Naloxonum

      — И что ты ему ответил на такое заманчивое предложение, от которого нельзя отказаться?       — Чтобы он поцеловал меня в задницу, конечно же, — со вздохом ответил понурый Сокджин, наблюдая за широкой спиной старшего брата, чью крепкую фигуру обнимал проникающий через желтоватые гардины синий рассвет.       Будучи настоящим джентльменом, помощник семьи Кампо по первой же просьбе отвёз Дона в спальный район спящего Палермо, не высказав ни одного недовольства о том, что такое решение противоречило приказу Франсуа и могло понести за собой определённые последствия. Сокджин был искренне благодарен ему за всё молчаливое понимание, принимая риски, которые Консильери Кампо непременно возьмёт на себя. Если только Отец посмел бы отправиться в таком виде к семейному врачу, то он получил бы не только хорошую взбучку, но и продолжительные разборки, поэтому единственным, кто мог бы без лекций и нравоучений обработать раны, был дантист семьи Пеларатти, постигающий азы одинокой жизни, после того, как его супруга вместе с детьми отправились в отпуск.       До того, как Лоренцо обернулся вновь, обессиленный Сокджин только чудом успел перевернуть не умолкающий телефон экраном вниз. Отец навскидку давал своему преданному Консильери ещё около получаса на свои поиски, в конце концов, цепной пёс всегда находил его, где бы он ни прятался. Своеобразное шестое чувство, которое действительно восхищало.       — Разумно, — согласно замычав, развернувшийся мужчина ободряюще улыбнулся, держа в руках пугающую влажную вату, пропитанную раствором. Сокджин скривился и подался назад, вжимаясь в спинку стула до скрипа ножек, чувствуя, как макушки коснулись тонкие веточки стоящей на полке пилеи ливанской.       — Я тебе за всю свою жизнь не сделал никакого зла, — предпринял новую попытку отстраниться Отец, вонзаясь ледяным взглядом покрасневших глаз в руки, обтянутые нитриловыми перчатками синего цвета. Острый кадык дёрнулся. — Будь со мной нежным, договорились? Я всегда защищал тебя.       — Ты за всю жизнь получил столько травм, но до сих пор боишься простой обработки? Это ватка, Аугусто, и она может просто немного щипаться.       — Я всегда был на твоей стороне, ты знаешь это?       — Аугусто.       — Мой самый любимый старший брат.       — Если будет щипать, я подую тебе на ранку, как своим детям, договорились?       — Как я могу доверять дантисту?       — Сейчас я твой брат, Аугусто, — улыбаясь, Лоренцо шагнул вперёд, останавливаясь прямо перед напряжённым до кончиков волос братом. Лукавство промелькнуло в янтарных радужках. Если говорить честно, то старший Пеларатти никогда не считал Аугусто чужаком в отличие от братьев, он воспринимал его более близким сердцу и родным человеком, чем некоторых членов семьи. — А вообще, тот кусок торта, который оставался после тринадцатого дня рождения… Нашего старшего, помнишь? Я тогда подхватил сильную простуду и проспал весь праздник, пока вы с удовольствием ели праздничный торт. Вы обещали мне целый кусок, Аугусто. Ванильный с масляно-кремовыми розочками.       Побледневший Сокджин тяжело сглотнул, с ужасом воззрившись на расслабленного мужчину перед собой. О, он прекрасно помнил этот чёртов торт, и то, как он довольно уплетал его за обе щеки в три часа ночи на пустой кухне. Тогда испачканного кремом мальчишку сдал Лоренцо бывший именинник, заполучивший потом от Аугусто в отместку глубокий шрам на пояснице от острых зубов. Имея пылкий и строптивый нрав, братья являлись сущим ночным кошмаром для любой нянечки, но не для Патриции.       — Д-да.       — Значит, терпи, — и Лоренцо беззлобно рассмеялся, всё же легонько дотрагиваясь ваткой до ссадин с настоящей заботой.       Сокджин не мог разглядеть в этом человеке предателя. Никогда не мог. Сколько бы раз члены клана не роняли короткие намёки про наличие в окружении длиннохвостой крысы, разум продолжал упорно держать Лоренцо в слепой зоне. Обвинения не находились, как и не случались прецеденты, однако… Однако в этом грязном мире не было возможности полностью доверять даже самому себе.       — Хочешь, — когда с обработкой ран и перевязкой ладони было покончено, старший Пеларатти, замявшись, прочистил горло, в итоге с шумом выдыхая. Насилие в их мире являлось обычным делом, в том числе и такое, какое на своей шкуре испытал Аугусто. Несмотря на то, что Сокджин в этом никогда бы не признался, Лоренцо прекрасно понимал, что-то явно было не так. Дон не находил себе места. — Я… осмотрю?       — Что? — боль в ладони отвлекла, и мужчина насупился, бросив раздражённый взгляд на вибрирующий телефон. — Ты уже осмотрел меня с ног до головы.       — Да, но… может осталось что-то ещё, что я не заметил или беспокоит тебя самого?       Пухлые губы распахнулись, а после сжались в линию, так и не выпустив на дрожащий рассветный свет ни единого короткого звука. Смятение окружило растерявшегося Сокджина, который порывался высказать брату всё и даже больше, однако прилежно молчал, не смея врываться в чужое спокойствие со своим хаосом наперевес. Тяжело сглотнув, Отец всё же неловко улыбнулся, ободряюще и чуточку виновато. Он и без этого забрал чужой сон, чужую футболку и чужую заботу.       — Всё хорошо, — тепло прошелестел он, осторожно поднимаясь. Здесь, в этой самой обычной квартирке в самом обычном районе Палермо всё пахло обычным семейным счастьем.       — Так и не скажешь. Уверен?       — Более чем.       Лоренцо обречённо вздохнул.       — Тогда, может, коф-       От неожиданной какофонии из звучания дверного звонка с последующим довольно любовным, даже нежным ударом о дверь мужчины крупно вздрогнули и напряглись, изумлённо посмотрев друг на друга. Отложив все вещи, Лоренцо, наблюдая как его брат неосознанно потянулся за отсутствующим оружием к поясу брюк, широким шагом направился в прихожую, желая выбить дурь из любого, кто оказался бы на придверном коврике. Даже если на деле Сокджин был безоружен, а дантист не имел при себе ничего, кроме самоуверенности, это не помешало бы ему перегрызть или же вырвать чужую трахею голыми руками.       — Какого чёрта тут происходит, — проигнорировав глазок, Лоренцо бесстрашно распахнул дверь и тут же замер, послушно отступая назад при каждом шаге надвигающегося Консильери.       — Где он? — спокойно поинтересовался Намджун, наблюдая, как чужой кадык дёрнулся.       — Послушай, для начала не стоило поднимать на уши всех жильцов, — отважно заявил Лоренцо, предостерегающе указав на дикого пса указательным пальцем. Колючие мурашки щекотали рёбра под тонкой футболкой. Недоверие со стороны помощника было почти ощутимым кожей. — Ты видел время? Сейчас не спим здесь только мы. А во-вторых, знаешь ли, нужно снимать обувь, когда заходишь в чужой дом!       — Да, — только и сказал Намджун, мягко отодвинув в сторону владельца квартиры, чтобы направиться на кухню, ведомый тонким шлейфом родного цветочного парфюма. — Аугусто там, да? Ну, конечно же. Где же ему быть ещё.       Зашипевший диким котом Пеларатти выдохнул сквозь крепко сжатые зубы и нервно пригладил волосы, наблюдая за чужими ногами, на которых так и осталась чёртова обувь. Господи, жена убьёт его. Лоренцо едва не подпрыгнул, спохватившись, он кинулся вперёд и, с трудом успев, забежал перед Консильери, чтобы остановить его, толкнув в плечи. Он прекрасно видел абсолютно искреннее раскаяние вперемешку с чистейшим страхом в медовых глазах любимого брата. Желваки заиграли на лице Намджуна, который замер, переводя нечитаемый взгляд с притихшего Босса на поджимающего губы хмурого Лоренцо. Сделав глубокий вдох и шумный выдох, Консильери развернулся на пятках, нервно запуская пальцы в отросшие пряди, оттягивая их до боли у корней. Казалось, произнесённое им ругательство могло услышать несколько кварталов.

*

      — Я думаю, нет, стой… Я уверен, что это всё дело рук Франсуа. Мы говорим об этом уже, кажется, миллионный раз, и я всё сильнее убеждаюсь в этой теории, — указав сигаретой на потягивающего сок из маленькой коробочки киллера, сосредоточенный Хосок наполнил маленький мир на четверых табачным дымом, из-за чего щёлкнувший пузырём из клубничной жвачки Чимин, насупившись, недовольно помахал перед собой ладонью.       — Вы все так думаете? — поинтересовался у бойцов Чонгук.       — Намджун полагает, что это мог быть Ноэль.       — Но его не было в то время на острове, — парировал Хосок. — Когда дело доходит до любого человека из клана Кампо, возможно всё.       — Что значит «любого человека из клана»? Не надо наговаривать на тётушку, пожалуйста, — одновременно подали голос два бойца.       — Джустина показалась мне хорошей женщиной, — согласился киллер. — А как же дочери Кампо, они замешаны в делах отца?       — Когда мы говорим о клане, то имеем в виду исключительно двух братьев, дорогуша, — потянувшись, Хосок нежно потрепал щёку надувшего губы киллера, а после дёрнулся от смазанного удара, когда мимо пронеслась громкая парочка на нелепом скутере.       Сигарета выпала изо рта бойца, и в одно мгновение раздражённый выходкой Хосок вдруг обратился гневными ругательствами, на каждую фразу в ответ имея определённый жест. Растерянно наблюдающий округлившимися глазами за такой картиной Чон только хлопал ресницами, сжав коробочку с соком чуть крепче.       — Что он им сказал? — тихо поинтересовался он у двух бойцов.       — Явно искреннее пожелание хорошего дня.       — На самом деле людей, способных на такой поступок, довольно много, — не обращая внимания на шумный хаос рядом, Марко прильнул ближе к киллеру, обжигая его ухо шёпотом. — Это могла быть и ошибка. Мы проводили своё внутреннее расследование без участия Аугусто, и поняли, что никому, кроме Кампо, не было известно о том, куда и когда направлялись Сиси вместе с Франческой. Имелось предположение, что это произошло из-за случайности, когда им пришлось воспользоваться автомобилем Марио. Как вывод, целью был сам Марио, а исполнитель так и остаётся загадкой. Поверь, с какими только кланами этот придурок не враждовал… Я бы и сам его застрелил, будь у меня стальные яйца.       — Но это слишком просто, ты не находишь? — задумчиво возразил Чонгук, покусывая трубочку. — Если вы рассматриваете Кампо… Слишком просто.       — В этом и дело, Ангел. Все линии расследования заходили в тупик, а Кампо — просто наши смелые догадки. Если исходить из логики, то у нас нет доказательств, а вот сердце говорит обратное.       Чонгук задумчиво замычал, а после прикусил щёку, всё же решаясь высказать догадку, которую вынашивал уже долгое время. Смелую и дерзкую.       — Вы никогда не рассматривали самого Аугусто? Как исполнителя.       Три пары глаз удивлённо воззрились на киллера, возмущённый Алессандро даже позабыл про свою бурную беседу с незнакомцем. Бойцы переглянулись между собой, а после замялись, выглядя при этом виноватыми щенками.       — Вообще-то…       — Мы рассматривали его кандидатуру, — уверенно заявил Чимин. — Конечно, мы это делали.       — Но мы не нашли доказательств. Если говорить о мотиве, для Марио он был у всех нас. Проще перечислить тех, кто любил этого ублюдка, для этого мне хватит одного пальца.       — Зачем Аугусто так поступать со своей… семьёй? — поинтересовался Марко, его тёплые ореховые глаза округлились от догадки, и он схватился за руки друзей, воодушевлённо зашептав. — Чёрт, подождите… что если это два случая и два разных человека!       — Человека?       — Да, — боец согласно закивал. — Исполнителя.       — Братья Кампо?       — Не знаю, — неуверенно протянул Хосок. — Как-то это… энергозатратно. И не имеет смысла. Сиси все любили, даже Кампо, что уж говорить о Франческе.       — А Консильери нашей семьи?       — А что ему с этого?       — Я бы сам задушил Марио собственными руками, — бойцы одобрительно загудели, закивав.       — Никто никого не будет душить, — строго сказал подошедший Намджун и забрал у протестующего киллера изрядно измятую коробочку из-под сока, пригрозив тому пальцем. — Возьмите друг друга за руки.       Бойцы надули щёки в недовольстве, однако один грозный взгляд помощника быстро вынудил их повиноваться. Когда пальцы переплелись, Намджун удовлетворённо кивнул. В этот день сицилийский воздух ощущался достаточно густым и душным, чтобы ко взмокшей спине неприятно липла ткань рубашки под дорогим пиджаком. Видимо, как ещё утром подумал Намджун при взгляде на далёкие полные тучи, день обещал быть удушливым с мелькающим знойным солнцем. Всё определённо действовало на нервы, а мысли об Аугусто делали лишь хуже.       — Прекрасно, — миролюбиво протянул он.       С того момента, как на рассвете хлопнула входная дверь, оповестив всех о возвращении Дона, Намджун находился не в духе и больше напоминал собственную тень, стискивая челюсти. Он пребывал в бешенстве, даже сам Босс рядом с ним старался вести себя покорно, следуя беспрекословным хвостиком. Поэтому, когда Намджун попросил взяться за руки, никто из бойцов и не думал препираться. Такой трюк верхушка Пеларатти всегда проворачивала для сохранения порядка. Возможно, не слишком подходящий вариант для грозного клана, но так бойцы, любящие находить приключения всегда и везде, теперь находились вместе, переплетая руки. Во всяком случае, до первого скопления людей.       — Клементе, — тихо позвал Намджуна уверенно шагающий позади него Хосок, попытавшись дотянуться до чужой спины. — Клементе!       Погружённый в размышления Консильери замер и резко повернулся к бойцам, из-за чего они врезались в крепкую грудь, встрепенувшись.       — Чёрт, — Марко недовольно потёр ушибленный кончик носа.       — Что ты хотел?       — Почему на этой встрече ты представляешь семью, а не Дон?       Этот вопрос волновал всех ещё с самого раннего утра, но никто не был настолько храбр, чтобы позволить словам повиснуть в воздухе. Искрящееся напряжение неприятно сжимало грудную клетку, растекаясь по телу мелкой дрожью начинающегося беспокойства. Что-то определённо произошло на яхте, но совсем не то, что могло бы принести им миллионы свеженьких евро на банковский счёт. В нервозности Хосок нахмурился, спокойно встречая пронизывающий взгляд, он прижал к себе бойцов за локти. Любопытство со смесью волнения мучило мудрые головы, окутанные вакуумом незнания до деловой встречи около часа дня, когда солнце чуть меньше припекало макушку. За это время Аугусто так и не покинул спальни, принимая только просунутые под дверь записки. Даже утром он не показал своего носа. Не подал голоса, несмотря на то, что всегда оставлял в уголке губ каждого члена семьи нежный поцелуй на удачу, если их разлучили обстоятельства.       — У вас четверых есть какие-то возражения? — мягко поинтересоваться Намджун, будучи единственным человеком, кому этим утром посчастливилось поговорить с Аугусто.       — Мы имеем право знать, — пожал плечами Сокси. — Мы ведь беспокоимся о нём, мы ведь… семья.       Намджун вздохнул.       — У вас нет причин для волнения, — твёрдо заявил помощник, принявшись поправлять галстуки своих щенков. — С Аугусто всё хорошо, а сегодняшняя встреча просто для обсуждения текущих дел. Здесь не будут присутствовать многие главы, но это не означает, что вы не должны вести себя хорошо.       — А как же Лука? Он остался.       — У него сегодня много дел, милый, — более нежно произнёс Консильери, щёлкнув Марко по кончику носа.       У другой части семьи Пеларатти действительно имелись дела, ведь Намджун никогда не лгал, лишь ловко лавировал между истиной. Он виртуозно владел любым обманом, но с семьёй всегда сохранял предельную честность, тщательно подбирая слова. Поэтому рабочий сбор местных кланов действительно являлся просто деловой встречей за большим столом с прохладительными напитками, пока бойцы, словно сторожевые псы, находились за спиной представителя семьи, прилежно сохраняя тишину. И эта пустая трата времени неимоверно раздражала. Имелось слишком много других забот, чтобы вот так просто тратить время на бессмысленные вещи. После долгого часа беглого итальянского со всех сторон, поёрзавший на стуле киллер насупился, чувствуя, как излишне пафосная и строгая одежда неприятно липла к телу. Было жарко и душно, но это, казалось бы, мало кого беспокоило. Боги, Чонгук определённо не подходил для такого климата, он тосковал по своим свитерам и большим курткам. Выпадал ли здесь на Рождество пушистый снег?       Определённо, нет.       Слова бойцов об исполнителе не желали выходить из головы.       Всё дело во Франсуа? Чонгук готов был поклясться, что если ещё раз он услышал бы это имя, то точно лишился всего содержимого желудка. Душа никак не находила себе места в до предела напряжённом теле.       Если же цель действительно находилась настолько близко, в таком случае как-то довольно странно принимать во внимание тот факт, что Аугусто не справлялся с поисками виновных, когда те пряталась прямо под его носом. Что-то было не так, и Чон изо всех сил пытался разобраться в головоломке. Возможно, каждый из семьи приложил руку к гибели Марио, как и Кампо, однако кому понадобились супруга и дочь Аугусто, если даже в криминальном мире женщины всегда оставались неприкосновенны? Случайность? Тогда Аугусто не целовал бы его, Чонгука, в жёлтом свете фонаря в объятиях синего часа. Тогда бы Аугусто застрелился из охотничьего ружья из кабинета своего отца.       