёмные тени по-прежнему тянулись шлейфом, преследуя даже на знойном сицилийском солнце в окружении дивного островного рая. В голове уютно обустроил себе дом удушающий хаос, которого иногда становилось в избытке, и разум отключался, из-за чего Отец начинал жить на автопилоте, существуя в пространстве и времени без возможности почувствовать на языке вкусы. Ему хотелось попросить о помощи, хотелось бы иметь плечо, на которое он мог бы положиться, но эта глупая слабость совершенно не стоила того, чтобы рисковать самым дорогим — семьёй.       Возможно, самонадеянность, как и излишняя авторитарность были чертовски глупыми чертами характера, однако Аугусто Пеларатти имел совершенно иное мнение. Поэтому, когда ближе к десяти вечера после сытного ужина из нескольких блюд план действий наконец-то сложился, приобретая чёткие очертания, Глава семьи стукнул перьевой ручкой о стол и поднялся со скрипом ножек стула, направившись на кухню без единого взгляда со стороны клана. Каждый мирный вечер всегда проходил по одному сценарию: вся семья собиралась в гостиной, больше похожей теперь на большую детскую, чтобы не только растянуться на диванах, но и посвятить себя игре с крошкой-принцессой, строившей опасных мужчин даже лучше, чем сам Отец. В такое время все позволяли Патриции отдохнуть и провести вечер в уютном кресле, где тётушка листала глянцевые журналы или же всерьёз посвящала себя романам. Которые, кстати говоря, вместе с Консильери Патриция любила обсуждать за бокалом вина, больше никого не подпуская в их маленький книжный клуб. Даже картошечку.       — Посуда за мной, — невзначай бросил Сокджин.       В целом, мытьё посуды вручную всегда приносило умиротворение как одно из приятных для занятий, оно умело успокаивало дикий шторм в черепной коробке и убаюкивало тревоги, иногда даруя действительно отличные идеи. Так, разложив всю чистую посуду и отложив в сторону яркий фартук, Сокджин поправил сползающие на кончик носа очки, воровато оглянувшись. Семейная идиллия. Убедившись, что все занялись чаепитием за крохотным столиком в явно жарких костюмах и не обращали ни на что внимания, широким шагом Глава семьи решительно направился к холодильнику, чтобы вытащить, а после вылить в раковину несколько литров молока. Требовался повод, чтобы ускользнуть из дома. Ещё раз оглянувшись на щебечущую семью, Отец незаметно добрался до лестницы и поднялся на второй этаж в свою спальню, чтобы быстро переодеться, а после сбежать вниз, подхватив пакет с мусором.       Под поясом мягких шортов у ямочек Венеры пряталось то, ради чего затевалась вся авантюра.       Такую возможность, как предоставляла завтрашняя встреча с Франсуа и Монтего Альва, владельцем кубинского картеля, было невозможно пропустить. И дело заключалось вовсе не в сделке или знакомствах, нет, Сокджин видел в этом шанс ударить не только по самолюбию дядюшки, но я разобраться с ним, ступив каблуком дорогих туфель на чужие яйца. Во всяком случае, он должен попробовать. Он должен защитить семью во что бы то ни стало. Но это лишь заключительный этап плана, перед этим было необходимо дать себе фору, например, оставить на яхте оружие, ведь досматривающая перед встречей в порту охрана не позволит пронести с собой и лишнюю крошку. В целях безопасности, конечно же. Однако, подобная мера являлась единственной, к которой прибегал Франсуа. На самой же яхте, стоимостью в бесчисленное количество шуршащих купюр, не работала ни одна камера.       Слышать щебет голосов в старых стенах родной резиденции с одной стороны ощущалось так привычно и приятно, но с другой стороны всё одновременно воспринималось незнакомо. После случившегося с супругой и дочерью, а также со старшим Доном, Сокджин замкнулся в себе и погряз в зыбкой тишине одиночества, с трудом выбираясь из тьмы благодаря родным людям. Вновь заставить себя чувствовать хоть что-то, улыбаться и просто разрешить сделать себе глоток полной грудью казалось невыполнимо.       Но здесь и сейчас в воздухе определённо витало счастье, особенно, когда весёлый щебет переплетался с детским голоском, вдыхая чистую жизнь в это грязный, полный грехов и паршивых решений мир.       — Я съезжу за молоком и вернусь, — бодро воскликнул Отец, изо всех сил стараясь спрятать улыбку от одного только взгляда на семью. Он шагнул в гостиную, на что гудящий клан разом затих и обернулся. Недоверчиво взглянув на сияющего Сокджина поверх очков, тётушка указала на него цветным карандашом, пока раскраска оставалась лежать на её коленях.       — Кого ты обманываешь, паршивец? — строго заявила Патриция. — Выброси мусор и возвращайся домой.       — Я хочу какао, — в недоумении высказал своё недовольство Дон. — Здесь езды пять минут.       — Зная вас всех, я покупаю молоко литрами.       — В холодильнике ничего нет, тётушка.       — Ты знаешь, что я спущу с тебя шкуру, верно? — хмыкнув, Патриция поманила к себе пальцем одного из бойцов, который сразу же склонился к ней, а после послушно направился на выполнение маленького поручения. Напряжение спало лишь после того, как Чимин вернулся, кивая тётушке.       — Я же говорил, — собрав всю свою невозмутимость, дерзко сказал Сокджин. — В холодильнике ничего нет.       — Только быстро, Аугусто. Понял?       Быстро взмахнув ладонью и демонстративно поклонившись для возмущающейся Патриции, озарившийся улыбкой бодрый Отец направился в прихожую, где нырнул ногами в разношенные кеды и почти успел спуститься на придверный уличный коврик, как кто-то мягко взял его за локоть. Тяжёлая дверь почти закрылась, пропуская узкий луч света, облизывающий ноги с узором из множества старых шрамов. Вдруг разума Сокджина коснулась мысль, что в брюках он смотрелся бы куда лучше. Даже после стольких лет было невозможно привыкнуть к следам на собственной коже.       — Давай-ка я, — воодушевлённо начал Чонгук, не замечая чужого смятения.       Отобравший увесистый пакет киллер деловито поправил нелепую розовую пачку поверх домашних штанов, вызывая одним своим видом сладкий трепет в груди. Чонгук был милым, настолько же очаровательным, насколько опасным. Выдохнув, влюблённый, словно мальчишка, Отец не смог больше сдерживать солнечную улыбку. Он чувствовал себя абсолютно пьяным от всепоглощающего тепла. Чужая беззаботность подкупала, и тревоги отступали, а на душе разливалось спокойствие. Наблюдая за игривым киллером, Сокджин ощущал, как вновь становился юным.       — Контейнеры с другой стороны, детка, — Отец мягко окликнул подпрыгивающего на каждом шагу Чонгука, звонко засмеявшись. Наёмник только издал громкий удивлённый звук и поправил маленькую корону на макушке, чтобы сразу направиться в нужную сторону и наконец-то расправиться с мусором.       — Готово! — радостно воскликнул он, сияя в сумерках подступающей ночи.       — Значит, тебе положено вознаграждение? — Чон сразу же переменился, блеснув лукавством в тёмных, почти чёрных глазах. Он шагнул вперёд, а затем вовсе сорвался на бег в силу возможности, совсем не стесняясь своего глупого образа для игрушечного чаепития. Позабыв про весь мир, громко хихикающий Чонгук попытался неловко запрыгнуть на смеющегося Отца, в конце концов позволяя приподнять себя под ягодицы над мелким гравием. Короткий, но сочный поцелуй расцвёл в солнечном сплетении сладким трепетом. Когда ноги вновь коснулись земли, Чон поспешил прильнуть ближе и обхватить за шею, почти повиснув в крепких объятиях своей первой любви. Очаровательное хихиканье выбивало землю из-под ног Сокджина. Длинные тени пушистых ресниц трепетали на обласканным нежным загаром скулах.       — Ты далеко собрался? — заполучив ещё один крепкий, но короткий поцелуй в призывно распахнутый рот, поинтересовался киллер.       — Здесь недалеко есть заправка, — голос Отца походил на сладкое мурчание опасного зверя, и осоловелый Чонгук согласно замычал, поглядывая на манящие, пухлые губы. Прохладными ладонями киллер обхватил красивое лицо Дона, поглаживая нежную кожу большими пальцами. Шумно выдыхая, Чон таял от прикосновений к своей талии, покрывшись колючими мурашками, когда проворные пальцы пробрались под резинку пачки. — Наш магазинчик сегодня закрыт, так что… это займёт немного больше времени, чем обычно.       — Так… — томно протянул Чонгук, коснувшись подушечкой кончика очаровательного носа. Ах, эта улыбка… — У вас на заправке продаётся молоко?       — А ты хочешь что-нибудь ещё? — хитро протянул Сокджин и мягко перехватил запястье непослушного щенка, чтобы прижаться поцелуем к сбитым костяшкам.       — Да, — застенчиво протянул Чон, чем сильно удивлял. Прежде он никогда не о чём не просил, за исключением самых обычных бытовых мелочей. Патриции с трудом удалось выведать его вкусовые предпочтения, но после долгих попыток теперь в холодильнике всегда томилось сладкое, любимое наёмником молоко. — Привези что-нибудь вкусное…       — Это лично твоё желание, Ангел?       — Просто заткнись и езжай, — от очаровательной крошки не осталось и следа. Несмотря на нелепую балетную пачку и венчавшую вихрастую макушку корону, Чонгук теперь выглядел довольно угрожающе и чертовски мило одновременно. — Поторопись, я не намерен ждать поцелуй несколько часов.       — Да, мой господин, — со смешком пообещал Босс.       Тепло рассмеявшись, Сокджин ущипнул своего Ангела за мягкую щёку, из-за чего схлопотал парочку игривых ударов, а после грубую хватку на груди, когда Чонгук притянул его за толстовку к себе для очередного сносящего головы поцелуя. Влажно, горячо, хорошо. С каждой секундой весь план испарялся, оставляя после только гул далёкого желания. Сокджин не хотел ничего, кроме как остаться в одном-единственном моменте.       Признание в пылких чувствах томилось где-то глубоко-глубоко внутри трепещущей души, не решаясь сорваться с языка. Но действия звучали куда громче любых слов. Почти соскользнувший в пучину тягучих мыслей Отец упустил реальность, позволив сильным, увитым татуировками рукам забрать себя в крепкие объятия. Тяжёлое синее небо натыкалось на верхушки высоких кипарисов, норовя рухнуть на голову пушистыми облаками. Где-то вдалеке заливались сплетнями сверчки, перемывая косточки цикадам. Доверительно прижавшийся к плечу Сокджин растворялся среди момента призрачной идиллии, не в силах сопротивляться такой отличной от привычной ласки.       Чонгук был другим.       Оказавшись после жарких поцелуев в одиноком салоне автомобиля Отец не чувствовал ничего, кроме пронизывающего холода и едкой пустоты, растекающейся по венам настоящим ядом. Утерев тыльной стороной ладони истерзанные губы, мужчина на автомате щёлкнул ремнём безопасности и привычно коснулся педали газа ещё не заведённой машины, поймав себя на глупой идее вжать её в пол на одной из дорог спящего острова. Мысли и самоубийстве уже долгие годы сопровождали преданными спутниками, но сознание так и не решалось пойти у них на поводу. Возможно, пока что.       Сокджин всегда любил вечер, ночные поездки и морской воздух, только в этот раз приятное времяпровождение ощущалось совершенно неправильно, словно Сокджин двигался наперекор судьбе. Обстоятельства требовали действий, поэтому чёрный автомобиль под шорох гравия всё же медленно покинул территорию резиденции, а после направился по пустым дорогам к яхтенной марине Палермо неподалёку от Палаццо Бутера, приютившегося среди живописного пейзажа у кромки Тирренского моря. Такие просторы будоражили, впиваясь колючими мурашками от раскинувшегося великолепия, виды которого даже спустя годы перехватывали дыхание от восторга, будь то знойный день или непроглядная ночь. Сокджин часто ловил себя на мысли, что так и не устал восхищаться красотой вокруг себя, упиваться великолепием гордой Сицилии. Этот райский, объятый морями остров был настолько же прекрасен, как и чертовски опасен, напоминая собой самый настоящий Ад. Отец всегда завидовал прячущимся в тени туристам, искателям будоражащей романтики и острых ощущений, мечтая испытать такой же трепет, который двигал этими людьми по ту сторону прогнившего мира. Проносясь на мигающий жёлтый по пустым дорогам сонного города, чёрный автомобиль плавно повернул на линию гавани и припарковался на полупустой стоянке неподалёку от здания береговой охраны.       Несколько раз обернувшись на обитель крыс, Аугусто лишь пренебрежительно хмыкнул, с хлопком закрывая дверь. Было до абсурдного забавно, как разные сферы жизни острова переплетались между собой, подстраиваясь и дополняя друг друга. Всё всегда было завязано на деньгах, они ослепляли и затыкали рты, становясь прекрасным инструментом в умелые руках. Так звучала власть, о которой некоторые могли только мечтать. Проскользнуть за охранный пост порта не составляло никакого труда, как и пробраться к нужной пришвартованной яхте у дальнего причала. Близкие отношения с дядюшкой в какой-то степени имели множество плюсов, одним из которых было заслуженное временем и преданностью доверие, развязывающее руки.       Единственное, о чём позаботился Отец, так это обувь со светлой подошвой, чтобы не оставить на палубе тёмных следов, предварительно, конечно же, тщательно вытерев ноги о специальный коврик. Никаких следов, а в остальном… Сокджин, постаравшись, оставил хорошенький плевок прямо на дорогом покрытии.       Пошло всё к чертям.       Отец, будучи хвостиком Франсуа, прекрасно знал, как именно незаметно пробраться на чужую собственность, как знал и том, что Кампо, возможно, собирался предпринять, оставшись один на один со своей мечтой. Принимать иной вариант развития событий не имело смысла, как было глупо полагать, что отказаться от деловой встречи вообще могло быть возможным. Пробравшись к судовладельческой кабине в кормовой части яхты, мужчина замешкался только единожды, когда вытаскивал из-под пояса припрятанный глок, чтобы оставить его в самом непримечательном месте. Покидая яхту, он бесстыдно продемонстрировал в неработающую камеру средний палец.       Теперь же на душе было куда спокойнее, даже если все предпринятые действия являлись лишь фантомным ощущением безопасности и власти, до которой всегда был жаден чёртов Кампо. Встречный ветер усиливался, хлеща горячую кожу пощёчинами и путая без того взлохмаченные локоны. Когда рука оказалась высунута в открытое окно несущегося автомобиля, узловатые пальцы переплетались с прохладными потоками воздуха, а сжимающий до боли руль Сокджин почувствовал себя действительно свободным, находясь в какой-то необыкновенно гармонии со своими внутренними демонами.       Как было обещано семье и одному прекрасному Ангелу, он действительно завернул на ближайшую к дому заправку. Весь план не занял даже полутора часов, поэтому Отец, прихватив молоко, позволил себе потратить достаточное количество времени на ответственный выбор чего-нибудь сладкого.