Это ощущалось очевидным фактом особенно после того, как воспоминания охватывали Отца, и даже во сне он часто повторял два родных имени, улыбаясь так невероятно счастливо.       Чонгук повёл плечом, когда кто-то попытался привлечь его внимание, а после перед киллером показался бумажный кулёк с пряными орешками.       С другой стороны, в этом зале не находилось человека, который обладал бы чистейшей душой. Кланы загудели, когда встреча наконец-то завершилась, а по виску киллера скатилась капля солёного пота. Он сразу же подскочил, едва не поперхнувшись орешками, и послушно направился за семьёй во внутренний двор для более непринуждённой обстановки. Лёгкий ветерок приятно обласкал горячую кожу, даря мимолётное наслаждение, так похожее на нежную ласку пухлых губ. Выпитая холодная вода обожгла внутренности. Теперь было куда лучше, и Чонгук даже повеселел, ловко отправляя в рот украденную закуску. Казалось, он никогда не ел с таким аппетитом как здесь, на жарком сицилийском острове. Поднесённая к распахнутым губам следующая закуска в одно мгновение была нагло перехвачена, из-за чего киллер надулся, словно обиженный ребёнок, наблюдая, как та исчезла в чужом рту.       Этот чёртов придурок.       — Эй, — буркнул Чонгук на старого знакомого. — Так нельзя!       — Можно, — едва наёмник смог сказать хоть слово, как на его язык легло другое лакомство, более сладковатое и терпкое одновременно, вызывая у мужчины тихий стон. — Боги.       — Какие планы на вечер? — непринуждённо спросил Асмодей и подтолкнул приятеля к укромному уголку неподалёку. Он всегда появлялся перед Ангелом подобно призраку прошлого.       — Хочешь пригласить меня на свидание?       — Надо было сделать это ещё до того, как я женился.       — Звучит ужасно.       Цепляясь за беззаботное веселье, Демон забавно поиграл бровями, присоединяясь к тихим смешкам. Несколько неодобрительных взглядов вонзились в парочку, но это совсем не волновало друзей, которые опустились на пустую скамью с нагло забранным подносом с закусками. Старые коллеги имели за своими плечами много разногласий, но в одном они сходились абсолютно точно: ни Чонгук, ни его приятель не чувствовали себя на острове своими. Возможно, всё дело в воспитании Организации или же в далёкой от Италии жизни… Может, сладкая парочка просто никогда не являлась частью настоящей грязной мафии, где существовали свои порядки. Будучи наёмником, не влюбиться в самодостаточную свободу было почти невозможно. Раскиданные по целому миру задания, отсутствие постоянного дома, разные люди… Но даже такое разнообразие не позволяло привыкнуть к карамельному загару, горячему сицилийскому нраву и яркой внешности истинных жителей острова. Чонгук глубоко вздохнул и широко улыбнулся, взмахнув ладонью в приветствии своим бойцам. За всю жизнь люди из клана Пеларатти были единственными, кто принял его, став киллеру семьёй.       За беззаботной болтовнёй Чонгук почти упустил момент, когда встреча подошла к концу, и Главы двух семейств, терпеливо ожидавшие своих людей, цокнули, когда те наконец-то прервали свой разговор.       — Сариэль, — от покровительственного тона Консильери по сильной спине киллера пробежал табун колючих мурашек.       Мужчина тут же встрепенулся и, быстро распрощавшись с другом, поспешил к сосредоточенному помощнику, который сразу же аккуратно взял его за локоть. Напряжённый Намджун не отстранялся до тех пор, пока не выдалась возможность спрятаться в тени широких листьев апельсинового дерева у торца здания, где не было никого, кроме лёгкого сквозняка да парочки птиц, деловито бродивших по старой брусчатке. Развеселившиеся бойцы щебетали за углом, пока где-то вдалеке голосили чайки.       Горячий шёпот обжигал, вынуждая крупно вздрогнуть.       — И как давно ты общаешься с кем-то вне семьи? — вкрадчиво произнёс Консильери, и киллер притих, потупив взгляд. Он не находился с ответом, несмотря на то, что этот вопрос являлся самым обычным, а в тоне Намджуна не плескалось и капли злости, только беспокойство. Это отбрасывало в далёкие времена юности, в одну-единственную ночь, когда Чонгук впервые почувствовал себя в безопасности. Рядом с ним. Длинные пальцы впивались в руку до лёгкой боли, сминая дорогую ткань пиджака.       — Он мой… коллега.       — Весь остров — твои коллеги. И это не ответ на мой вопрос.       — Верно, — киллер замялся и затараторил, превратившись в испуганнго мальчишку в родных руках. — Мы вместе учились, а после работали. Не вместе, раздельно, я… у нас одно направление. Ничего такого, ты же знаешь! Нас ничего не связывает. Мы с Асмодеем уже виделись прежде, Аугусто даже встречался с его Доном, мы… мы просто общаемся? Потому что мне… немного одиноко? Вы — моя семья. Вы чертовски дороги мне. А Асмодей… он — это немного другое, просто старый знакомый…       — Асмодей? — взгляд Консильери потяжелел, но Чонгук только растерянно хлопнул ресницами.       — Да.       — Твой друг?       — Знакомый. Бывший коллега.       — И вы разговариваете о погоде?       — У него есть супруга и дочь.       В задумчивости Намджун издал глухой звук, обласкав тёплой ладонью щёку киллера. Мозолистая подушечка большого пальца с трепетом огладила давний шрам. Окутанный сладкими воспоминаниями Консильери часто ловил себя на мысли, что до сих пор не мог до конца осознать и сопоставить это поистине наивное создание с беспощадным, бессердечным диким хищником, словно его Чонгук обладал двумя противоположными личностями, которые ничего не знали друг о друге. Душа протяжно завыла от расцветающей на языке горечи. О, его нежный ягнёнок.       