*

      Кампо всегда имел привычку исчезать, не сказав ни слова. За все годы знакомства Сокджин привык к этому, однако если раньше он позволял себе обижаться на дядюшку за такое поведение, то теперь чужая импульсивность приносила больше проблем, чем обид. Мальчишка не догадывался о причинах такого поведения, капризно надутый пухлый бантик губ легко превращался в солнечную улыбку после парочки хорошеньких подарков и преданного ожидания. Теперь же взрослый Сокджин чувствовал исключительно тяжёлую тревогу, с каждым днём тишины становившуюся только громче. Затишье Франсуа действительно всегда заканчивалось бурей, и, к сожалению, такой урок Отец усвоил на собственном опыте.       Молчаливое беспокойство клана давило на нервы, но Отец продолжал сиять для маленькой крошки, не позволяя Суа загрустить ни на мгновение. Он с жаром уверял семью в безопасности всей затеи, как и в том, что всё обязательно будет хорошо. Обычная деловая встреча, ничего более. Тоскливые, пронизанные тяжестью невысказанных страхов взгляды царапали душу, которые улыбчивый Сокджин забирал сладкими, полными трепетной любви поцелуями, оставляя послевкусие из тихих обещаний. Стойкое ощущение настигающих теней заставляло пульс учащаться, а сердце работать на износ. Отец не удивился, когда ранним утром, стоило бессоннице выдернуть его из тёплой постели, на территорию резиденции пожаловал самый обычный курьер, держа в руках самую обычную коробку.       Щедрый Франсуа всегда любил дарить дорогие подарки, никогда не обращая внимания на их стоимость. Особенно Кампо обожал баловать своего медвежонка и своё самолюбие, поэтому перед важными встречами или приёмами, он обязательно преподносил новенький, изысканный образ на выход, чтобы его негласная любовь могла сиять так, как никогда прежде. В каком-то смысле Аугусто являлся неким трофеем, будучи кардинально отличным от привычных глазу сицилийцев, он представал дивным созданием среди роскоши и власти, забирая на себя все любопытные взгляды. Увидев Крёстного Отца однажды, никто и никогда не мог остаться к нему равнодушным, чаще всего, конечно же, влюбляясь. Но совершенно точно Аугусто было совершенно невозможно выбросить из головы, а его дивный образ часто становился наваждением, даруя необузданное желание попробовать нечто незнакомое, такое манящие и далёкое. Безусловно, на острове находились и узколобые придурки, которые не воспринимали никого, кроме себе подобных. Но Аугусто, как и его семья, с годами свыклась с оскорблениями, проклятиями и некультурными жестами в свой адрес. Это было глупой мелочью, иногда забавной, особенно после того, как ублюдки осознавали, кто стоял перед ними.       У передававшего коробку курьера тоже подрагивали руки, но вовсе не от страха, а скорее от благоговения. Юный парнишка был прекрасно знаком Сокджину, будучи жителем того самого района, который Отец держал под своим крылом. Такая встреча являлась единственным моментом за целое утро, когда тревога действительно отступила. Открывший в своей спальне коробку Сокджин сразу же поник, тяжело присаживаясь на край постели. Среди вороха упаковочной полупрозрачной бумаги таилась его погибель.       По какой-то причине в этот раз Патриция чуть дольше прихорашивала своего любимого Дона перед тем, как скрепя сердце отпустить его за порог резиденции в объятия тёмного салона чужого автомобиля.       По какой-то причине каждый член клана Пеларатти оставался в раскрытых дверях дома куда дольше обычного.       Ступая на борт белоснежной яхты в сопровождении охраны, притихший Сокджин понимал, что у него не было пути для отступления. Как бы он ни желал остаться в стенах родного дома, он просто не имел на это права. Казалось, Сокджин никогда не имел прав распоряжаться собственной жизнью. С трудом выстраиваемый в чужих глазах собственный авторитет разбивался о скалы крутых берегов, стоило оказаться по правую руку Кампо. Сокджин скорее напоминал себе спутника Босса, чем полноправную сторону сделки. Взрослые всегда недолюбливали младших, они упорно воспринимали их несмышлёными детьми, даже если продажа алкоголя тем была давно разрешена. Погрязший в мыслях Отец не удивился, когда после крепкого рукопожатия внимание Монтего Альва стало сосредоточенно исключительно на Франсуа, способного расположить к себе любой камень у обочины дороги. Единственное, что Сокджин имел в достатке, так это грёбаные сальные взгляды Монтего.       — Чёртов придурок, — бормотание, смешиваясь с криком чаек, осталось незамеченным.       Конечно, если абстрагироваться от насущного, то вокруг царила просто необыкновенная красота незабываемых пейзажей. Спокойное море, ясное небо без единого облачка, далёкая Италия, мелькающая где-то у самого горизонта… Тёплый ветерок ласкал шёлковые локоны и с удовольствием облизывал лицо с тонким слоем солнцезащитного крема, пока лёгкие наполнялись солёным воздухом свободы. Длинные пальцы скользнули в карман новеньких брюк, так удачно акцентирующих округлые бёдра, чтобы вытащить увесистый портсигар, забрав из него тонкую ментоловую сигарету. Колючая дрожь неожиданности врезалась в тело, когда с двух сторон Отца окружили мелькающие от ветра огни газовых зажигалок. Услужливая охрана иногда имела свои плюсы. Когда цепные псы в классических костюмах отступили и скрылись в тени, наполнивший рот сладковатой мятной прохладой Сокджин печально взглянул на собственное отражение в тёмном стекле.       — Ты тоже, — выпустив на волю облако дыма, процедил Сокджин и сжал челюсти, ощущая чёткое отвращение. Тлеющий кончик сигареты указал на окно. — Чёртов придурок.       Воздушная шифоновая рубашка с объёмными полупрозрачными рукавами цвета нежной розы была далека от привычного классического комфорта, как и свободный бант, обнимающий шею. Весь подобранный дядюшкой дорогой образ смотрелся как-то слишком непривычно, широкие рукава мешались, а талию излишне облегала тонкая ткань, забираясь под пояс льняных брюк. Сокджин напоминал себе неудавшуюся, потрескавшуюся от времени игрушку, такую…       Ничтожную.       Выдохнув сквозь крепко сжатые зубы, Отец поднёс к губам фильтр для очередной затяжки, с удивлением замечая, насколько дрожит его рука.       — Mon amour, il s'est passé quelque chose? Nous t'attendons.       Слова отозвались табуном колючих мурашек, пробежавших вдоль позвонков, которые вынудили обернуться на знакомый до боли голос. Пухлые, покрытые ягодным бальзамом губы обхватили светлый сигаретный фильтр.       — Медвежонок, — ласково протянул Франсуа и взмахнул руками, отгоняя редкую охрану, словно назойливых птиц. Широкая улыбка озарила Кампо, когда он направился к своей цели, чтобы обхватить узкую талию своими большими ладонями. Сокджин не возражал, походя на оболочку без трепещущей души. — Ты ведь знаешь, я против курения в таких местах. Даже если это делаешь ты.       Если взглянуть под иным углом на всю ситуацию, то Франсуа был даже довольно красив, если бы не являлся таким сумасшедшим херовым мерзавцем. Окинув мужчину нечитаемым взглядом, Отец послушно принял короткий поцелуй в висок, позволяя забрать вредное лакомство. Возможно раньше, когда юность бурлила и сверкала, то Сокджин даже взглянул бы на такого мужчину в каком-нибудь шумном баре, устроив ему лучший вечер в жизни.       — Прости, — прозвучало коротко и без капли раскаяния.       — Ты сегодня такой тихий, крошка. Всё хорошо?       Сокджин насупился, делая послушно шаг вперёд и следуя за дядюшкой, чья рука продолжала лежать на талии, чуть сжимая её сквозь тонкую ткань. Совсем не так, как это делал Чонгук.       — Немного болит голова, — прозвучало честное признание. — Очень яркое солнце прямо в макушку. Ты же знаешь, я не переношу такое.       — Не беспокойся, у меня есть для тебя чудесное местечко.       — Я выгляжу нелепо.       — Ты выглядишь как мечта, медвежонок.       Откинувший голову Отец устремил пустой взгляд на ясное небо, когда влажный, полный бесстыдства поцелуй коснулся его шеи. Проведя кончиком носа по скуле, Франсуа отстранился, смотря с нескрываемым обожанием.       — Как подарок.       — Подарок? — с сомнением переспросил Сокджин.       — Преподнесенный самой судьбой.       Издав явный стон недовольства, переполненный раздражением от переизбытка всего вокруг, хмурый Отец вывернулся из крепкой хватки и оттолкнул от себя забавляющегося дядюшку, чтобы направиться прочь, стуча низкими каблуками натирающих ноги новеньких туфель.       Было слишком удушливо жарко, что в сочетании с припекающим тёмную макушку солнцем становилось невыносимо. Тень мало помогала успокоить раздражение, пока соленый ветер хлестал и без того румяное лицо. Потянувшись, недовольный Сокджин, наплевав на весь этикет, стянул с головы занятого разговором дядюшки тёмные очки и водрузил их себе на нос, демонстративно дуя полные губы. На мягких диванчиках стало чуточку лучше, но не слишком. Сложив руки на груди, Отец закинул ногу на ногу, откинувшись на мягкую спинку между двух занятых беседой мужчин. Судя по манерам и демонстрации самого себя, Монтего был неплохим человеком, однако даже он, в силу старшинства, не спешил привлекать к сделке юную третью сторону, на что Сокджин поначалу негодовал, а после лишь пожал плечами, просто пытаясь насладиться временем. Его не брали в расчёт, насколько бы умными и точными не были его суждения.       — Ваша цена слишком высока для того, кто налаживает связи, — веско заметил он, привлекая к себе внимание. Но если Кампо выглядел гордым отцом, внимательно вникая в каждое слово, то гость слушал больше из вежливости, чем воспринимал ещё мальчишку для криминального мира всерьёз. — Вы не можете вот так просто заявиться на нашу территорию и требовать цену, которую требуют те, кто работает с нами годами. Это — цена доверия.       — Это — цена риска, — заявил седовласый владелец картеля. — И вы должны это понимать. О каком доверии может идти речь, синьор Пеларатти?       — Дон.       Альва стушевался под тяжёлым взглядом Франсуа.       — Дон Пеларатти, конечно.       — Риски мы берём на себя, — как ни в чём не бывало продолжил Аугусто. — Все остальные проблемы остаются за вами. Доставка через наши службы, и можете засунуть свои выгодные предложения в задницу, договорились? Две тонны с Вас, синьор, будет достаточно для первого раза. Две, не полторы.       — Две тонны и мои люди занимаются доставкой. Вы ведь говорили о доверии, Дон Пеларатти? — с издёвкой сказал Монтего.       — Вы можете лично доставить товар к моим ногам, но цена этого удовольствия станет ниже.       — Ниже? Звучит неразумно.       — Ниже для меня, но вы, синьор Монтего, будете иметь шанс доставить всё своей службой, — Сокджин выпрямился и подался вперёд, лукаво взглянув на раздражённого мужчину поверх очков. Длинные пальцы Кампо зацепились за шлёвку на поясе брюк Отца сзади, предупреждающе потянув. — Как я и сказал, прямо к моим ногам. Хотите?       — Ведёте себя, Дон, словно предлагаете эскорт. Так на Сицилии происходят сделки?       — А вы хотите заполучить меня? — невинно поинтересовался Аугусто. — Тогда Вам будет необходимо обсудить все детали с Доном Кампо, а после… Желаете вернуться домой по частям или насладиться морскими просторами? Проверьте, наши семьи лучшие в этом.       Откинувшись позади на руки, бесстрашный Аугусто ощущал, как напряглось сильное тело позади. Колючие мурашки пробежались вдоль позвонков от такой самоуверенности, но Отец знал, каким бы ублюдком не был дядюшка, он не позволил бы прикоснуться к нему даже кончиком пальца.       Единожды забывшись, Альва по неосторожности коснулся бедра Аугусто, по-хозяйски сжав его, за что получил настолько уничтожающий взгляд со стороны Кампо, что заикнулся, выронив из пальцев кубинскую сигару. За исключением единственного недопонимания, расположившиеся на местах для отдыха мужчины наслаждались приятным времяпровождением и вели плодотворные деловые беседы. Сицилийское солнце щекотало лучами кожу, пока вокруг Монтего щебетали прекрасные создания, отобранные самим Кампо для радушного приёма. Такие юноши и девушки по окончании рабочего дня получали пухлые, полные шуршащих купюр конверты, позволяющие им в какой-то степени работать с удовольствием. Насколько помнил Сокджин, такие работники даже не подписывали никаких бумаг о неразглашении, прекрасно держа юркий язычок за зубами под страхом оказаться где-нибудь на песчаном дне.       Пара хорошеньких горловых, сделанных отменными профессионалами, и несколько бокалов коллекционного алкоголя с добавлением лёгкой, почти незаметной порции особого расслабляющего порошка могли обернуть любую деловую встречу отлично завершённой сделкой. Монтего и не сопротивлялся радушному приёму, вполне отлично проводя время на яхте в прекрасной компании. Франсуа засиял ярче после подписания нужных бумаг и ловко сменил тему разговора на более непринуждённую, он даже не заметил, когда именно место рядом с ним опустело, а Сокджин исчез под предлогом головной боли. Это было правдой, он всегда плохо переносил прямое солнце и удушливые ароматы табака, ему требовалось некоторое время в тишине, чтобы привести себя в порядок. Будучи добрым дядюшкой, Франсуа позволял своему любимому медвежонку прятаться в своей спальне, чем тот и воспользовался, упав на застеленную постель с явным намерением прикрыть глаза.       Намного лучше.       