Намджун прекрасно помнил Асмодея, чего явно нельзя было сказать о самом киллере. Возможно, тот период жизни Чонгука являлся излишне суматошным и травмирующим, из-за чего истерзанное сознание не желало сохранять такие нужные сейчас воспоминания, оставляя лишь пустоту. С десяток лет назад именно этот Демон преподнёс невинному ягнёнку то, что не следовало, а именно чёртов маленький пластиковый пакет с таким же крошечным сюрпризом. Это превратилось в череду паршивых событий, которые закончились лишь с появлением в жизни киллера Намджуна, случайно ставшего тем, кто хорошенько придушил змея-искусителя в одном райском саду. Может, Асмодей совершенно позабыл его.       Но Намджун помнил о нём всегда.       — Детка, — мягко начал он, уложив ладонь на тёмную макушку. Сердце щемило от того, как опасный хищник смотрел на него открыто и преданно, словно самый лучший щенок. — Я буду не против твоего общения с людьми из других кланов до тех пор, пока ты уверен в них и они не представляют опасности. В первую очередь для тебя самого.       — Мы просто болтали, ничего более.       — Ты можешь поручиться за него?       Замешательство проскользнуло на лице Чонгука, и он замялся, неосознанно впиваясь пальцами в манжеты рубашки, словно поправляя их.       — Я лишь хочу сказать тебе, — продолжил Намджун без намёка на упрёк. — Что ты должен быть крайне внимателен к своему окружению. Мы живём в таких реалиях, где омерта звучит сладкой сказкой перед сном. Не доверяй чужакам, не влюбляйся в них и никогда не принимай ничего из их рук. Будь внимателен даже к тому человеку, кто, казалось бы, вырос вместе с тобой.       — Да, — на выдохе произнёс киллер. — Я прошу прощения.       — Ты ничего не сделал, крошка. Ты и я, мы все в порядке.       Далёкое чувство вины всё ещё щекотало изнутри, когда древесный парфюм пробрался в лёгкие, а короткий поцелуй коснулся уголка губ. На одно мгновение киллер позволил себе раствориться в ощущениях, пока приятный прохладный ветерок игриво пробирался под пиджак, одаривая приятными мурашками вдоль позвонков. В этой близости не было ни похоти, ни чего-то такого, что могло бы сойти за признание в любви всей жизни. Только нежность. Чувственная нежность.       Далёкие голоса становились ближе, пробираясь в хрупкую идиллию. Со вздохом усталости киллер прильнул ближе, утыкаясь носом в гладко выбритую щёку помощника, всё ещё ощущая нотки того самого средства, которым всегда пользовался Намджун после бритья. Лосьон? Крем? Сосредоточенный Намджун насупился, пытаясь ухватить танцующее на языке слово, пока чужие разговоры настойчиво путали мысли. Облачко табачного дыма выглянуло из-за угла.       — Хах! Пеларатти снова не явился на встречу, мелкий кусок дерьма, — усмешка в чужих слова была почти осязаема. Беглый итальянский вонзился в пространство острой иглой, и киллер дёрнулся, когда слуха коснулась родная фамилия клана. Намджун поспешил зажать наёмнику рот, шикнув на него. — Как мне это надоело. Какого хера он позволяет себе так много? Кто он вообще? Приёмный сынишка. Марио никогда не вёл себя здесь так свободно, а он, между прочим родом из сицилийского клана. А этот…       — Этот?       — Мудак. Ему всё сходит с рук, меня так чертовски бесит этот ублюдок. Он херов чужак здесь, так почему, блядство, этот Аугусто позволяет себе такое поведение?       — Мы же не знаем, с кем спят Боссы, приятель!       — Марио воспитал шлюху, не удивлюсь, если этот кретин таким и является. Это лицо. Он сам… — мужчина издал странный звук. — Он мерзкий от головы до пят. Это ещё раз доказывает, что здесь, на острове, не осталось ничего святого. Куда мы катимся? Теперь каждая подстилка может занять место Главы.       — Многие действительно не поднимаются выше подельников за всю свою карьеру.       — Вот именно, — новое облако табачного дыма мелькнуло в поле зрения и исчезло. — Слышал, что этот Пеларатти, который с детства в любимчиках у Кампо, ошивался у того на яхте. И не просто так! Не удивительно, да? Здесь везде есть глаза. Может, мне тоже стоит переспать с кем-то повыше? Например, с Доном… Я готов побрить свою задницу ради повышения.       — Он ведь семьянин, — собеседник лишь заливисто рассмеялся.       — Все они долбаные семьянины!       Оленьи глаза воззрились на Намджуна в полной растерянности. Осторожно отстранив чужую руку, киллер зашептал.       — Почему они говорят об Аугусто?       — Просто беседа, детка, — уклончиво протянул Намджун. Они так и не двигались, чтобы не привлечь внимание. — Ничего такого.       — Они звучат грубо.       — Тише, — сказал тот едва слышно.       Чужие слова больно вонзились в душу, они становились почти невыносимыми, а Намджун был готов разорвать ублюдков в клочья, если бы не ягнёнок в его руках и крохи здравого смысла. Такие беседы отнюдь не являлись чем-то новым, они всегда гуляли по острову заблудшей крысой. Это было и не удивительно, ведь людей всегда раздражало то, что не являлось для них привычным. Обида, зависть, непонимание. Будь причиной слухов Аугусто или кто-то иной, людям всегда просто был необходим объект для разговоров, которому можно хотя бы словесно переломать все кости. Довольно очевидно, что Сокджин — тот ещё лакомый кусочек для подобного, и сам Отец прекрасно это понимал, гордо расправляя плечи всякий раз при виде грязных пастей. Преданный Консильери тоже понимал это, но совершенно не принимал. Доказывать что-то пустоголовым ублюдкам — неблагодарное дело, это всегда расстраивало Намджуна, который знал своего возлюбленного лучше, чем кто-либо иной. Неважно, сколько раз приводились опровержения, у каждого человека оставался свой образ Аугусто, который ничуть не походил на него настоящего.