Издав несдержанный стон удовольствия, Отец довольно растянулся, небрежно разбрасывая конечности после того, как безуспешно попытался развязать чёртов бант. Только уставшее от бесчисленных беспокойств сознание легко проскользнуло в пучину манящей темноты. Возможно, измождённый Сокджин даже сумел задремать, когда дверь в каюту скрипнула, вырывая сознание на поверхность приятной истомы. Охваченный сладкой сонливостью от шума вентиляции и лёгкой качки, румяный медвежонок ощутил, как матрас рядом прогнулся, а его горячего лба коснулись прохладные пальцы, с нежностью убирая тёмные пряди. Ягодные губы превратились в бантик, и Отец прильнул ближе к источнику ласки, доверчиво позволяя касаться себя. Было как-то по-особенному спокойно, уютно, безопасно… Разум томился в замешательстве, но вполне был доволен подобным раскладом. Сонный Сокджин так и не открыл глаза, даже когда рядом чётко ощущалось чьё-то присутствие. Неловкое «ах» разбило тишину каюты от слишком приятного прикосновения к шее.       — Прости, — прозвучало слишком слабо. — Меня… меня, кажется, сморило из-за всего этого.       Простое недомогание, он даже не притронулся к напиткам, выбирая исключительно бутилированную воду. Завозившийся рядом с улыбающимся дядюшкой Сокджин шумно вздохнул и насупился, зарываясь пальцами теперь уже во взъерошенные, сухие на кончиках волосы. От этого солнца всегда были одни проблемы.       — Не волнуйся об этом. Хочешь отдохнуть ещё, медвежонок? — потеревшись мягкой щекой о чужую ладонь, Отец устало воззрился на дядюшку, который склонился ближе, наслаждаясь осоловелым взглядом любимых глаз. Трогательно сведённые домиком брови делали Франсуа чертовски слабым. Сейчас он казался безобидным, заботливым и таким родным дядюшкой, доверительно заглядывающим в тронутое нежным румянцем лицо точно также, как делал это в детстве. Сокджин вздохнул… он понимал, что терялся, совсем упуская из вида истинную причину своего нахождения здесь. Спрятанное неподалёку оружие оказалось позабыто под тяжестью сонного состояния и странного чувства покоя.       — Нельзя оставлять гостя одного, — растерянно пробормотал Отец, не желая двигаться. — Он же не наш друг, верно? Будет не очень вежливо с моей стороны… вот так просто исчезнуть.       — Монтего много говорил о тебе, когда ты ушёл, — с тёплой улыбкой заговорил Франсуа, медленно поглаживая медвежонка по мягкой щеке, а после, не находя сопротивления, спустился ниже, касаясь кончиками пальцев изгиба шеи и линии ключиц, укладывая ладонь на вздымающуюся грудь. — Ты ему понравился. Как Босс. Монтего считает, что у тебя отлично подвешен язык, он сам почти не заметил, как ты заговорил его.       — Он болван, который не воспринимает меня всерьёз. Прекрати лгать, — капризно выдавил из себя тот, вызывая лёгкий и добрый смешок. — Кажется, мне нужно принять обезболивающее…       — Конечно, детка, — улыбающийся Франсуа тут же поднялся, перед этим оставляя на любимых губах невесомый поцелуй, пронзивший тело медвежонка тысячами острых мурашек, и тот крупно вздрогнул, широко распахнутыми глазами наблюдая за высоким мужчиной, ощущая, как реальность вновь становится на своё место.       В один-единственный момент Сокджин возненавидел себя точно так же, как дорогого дядюшку, понимая, насколько жалок он был перед собственными чувствами. Стоило только проявить немного приправленной любовью ласки, как вся боль уходила куда-то на задний план, и Отец забывал про всё и вся, купаясь в чужой доброте. Нежась под прикосновениями, дарующими безопасность, он почувствовал то же самое, смотря на дядюшку без тени обиды. Грёбаный бред. От неизвестного порыва Сокджин вскочил на ноги, но сразу же был усажен вновь на край постели давлением на плечо. Тяжело дыша, сотрясающийся от переизбытка эмоций Отец воззрился на дядюшку оленьими взглядом, с трудом заставляя себя снова войти в нужный образ. Демонстрировать острые зубы именно в этот момент — дурная затея, но он закипал от ненависти. К себе. Всю чёртову жизнь Франсуа ломал его, ломал его жизнь. Несколько камней упали на дно желудка, когда настойчивый и глубокий поцелуй отозвался только чувством тошноты. То, с какой силой Аугусто ухватился за чужую рубашку, Франсуа ложно принял за игривость, добродушно похлопав медвежонка по щеке, стирая большим пальцем слюну в уголке губ без какой-либо брезгливости.       — Не переживай, Аугусто, мне нужно отойти исключительно за обезболивающим.       Господи, почему он был настолько жалок? Горячие слёзы обиды жгли слизистые.       Наблюдающий за удаляющейся фигурой Отец так и не двинулся, поджимая дрогнувшие губы, он оставался на своём месте до возвращения дядюшки, продолжая всматриваться в пустоту перед собой. Не было никакого удивления, когда под нежный щебет грубая хватка сжала нижнюю челюсть, вынуждая силой раскрыть влажный рот. Красующаяся на лице Кампо усмешка должна была заставить страх завозиться где-то в душе, однако Сокджин и не думал бояться, с насмешкой смотря на круглую таблетку в чужих пальцах, которую бережно положили на язык. Это могло быть что угодно, но специфичный вкус говорил лишь о привычном обезболивающем. Край стакана коснулся приоткрытых губ, ударяясь о нижние зубы, и Сокджин поспешил самостоятельно обхватить его, чтобы сделать жадный глоток. Возможно, он мог быть довольно предсказуемым в глазах дядюшки, только по-прежнему имел нечто, способное застать врасплох даже такого опытного человека, как Кампо.       Едва пустой стакан коснулся постели, как от давления, с которым его сжали изо всех чёртовых сил, он превратился в несколько крупных осколков, из-за чего изумлённый Франсуа дёрнулся, теряясь на секунду.       — Какого чёрта ты делаешь, Аугусто?! — по-настоящему испуганно воскликнул мужчина и схватил узкое запястье, с неподдельным ужасом рассматривая окровавленные осколки. Подобное поведение в подростковом возрасте было абсолютно обыденно для юного Сокджина, тогда за болью он прятал усталость и страх перед миром своего отца, однако со временем всё стало лучше, и Франсуа почти забыл ту тревогу, с которой отпускал Аугусто от себя. — Боги, да ты только посмотри на это, детка…       Но детка не хотела смотреть на алую кровь, детке стало намного лучше после того, как боль от порезов смогла привести в чувство. Теперь стало возможно более трезво взглянуть на всю ситуацию, а будущее наказание за такой проступок совершенно не волновало объятого облегчением Сокджина. За его плечами имелся большой опыт жёстких тренировок на грани разумного, грубого отношения со стороны старших и падений с велосипеда, но… Когда окровавленную ладонь грубо перехватили, вдавливая оставшиеся осколки в плоть, это надломило куда сильнее, чем тонкие ивовые прутья, вонзающиеся в кожу ног глубже с каждым ударом. Так ощущалось предательство.       Под тихий скулёж Франсуа с силой отклонил кисть назад, сгибая до резкой боли в суставе. Звонкий вскрик от неожиданности вырвался из горла наперекор всему, из-за чего испуганный переменами в поведении дядюшки Сокджин зашипел дикой кошкой, пытаясь вывернуться, что делало лишь хуже. Отточенные годами навыки исчезли из головы точно так же, как и вся реальность, когда щёку одарили оглушительной пощёчиной. Какого бы бездушного монстра не желало сделать из Сокджина его окружение, каким бы сломанным и бездушным его не обращала жизнь, он по-прежнему оставался уязвимым, тем самым потерянным ребёнком среди удушающего пламени дикого пожара, запертого в теле взрослого.       Раздавшийся в ушах от удара звон оглушил, и Отец, потерявшись в пространстве, неловко повалился на кровать, тяжело дыша. След от удара невыносимо горел, а мир кружился, подобно карусели.       Вот он, тот самый переходный момент, истинная причина, почему стоило пустить Кампо пулю в лоб.       — Не заставляй меня портить твоё чудное личико, медвежонок. Ты ведь знаешь, что я никогда не хотел бы причинить тебе боль, — необдуманный поступок, спутавший все карты, имел за собой достаточно последствий, чтобы несколько раз пожалеть о содеянном. Всхлипнувший Сокджин застонал сквозь крепко сжатые зубы, когда его крепко схватили за волосы и вновь усадили, заставляя запрокинуть голову, чтобы поднять влажные, полные необузданной ярости глаза. — Твоё поведение сегодня просто отвратительно.       — Мне больно, — скривившись, выплюнул тот.       — Тебе же это нравится, разве нет? Терпи, сукин ты сын.       — Хватит! — прозвучало слишком истерично для такого момента, возможно, Отец даже не узнал бы в этом вскрике собственный голос. Поведение дядюшки пришлось именно на тот момент, когда разум, получив дозу облегчения, был больше всего уязвим, и теперь он буксовал от напряжения, а дрожащее тело походило на оголённый нерв, пока каждая эмоция вопила что было сил, собираясь в один большой снежный ком. Слишком много всего. Шумно. Жарко. Больно.       Под крепко зажмуренными веками переливались яркие пятна. Сокджин задыхался.       — Ты ведь этого добивался, — чужой низкий бархатистый голос звучал словно из-под толщи воды.       — Прекрати! Прекрати! Прекрати!       В тот момент Сокджин не понимал, почему наступал на горло здравому смыслу и вёл себя подобно истеричному ребёнку, но эмоции настолько заполонили всё вокруг, что разом захотелось разорвать себя самого, дядюшку и весь этот мир в клочья, показать свои острые зубы всем и каждому. Он должен был быть хорошим мальчиком, но как же, сука, это было тяжело. Почти невыполнимо. Всхлип сорвался с пухлых губ, а следом потонул в коротком стоне, когда хватка исчезла с волос, сменившись ощущением жжения у самых корней. Короткой передышки не хватило для восстановления дыхания, поперхнувшийся вдохом Сокджин только издал задушенный звук, когда Франсуа, грубо притянул его ближе к краю постели, приглаживая взлохмаченные на затылке волосы цвета жжённой карамели. Бездушный Кампо лишь щёлкнул языком, когда окровавленная ладонь легла на его запястье, оставляя алые следы на дорогом хлопке рубашке. Отец напоминал себе утопающего бедолагу, цепляющегося за любую возможность выбраться из-под толщи захлёстывающих волн.       — Что за представление ты здесь устроил? — спокойно спросил Франсуа. Добродушное похлопывание по щеке с каждым ударом становилось всё сильнее, пока не обратилось очередной звонкой пощёчиной, от которой голова, как бы ни было напряжено тело, мотнулась в сторону. На языке расцвёл солоноватый привкус крови.       — Я не хотел, — проблеял Отец.       Нахмурившись, мужчина склонился к своему Ангелу, чтобы расслышать тихий голос получше, одновременно с этим заботливо поправляя свободный бант, теперь окроплённый несколькими алыми каплями.       — Повтори ещё раз, дорогуша, — мягко попросил он.       Щека была прикушена изнутри, и Сокджин шумно выдохнул, пытаясь придумать хоть что-то, что могло оправдать вспышку гнева, которая спутала все карты. Чем дольше затягивалось молчание, тем сильнее становились пощёчины, а от каждого нового удара притихшая ярость вновь подавала голос, пока в венах закипал адреналин. Слишком много всего. Всё слишком. Вдруг зубы мелко застучали друг о друга, и судорожный всхлип разрезал тишину. Несколько обжигающих солёных дорожек скатились по горячим щекам, смешиваясь с кровью.       Джинни просто хотел домой.       — Я не знаю, что на меня нашло. Я не знаю! — жалобно пролепетал Отец. — Этого больше не повторится!       Кампо хмыкнул.       — Конечно, этого не повторится, — сказал он. — Знаешь, детка, я, конечно, без ума от твоей внутренней бешеной суки, но, крошка, ты ведь должен был уяснить ещё в детстве, что последует после того, как ты посмеешь раскрыть пасть на того, кто кормит тебя.       — Я…       Казалось, это была самая сильная пощёчина, когда либо полученная от любимого дядюшки. Сокджин пошатнулся, судорожно роясь в воспоминаниях в поисках момента, где именно он перешёл все грани дозволенного.       Чистый страх осознания промелькнул в глубоких зрачках медовых глаз, и взвившийся в панике медвежонок дёрнулся, тут же сорвавшись на вскрик, когда спутанные волосы на затылке снова оказались в стальной хватке. Дрожащие пальцы неосознанно впились в руку Франсуа, пачкая всё и вся алыми разводами, но Дон Кампо оставался непреклонен, вынуждая своё райское создание подняться на ноги.       Неземной Аугусто Пеларатти всегда был необыкновенно красив, обладал изяществом в каждом движении и просто представал настоящим идеалом, воплощением самых сладких грёз, его же дядюшка имел отличные от ангельских черты, он преобладал в росте, комплекции и силе, что часто позволяло ему действовать по своим правилам.       От неожиданно тычка носком ботинка под колено охнувший Отец потерял равновесие и рухнул на колени, послушно становясь на четвереньки от давления большой ладони на затылок. Зубы заскрипели от того, как сжались челюсти, а охваченный удушающим сердцебиением Отец наблюдал нечитаемым взглядом за ногами дядюшки, чей ботинок замер над израненной осколками рукой, секундой позже вдавливая её в пол, словно бесполезный окурок. Кто-то когда-то сказал сжимающему губы юноше, делясь своим жизненным опытом, что физическая боль не будет настолько оглушительна, если позволить себе закричать. Это не проявление слабости, а лишь способ ведения диалога.       Франсуа поморщился от пронзительного крика.       — Хочешь прогуляться к нашему гостю в таком виде, медвежонок? Покажешь ему, что бывает с теми, кто нарушает правила, — усмехающийся Кампо встряхнул нерадивое существо, довольствуясь чужим беспрекословным повиновением. Всё же… все годы воспитания имели свои плоды. Сокджин отрицательно затряс головой, тяжело дыша от облегчения, когда давление исчезло с руки, под которой появились первые алые следы. Он, пошатнулся и сделал неловкое движение вперёд, ощущая, как его начинало знобить от переполняющих эмоций.       Обещанная прогулка закончилась у двери каюты, где Отец был брошен с расцветающим на рёбрах синяком от крепкого удара, когда Кампо, закатив окровавленные рукава до белой ткани, вышел, пообещав только проверить гостя.       Едва за широкоплечей фигурой закрылась дверь с отчётливым щелчком замка, задыхающийся Сокджин обессиленно повалился на пол, прижимаясь щекой к прохладному покрытию. Как бы ни сложились обстоятельства деловой встречи, он в любом случае заработал бы себе ушибы и ссадины, так что… при любом раскладе появление ночью на пороге дома было бы не в самом лучшем виде. Дорогой интерьер каюты превращался в смешение красок, а от головокружения тошнота распирала горло, но, несмотря на всё это, Сокджин резко сел, сразу же обратив всё внимание к измученной ладони. Боль притупилась от адреналина, позволяющего отыскать в ранах несколько осколков и зацепить их короткими ногтями. Утерев разбитый уголок губ, дрожащий Дон озирался по сторонам и попытался подняться, однако вскоре бросил любые попытки справиться с непослушными конечностями, принимаясь ползти на четвереньках, словно пёс, к дальней стене. Замкнутые пространства и отсутствие любопытных глаз всегда развязывали Кампо руки, именно по этой причине прошлым вечером Сокджин оставил в этой каюте подарок для самого себя, правда, без красивого праздничного банта.       Когда-то одолженный у Кампо глок томился под днищем кожаного дивана, куда, судя по слою пыли, не заглядывал даже клининг. Крепче сжав рукоятку здоровой рукой, Отец провалился к стене, не в силах подобрать ноги. Грудь тяжело вздымалась, а тонкая рубашка неприятно липла к влажной коже. Такие стычки с дядюшкой уже происходили прежде, но то было в необузданной юности, да и Марио не отличался родительскими чувствами… В любом случае, с этим херовым куском дерьма пора было заканчивать.       Когда Франсуа вернулся вновь, он выглядел куда более спокойным, чем раньше, что только сильнее вынудило Отца вжаться спиной в стену, с трудом удерживая себя на грани липкого страха. Сокджин молился, чтобы дядюшка обрушился гневом, новой пощёчиной или громкими проклятиями. Но удушающая тишина давила на перепонки куда хуже, и он чувствовал, как снова и снова терял над всем контроль. Отец не сомневался в своей погибели, когда с трудом поднялся на ноги и вскинул пистолет, прицеливаясь так, словно имел за спиной ещё несколько лишних жизней. Такое поведение забавляло посмеивающегося Франсуа, который подошёл ближе, уткнувшись грудью в выставленное дуло так, чтобы оно находилось прямо напротив сердца. Длинные пальцы обхватили холодный ствол, а после дёрнули его вверх направляя на беззащитную шею. Так эффект от выстрела был бы намного более драматичным. Едкая усмешка исказила сухие губы Кампо.       Несмотря на чужую непоколебимую уверенность, нервно облизнувшийся Сокджин начинал неистово дрожать, обхватив рукоятку второй рукой. Несколько мелких осколков в ладони отзывались пронзительной болью, от чего челюсти сжимались сильнее, а дыхание становилось тяжёлым. Нужно только нажать на спусковой крючок.       На проклятый спусковой крючок.       — Я знаю всё, что ты делаешь за моей спиной, каждый твой шаг и вздох. Я знаю, с кем ты трахаешься, чьи рты так жадно вылизываешь. И поверь мне, ты жив только благодаря моей любви к тебе. Всё ещё хочешь разбить мне сердце? А ты ведь был к этому близок, когда рассорил моих подельников, касался моих людей и моих дел. Ты ищешь острых ощущений, не можешь вспомнить, каков страх на вкус? — охваченные безумием тёмные, подобно южной ночи глаза вонзились в Сокджина с нескрываемой насмешкой. На дне широких зрачков резвились дикие сущности, которых Отец точно никогда не видел прежде. Он был напуган. Он был… в ужасе. — Хочешь закончить всё вот так жалко, как какая-то погрязшая в игровых долгах последняя шлюха? Без семьи, без будущего и прошлого, просто как жалкий кусок грязи под ногами того, от кого зависит твоя жизнь. Тогда давай, стреляй, медвежонок. Что сделаешь потом? Разберёшься с персоналом и скинешь меня за борт? О, детка, это так не в твоём стиле.       — Ты сделал намного больше дерьма, чем я.       — Но ты ещё жив. Как и твоя семья.       Сколько бы Сокджин ни имел над собой контроля, при упоминании семьи он непроизвольно дёрнулся, а оленьи глаза распахнулись шире.       — Заткни свою грязную пасть! — рявкнул он.       — Брось, — прозвучало нежно. — Зачем тебе это, любовь моя? Только представь, ты избавишься от меня, а что дальше? Неужели ты и правда думаешь, что я настолько глупый человек, что не приготовил для тебя подарок в таком случае? Полагаешь, что твоя семья в безопасности вдали от моих людей?       Оружие дрогнуло, и растерянный Отец хлопнул ресницами, выдыхая сквозь крепко сжатые зубы.       — С самого детства ты был для меня вторым отцом! Я доверял тебе, любил! Я принадлежу тебе, что ещё тебе нужно от меня?! Что?! — прозвучало так невероятно отчаянно, некогда нежный голос теперь походил на хриплое рычание.       — Твоя душа.       — Какого долбаного чёрта? — опешил Сокджин, нервно рассмеявшись.       — Избавившись от меня, ты, Аугусто, сделаешь для своей семьи незабываемый подарок, — мечтательная улыбка исказила губы Франсуа. Его обычно тёплый взгляд стал пугающе пустым, диким с примесью щекочущего безумия. Мужчина склонился чуть ближе, накрывая дрожащие руки своими. — Только представь, каково будет вашей чудесной девочке увидеть своими глазами то, что видел в детстве ты. Помнишь это? Когда Марио пришёл за тобой в ваше маленькое семейное заведение. Думаю, это будет её самое яркое и самое последнее воспоминание. А после… после мои псы обязательно вернутся за тобой. Но тебе будет уже плевать, верно? Конечно, ведь на твоих руках будет кровь всей твоей чёртовой семьи. Ты этого хочешь, медвежонок? Тогда стреляй.       Догадка промелькнула вспышкой, подобно молнии на грозовом тяжёлом небе.       — Так это сделал ты, сукин ты сын, — сипло пролепетал Сокджин, не сводя с дядюшки покрасневших глаз. — Это ты, я зна-       — Стреляй! — рявкнул мужчина.       — Какого долбаного хера ты сделал?!       — Ты должен быть благодарен мне, паршивец! За всё, слышишь меня?! Ты, дорогуша, должен мне свою жизнь!       — Ты херов ублюдок, Франсуа! — в чувствах воскликнул Отец.       