*

      Иногда Сокджин ненавидел, насколько хорошо близкие люди понимали его без единого слова. Он всегда старался быть тем самым спокойным, невосприимчивым к невзгодам человеком, способным взять любую ситуацию под свой контроль. Холодным. Разумным. Тем, кто двигался по течению.       Но это всегда оставалось только мечтой.       Несколько часов сна совсем не прояснили голову, наоборот, самочувствие стало только более отвратительным, чем было до этого. Все сокрушительные монологи Консильери ранним утром в конечном счёте закончились закрытой дверью, а сохраняющий молчание Босс остался один на большой постели, не получив даже привычного поцелуя в макушку. Слова не находились, как в голове не мелькало ни одной мысли, вокруг витала разъедающая сознание пустота. К часу дня полученные накануне ссадины ещё не требовали перевязки, и Сокджин выпутался из одеяла, выталкивая себя навстречу привычной рутине.       Всё зашло слишком далеко.       Телефон молчал. Только где-то там, далеко в душистом саду, звучали тонкой песней птицы, уверяя Сокджина, что этот мир вполне был реален. После всего произошедшего Отец прекрасно понимал, в каком дерьме он увяз по самую макушку, и не оставалось ничего иного, как постараться минимизировать потери. Он без единого колебания пожертвовал бы собой, но когда дело доходило до семьи, следовало нападать первым.       Набросив на плечи большой и уютный кардиган, Сокджин выскользнул из спальни и, шлёпая босыми ногами, направился к своему кабинету. В доме оставалась только тётушка, но и она не щебетала рядом, пока её любимая Картошечка тонула в собственных реалиях. Бывший кабинет отца теперь отдавал оскоминой на зубах. В каком-то смысле Сокджин провёл в нём детство, занимая почётное место на коленях родителя. Как бы абсурдно это не звучало, но создавалось отчётливое ощущение, что отцы могли любить своих сыновей лишь до определённого возраста, после достижения которого те становились неугодными, неправильными и ненавистными. После всех лет Сокджину так и не удалось отыскать этот переломный момент прошлого, однако в его сознании ещё тлело робкое воспоминание, как его спустили с колен, больше никогда не позволяя на них забраться вновь. Только дядюшка оставался верен желаниям своего медвежонка, всегда оставаясь на его стороне, пряча за своей широкой спиной от любых невзгод.       Увесистая папка рухнула на стол, и с тяжёлым вздохом Отец опустился на край кресла, не находя в себе сил даже открыть глаза долгую минуту. Глубокое дыхание позволяло боли разливаться по телу морскими волнами, выкручивая суставы. Решение было принято ещё вчера, когда под спиной на большой постели с каждым движением отчётливо чувствовались мелкие осколки от разбитого стакана.       Спасительная тишина прервалась в тот момент, когда подрагивающие пальцы коснулись нужного контракта. Забавно, как всегда ответственный и рассудительный Отец теперь не мог заставить себя поставить одну чёртову подпись, хотя непременно должен был, обязан. Порывистый вздох сорвался с губ. Не оставалось ничего иного, как расторгнуть контракт, отпуская прекрасную птицу на волю, где ей было бы куда безопаснее, чем в любящей семье. Вынужденное действие, вырывающее из груди сердце. Бездействие продолжалось до тех пор, пока несколько солёных капель не упали на бумагу, превращая буквы в чёрные кляксы. Зарождающаяся где-то далеко-далеко на периферии сознания едкая паника забирала кислород и рациональное мышление, всё, что могло бы удержать на краю реальности. Глотающий распахнутым ртом воздух Отец готов был готов отдать себя на растерзание ивовым ветвям, только бы его сердце перестало разбиваться на тысячи осколков от мысли, что его Ангела следовало отпустить. Подрагивающие длинные пальцы с нажимом размазывали солёную влагу по горячим щекам и припухшим губам, пока новые крупные слёзы впитывались в чистый бинт.       Тогда измученный Сокджин, заскулив подобно раненому животному, вскочил из-за стола, не имея возможности больше сопротивляться своим чувствам. Он не помнил, как покинул кабинет и спускался по старой каменной лестнице, но точно навсегда запомнил тот взгляд, которым его одарила тётушка в светлой гостиной. В тот момент ничего не имело значения — ни возраст, ни даже гордость, и Сокджин, словно в детстве, просто оказался в её полных любви объятиях, начиная плакать так, как не делал уже достаточно давно, чтобы позабыть это распирающее чувство в груди. Ладонь на макушке и нежная ласка ощущались благословением, а Отец не мог себя остановить, едва дыша.       — Ты ведь знаешь, как правильно поступить, верно, моё сокровище? — нежно защебетала Патриция, укачивая в своих руках, словно крошку после ужасного ночного кошмара, большого и страшного Дона. — Конечно же, ты знаешь это.

*

      Принятое решение было правильным, во всяком случае Сокджин отчаянно пытался убедить себя в этом, когда поднимался в небольшую квартирку в уединённом квартале Палермо. Кейс, полный свежих шуршащих купюр, не только оттягивал ноющую руку, но и давил на нервы, вынуждая тошноту болтаться где-то у самого горла. Оставшийся в апартаментах Чонгук не был осведомлён об истинной причине такого поведения своего Босса, да и он совершенно не подозревал, что мрачный Отец едва сдерживался, чтобы не пустить пулю себе в висок. Поворот ключа, далёкое эхо шагов и тонкий аромат чужого мира, в который хотелось шагнуть с некоторым отчаянием, зажмурив воспалённые глаза. Стянувший ботинки Отец даже не прислушивался к тихому шороху из глубины квартиры, он устало направился в небольшую кухню, где уложил на остров свою ношу, а следом устало прислонился к краю рабочей поверхности. Мимолётный взгляд на классические наручные часы, и киллер появился на пороге кухни, сияя слишком прекрасно для этого грязного мира.       — Тебе бы отдохнуть, — с очевидной заботой сказал Чонгук и закинул в рот последний крекер, принимаясь небрежно отряхивать руки о штаны сзади. — Выглядишь так, словно трижды переболел детской простудой.       Непривычно помятый Сокджин, под чьими тусклыми медовыми глазами залегли глубокие тени, горько усмехнулся. Конечно, детские простуды всегда были самыми выматывающими. Кому, как ни Чонгуку знать об этом, верно? Как и самому Крёстному Отцу.       — Я в порядке, — вышло довольно хрипло.       — Ты был в порядке во вторник, но сегодня.       — Ангел мой, — устало протянул Сокджин. — Пока я стою перед тобой, я в порядке.       — Что там в кейсе? — в любопытстве защебетал киллер, имея сильную потребность сделать день возлюбленного лучше и стать причиной его улыбки. Такой Отец больше напоминал собой призрака, пробирая холодом до самых костей, что, конечно, совершенно не устраивало Чонгука.       — Деньги, — киллер присвистнул.       — О, мы идём на рабочую встречу?       — Нет, мы не идём на встречу, Сариэль, — мягко отозвался Отец, складывая руки на груди. — Это для тебя.       — Для меня?       Озадаченный наёмник, нахмурившись, шагнул ближе и робко коснулся прохладного корпуса самого обычного чемоданчика-кейса, щёлкая замками с двух сторон. Стоило кейсу обнажить ровные ряды новеньких купюр, плотно уложенных и заботливо перетянутых канцелярскими резинками, как Чонгук резко закрыл крышку и опустил её, не заботясь о собственных пальцах. Вдох и выдох. С трудом собирая остатки самообладания, охваченный чувствами киллер упёрся руками в край столешницы и низко склонил голову, усердно насыщая организм кислородом через каждый глубокий вдох. Кулаки со сбитыми костяшками сжались, только через долгую минуту Чонгук вскинулся, впиваясь нечитаемым взглядом в спокойного мужчину перед собой.       — Это ведь не бонус, верно?       — Нет, детка, — прозвучало болезненно мягко и нежно. — Это вся сумма, прописанная в твоём контракте, плюс бонус от меня за усердную работу.       — Какого чёрта, Аугусто?       — Мне было очень приятно работать с тобой, Ангел.       — Так, — сквозь зубы выдохнул Чонгук и отступил, широким шагом направившись в небольшую спальню, пока его длинные пальцы исчезали среди мягких прядей, оттягивая их до боли. Слова не находились. Конечно, существовала лазейка для того, чтобы разорвать контракт вот так легко, имелись свои нюансы, однако Аугусто, видимо, являл собой крайне прямолинейного человека, способного на это дерьмо.       — Давай поговорим, детка, — появление Аугусто в комнате отозвалось неприятной болью за рёбрами. Чонгук замер и развернулся на пятках, напоминая самому себе потерянного оленя ночью на шоссе в ослепительном свете.       — Ты целовал меня. Ты, чёрт побери, ты…       — Я не говорю, что мои чувства к тебе были ложью, Сариэль, — усталость сквозила в хриплых словах. — Всё, что я чувствую к тебе, правда.       — Поэтому ты выкидываешь меня за порог? — округлые глаза наёмника предательски заблестели, и тот, мельком утерев уголок манжетой кофты, направился вновь на кухню, чтобы вернуться с кейсом. Сокджин едва дышал, наблюдая за тем, как с кровати оказались сброшены пустые упаковки из-под снеков, а после на покрывало лёг кейс. Там, за открытым окном, вовсю просыпался город.       — Нет.       — Иди ты к чёрту, Аугусто.       Сделав глубокий вдох, Сокджин с шумом выдохнул, делая осторожный шаг вперёд. Не так давно ему казалось, что нет ничего проще, чем разбить сердце ради чужого блага болезненной ложью. Но отличным планом это являлось исключительно в мыслях, на деле же Отец не мог солгать этому человеку даже о самой простой чёртовой мелочи. Колючая дрожь вонзилась в тело, когда порыв ветра ворвался в окно.       — Это не моя прихоть. Если бы в этом случае что-то зависело от меня, всё было бы иначе, — но киллер на подобное заявление только развёл руками. — Сариэль!       — Ты пригласил меня в свой дом не для того, чтобы я просто там жил. Ты сделал меня частью семьи не для того, чтобы я просто являлся таковой. Что за бред ты несёшь?       — Я защищаю тебя!       — А я не просил тебя об этом! — голос взлетел сам собой. — Это моя блядская обязанность, какого хрена ты делаешь?!       — Потому что я долбаный Босс, мать твою, — длинный указательный палец уткнулся в грудь киллера, который сразу же оттолкнул чужую руку. — И это было моим тебе приказом. Если бы я сказал тебе упасть на колени, ты уже должен был ползать в моих ногах.       — Катись к херам, приятель, если ты не научился разговаривать по душам, — выплюнул Чонгук, вновь и вновь проглатывая горькую обиду. — Мне плевать, какой ты Босс. Прикрываться работой ради спасения своей задницы — это низко.       — Ты ничего не знаешь, — сквозь зубы процедил Аугусто, в чьих тёмных глазах мелькнули бесы.       — А как я могу знать, если ты никому из нас ничего не говоришь? Мы следуем за тобой как слепые щенки. Это так не работает, идиот!       — Заткнись! — не сдержавшись, вдруг воскликнул Босс, на что ноздри киллера раздулись, а его кулаки сжались.       — Вот и заткни меня, кусок дерьма. Пока ты продолжаешь вести себя как мальчишка, который влез в отцовский пиджак, это так и будет продолжаться. Ты, Аугусто, полнейший идиот, — рявкнул Чонгук. — У тебя есть всё для того, чтобы стать тем, кем ты хочешь являться!       — Я люблю тебя, придурок, — выпалил Сокджин. — Люблю всем своим сердцем и душой, поэтому я пытаюсь спасти тебя, нас! Ты… сукин ты сын, просто возьми деньги и начни жить заново!       После нескольких мгновений звенящей тишины причины такого поведения для изумлённого киллера стали очевидны и понятны. Никто в криминальном мире не стал бы играть в намёки и недосказанности. На это просто не хватало терпения, когда каждую секунду от тебя зависели немалые деньги. Чонгук уже думал об изнанке этой стороны и пришёл к выводу, что на месте Аугусто давно бы сошёл с ума от груза ответственности, особенно, если бы являлся грёбаным отцом.       Взъерошив отросшие за долгие недели волосы, киллер шумно выдохнул и вскинул нечитаемый взгляд на румяного от переполняющих эмоций Сокджина, который сейчас выглядел настолько уязвимо, что вполне можно было принять его отчаяние за слабость.       Наёмник вдруг замер, растеряв весь свой пыл.       — Ты так сильно любишь меня, что готов вот так отказаться? — с трудом выдавил из себя он. — Чёрт, да ты хуже школьной любви, приятель, хоть у меня никогда её не имелось.       — Отпустить, Ангел. Я никогда в жизни не откажусь от тебя, но готов тебя отпустить, если от этого решения будет зависеть твоя жизнь.       — Никто никого не увольняет из-за любви, идиот.       Сокджин хлопнул пушистыми ресницами, проглатывая слова.       — Что происходит, Аугусто? — прозвучало слишком спокойно. — От того, что ты убегаешь, ничего не изменится, ты же осознаёшь это?       — Возьми деньги и уезжай, — пухлые губы дрогнули, а кончик языка оказался прикушен. — Просто сделай так, как я прошу тебя. Ради дочери.       — Не используй мою дочь как рычаг давления на меня, — киллер клацнул зубами. — Как и мою любовь. Хочешь разбить мне сердце, чтобы я возненавидел тебя? Отличный план, Крёстный Отец. Какой же ты, сука, кретин.       — Пошёл ты нахер, ублюдок.       — Что, отыскал яйца в своих фирменных брючках? — теперь уже увитый татуировками палец уткнулся в тяжело вздымающуюся грудь Аугусто. Ярость ложилась на плечи ощутимым грузом. — Что, уволишь меня во второй раз?       — Я спасаю твою шкуру, Сариэль. Каждый из вас находится под моим крылом. Думаешь, я готов вот так просто пожертвовать вами, только потому что напуган? Я, как Глава, обязан сделать всё, чтобы уберечь вас от своих же ошибок.       — Нет идеальных Боссов, идиот.       — Прекрати меня так называть.       — Ты будешь идиотом до тех пор, пока не поймёшь, зачем созданы семьи. Только полный кретин будет полагать, что способен вывезти всё на своих плечах. А такой кретин не думал о том, что у него есть целая свора диких псов? Что за его спиной стоит целая толпа влюблённых и преданных придурков? Ты должен говорить, Аугусто, а не засовывать голову в задницу и ждать, пока всё станет невыносимым.       — Это был приказ, Сариэль.       — Да мне плевать, — огрызнулся Чонгук.       От неожиданного удара в плечо наёмник пошатнулся и не попытался препятствовать тому, как Сокджин друг толкнул его сильнее, вынуждая отступить на шаг. Чон не спешил защищаться, но звонкая пощёчина разом лишила его остатков самообладания, и он, словно взбешённый зверь, бросился на свою добычу со всей накопленной яростью и обидой, которая клокотала под кожей, закипая. Сбитый с ног собственными эмоциями наёмник не сразу ощутил на своих сухих губах прикосновение других, более мягких и пленительных, забирающих чувственным поцелуем совсем свежую боль от смазанного удара. От того, как длинные пальцы Отца вцепились в голову, притягивая ближе, из горла вырвался странный, надломленный звук, так напоминающий далёкое рычание. Охваченный жаром крепкого тела Сокджин являл собой настоящее безумие, он благосклонно позволял чужим коротким ногтям вцепиться в собственное лицо и голову, направлять и отрезвлять жгучей болью от очередного крепкого удара вперемешку с голодными поцелуями. Треск ткани не стал для кого-то удивлением. Казалось, ещё никогда в жизни его не целовали так отчаянно.       Не любили так отчаянно.       — Идиот, — произнесённое тягучее слово с ноткой игровой строптивости потонуло в призывно распахнутом влажном рту, словно кусочек брошенного лакомства, вызывая такую сытую, невероятно довольную и хищную ухмылку. Цепкие пальцы дёрнули за пояс брюк, почти вырывая замок.       — Я заставлю тебя заткнуться.