Кампо мягко рассмеялся.       — Совсем как ты, крошка, — чётко и прямо, пробирая до костей. — Совсем как ты.       Франсуа всегда превосходил в силе, и ему потребовалось не так много усилий, чтобы отстранить от себя глок, направив его чуть назад, так, чтобы ещё холодное дуло смотрело на взмокшее, перепачканное слезами и кровью лицо Дона. Остолбеневший Сокджин упустил момент, когда под чужим давлением курок сдвинулся с места, и выпущенная пуля пронеслась в опасной близости от его головы, едва обжигая кончик уха. Осоловело воззрившийся на самодовольного дядюшку перед собой Отец лишь распахнул рот, не слыша ничего, кроме ужасного звона у барабанных перепонок. Слабость сразу же охватила тело, не позволяя почувствовать, как из рук вытянули глок, оставив после только осязаемую пустоту. Мелкая дрожь забиралась под кожу. Кампо не нужны были слова, чтобы заставить медвежонка перед собой замереть, подобно загнанной жертве. Пистолет упал к ногам, и Сокджин опустил глаза, прикрывая трепещущие веки. Мир разом вернулся на своё место, когда выдернутый из шлёвок кожаный ремень туго обхватил его шею, но Отец и не думал перечить или сопротивляться, не двигаясь даже тогда, когда мозолистые ладони легли на плечи, даря напряжённому телу нежные поглаживания. Всё отзывалось внутри гулкой пустотой. Сокджину даже стало жаль, что на месте обезболивающего не оказалось чего-то другого. Он дрогнул от горячего, вкрадчивого шёпота.       — Я даю тебе последний шанс, Аугусто. Покажи мне, насколько ты хороший и преданный мальчик, и тогда твоя семья будет в безопасности. Я говорил тебе это прежде, повторяю ещё раз. Всё зависит от тебя, моё солнышко. Будьте для меня умничками, и ваша маленькая крошка Суа увидит самую прекрасную жизнь. Слышишь меня, Аугусто? Сделай это ради малышки. Своей семьи. — Франсуа мягко улыбнулся, целуя нежную кожу за покрасневшим на кончике ухом. — Иначе я убью каждого, кто тебе дорог. И сделаю это на твоих глазах. Каждый твой щенок должен знать своё место. Передай им: перед тем, как что-то сделать, пусть лучше подумают о возможных последствиях. Как и ты, мой Ангел.       — Да, — сипло выдавил из себя Сокджин. Несколько предательских солёных капель скатились к подбородку, но он не смел издать ни единого звука, сжимая кулаки. От такого покорного вида Франсуа смягчился.       — Это слёзы из-за того, что ты тосковал по мне, медвежонок? Ах, моя любовь! — не имея выбора, истерзанный собственной слабостью Аугусто только издал задушенный звук и мелко закивал, как деревянный болванчик, цепляясь пальцами в чужие руки. — О, моя любовь.       Сокджин не имел ни власти, ни сил справиться с тем, как его рубашку расстёгивали до середины пуговицей за пуговицей, игнорируя покрытый кровью бант. Он не сопротивлялся горячим поцелуям на шее, лишь жмурился, когда лёгкие жгло от недостатка кислорода.       — Ты знаешь правила, Аугусто.       — Д-да, — выдавил из себя тот без промедления.       Сделав глубокий вдох, на ослабевших ногах Отец сделал шаг вперёд, проходя мимо отстранившегося дядюшки, который в порыве вспыхнувшей ярости толкнул замешкавшегося медвежонка на постель, возвышаясь перед ним. Длинные пальцы слабо цеплялись за покрывало, сминая его, но Франсуа ждал, наблюдая, как Сокджин медленно со стоном укладывался на спину, вонзаясь дрожащей хваткой в злосчастный бант, чтобы ослабить его и рывком содрать с шеи, принимаясь накручивать концы ткани на кулаки, словно удавку.       — Je suis un gentil garçon, — безэмоционально начал медвежонок, наблюдая из-под ресниц за тем, как стоящий между его ног дядюшка расправлялся с поясом своих брюк. Своеобразная удавка впивалась в раны на правой ладони, и они вновь становились влажными, сверкая редкими забытыми осколками. — Avec de bonnes manières.

*

      Создавалось далеко не самое приятное впечатление, словно этот день длился целую вечность. Наконец-то ступить на твёрдую землю было настоящим благословением, однако вместо приятного волнения Сокджин не чувствовал совершенно ничего среди удушающей пустоты. Каждый шаг давался с трудом и болью, пока предрассветная синеватая дымка маячила где-то на горизонте. Стерев с уголка рта выступившую из-за сорванной корочки кровь, мужчина с большей уверенностью зашагал по причалу, пытаясь держать спину прямой как прежде. Некогда воздушная рубашка теперь пряталась под накинутым на плечи пиджаком, принадлежавший Франсуа, которым тот, словно чёртов джентльмен, благородно укрыл от прохладного вечернего ветра. Можно было бы притвориться, что ничего не происходило в ворохе мятой постели несколько часов назад, но Сокджин не мог.       Просто не мог.       Единожды обернувшись на пришвартованную яхту, Отец тут же споткнулся, заприметив далёкую фигуру Франсуа, маячившую на борту. Следующая позади охрана спохватилась, игнорируя все едкие ругательства в свой адрес и даже несколько слабых ударов, и после долгого десятка метров наконец-то доставила ценный груз в целости и сохранности до чёрного автомобиля на одинокой парковке у причала.       Вина перед семьёй поглощала без остатка. Блядский слабак, который не смог нажать на курок, жалкий, абсолютно ничтожный кусок дерьма… Сокджин самолично отдал бы себя на корм свиньями. Он настолько сильно ненавидел себя, что хотелось неистово закричать.       Неизменный Консильери семьи Кампо встретил молчаливого Отца тепло, как старого друга, помогая уместиться на заднем сидении автомобиля. Улыбчивый Томас был хорошим человеком, во всяком случае Аугусто видел это в его глазах, отличных от самого Дона. На середине пути, когда беспокойства во взгляде в отражении зеркала заднего вида стало слишком много, всё же прозвучала просьба на минутку съехать с дороги. Автомобиль аккуратно припарковался на обочине, и Сокджин, дёрнув за ручку, вывалился из салона, падая на мелкий песок и траву, чтобы наконец-то опустошить желудок. Наспех перебинтованная рука теперь была вся в пыли. Каждое движение приносило не лучшие ощущения. Сплюнув, мужчина, задыхаясь, вскинул голову, ничуть не удивившись пистолету в руках Консильери.       — Давай, — хрипло произнёс Сокджин, широко, даже счастливо улыбнувшись. — Не бойся, приятель, твой Босс будет очень рад.       — Весь остров говорит о том, что твоими руками был убран человек из клана Кампо, насильник, убивший сестру местного священника, — глок сделал некий ловкий кульбит перед тем как быть протянутым рукояткой к оторопевшему Отцу. — Точнее, насильник приходился братом этому человеку. А же знаю, что синьор Кампо сделал с Вами, Дон Пеларатти.       — И что? — усмехнулся тот. — Тебе меня жаль? Не стоит.       — Я предлагаю Вам сотрудничество, Дон Пеларатти.