Naloxonum

      — И ты считаешь, — схвативший за ручку кейса Чон, утирая запястьем влажные после поцелуя губы, щёлкнул замками, чтобы высыпать аккуратно сложенные купюры на служивший подобием постели матрац. Рухнувший на пол кейс больше не имел никакого значения, как и рассыпанные первым снегом шуршащие банкноты, несколько из которых, закружившись в своём собственном танце, преданно легли к ногам мелко подрагивающего Отца. — Ты, сукин сын, действительно считаешь, что столько стоит моя жизнь?! Каждый раз, когда я защищал тебя, убивал ради тебя, это всё стоит какие-то жалкие центы?!       Ещё никогда прежде Аугусто не слышал, чтобы его дорогой нежный Ангел так кричал.       — Это твоя работа, — хрипло процедил Пеларатти, едва двигая языком. — Выполнять мои приказы — твоя чёртова обязанность.       — Значит, твой язык в моем рту это тоже моя должностная обязанность?       — Это моё желание.       — Желание? — от ядовитого смешка, впившегося своим звучанием в кожу и пожелтевшие стены, становилось труднее дышать. Аугусто почувствовал, как дыхание перехватило, а паркетный пол под ногами вдруг пошатнулся. Этот разговор напоминал хождение по кругу, они слышали друг друга и не слышали одновременно.       Было бы куда проще признать свою вину во всём этом дерьме, признать, что справляться в одиночку со всем на этом Свете совершенно невозможно, но… возможно, всё дело заключалось в гордости, упрямстве или в глупости, но Аугусто продолжал стоять на своём, решив, что причинить боль любимому человеку самолично лучше, чем видеть, как-то это делает кто-то другой.       Он защищал свою семью.       Сокджин свято верил в это.       — Я хочу тебя. В своей жизни, рядом с собой, — выпалил он. — Я, блядь, действительно хочу этого, но это не то, что нужно для нас обоих, вот в чём долбаная проблема этого мира.       — Катись ты нахер, — чётко проговорил Чонгук, не отводя пронзительного взгляда потемневших, полных ярости глаз. — Ещё никогда в своей жизни я ненавидел никого настолько сильно, как тебя, грёбаный ты эгоистичный ублюдок.       — Ещё пару минут назад ты клялся мне в любви, — голос Аугусто дрогнул один единственный раз на последнем слоге, но осанка Отца оставалась идеальной, как и он сам. Идеальный. Непоколебимый. Фальшивый.       Чонгуку пришлось приложить немало усилий, чтобы не сплюнуть себе под ноги.       — Я хочу спасти тебя, Аугусто, спасти нас, — голос киллера звенел из-за едва сдерживаемого гнева. — Нас всех, слышишь? Ты нанял меня именно для этого.       — Ты не должен спасать того, кто не просит об этом.       — Ты самовлюбленный, эгоистичный кусок дерьма, прикрывающий свои страхи и проблемы благородными мотивами.       — Что-то ещё? — тяжёлое дыхание смешивалось с шумом крови в ушах.       — Да. Ты — безмозглая сука.       — Я позволяю тебе начать новую жизнь, которую заслуживает твоя дочь, Сариэль. И после этого ты говоришь мне об эгоизме? — горький смешок сорвался с пухлых губ. — Я освобождаю тебя, но ты же… Ты же упёртый баран, который не хочет посмотреть правде в лицо. Ты знаешь историю моей жизни и продолжаешь преданно быть рядом, а когда я приказываю тебе бежать прочь, ты продолжаешь идти следом. Неужели ты не видишь, что бывает в этом мире, Сариэль? Неужели моя история для тебя лишь пустяк?       Звонкий удар по батарее откуда-то слева остался незамеченным мужчинами, не сводящих друг с друга глаз с тонкой сеткой лопнувших капилляров.       — Освобождаешь от чего? — выплюнул киллер. — От любви?       — От обязательств контракта. От меня.       — Ты такой идиот, Аугусто. У вас здесь, на острове, это нормально? — неопределенно взмахнув рукой, Чонгук опустился на край старого матраса, стоявшего на хилом подобии каркаса кровати. — Ну, знаешь, когда твой Босс тупоголовый, блядь, придурок?       — Я окончил Гарвард.       — И как тебе это помогло?       Безумный взгляд, полный диких бесов, скользнул по бледному лицу киллера, облизывая его жадно, собственнически. Изо всех сил сжимающий кулаки Сокджин тщетно пытался вытолкнуть из себя хоть один малейший звук. От тяжёлого дыхания неприятно свербило горло. Ни одной идеи не томилось в черепной коробке, ни одной здравой мысли не желало ложиться на язык, чтобы стать тем самым словом, способным поставить точку.       Мерный гул жизни врывался в раскрытые окна без приглашения, смешиваясь с прохладным воздухом. Непослушными руками Дон попробовал поправить расстёгнутые брюки и привести себя в порядок, наблюдая, как окутанный пугающим спокойствием Чонгук откинулся позади на руки, а его свободно расставленные ноги выглядели по какой-то причине слишком притягательно. Тот выдохнул сквозь крепко сжатые зубы, а руки Отца тут же безвольно опустились.       Было бы лучше, если сейчас во влажный лоб упирался холодный ствол.       — Если этих денег мало, — подал хриплый голос Сокджин. — Просто скажи, и я…       — Серьёзно, Аугусто?       — Я… я не понимаю, — прозвучало едва слышно, на что Чонгук горько усмехнулся, поманив к себе пальцем нерадивое создание. Без единого сомнения Сокджин шагнул ближе, замирая между разведённых ног киллера, как попавший в ловушку зверёк. Подхватив одну из купюр, Чонгук сначала растёр её между пальцами, а после ловко, словно уже делал это прежде, заправил за резинку чужого белья, выглядывающего из-за расстёгнутых брюк.       Пятьсот хрустящих, лиловых, свежих евро.       — Я стою больше, — надломлено заявил Сокджин, проглатывая из ниоткуда взявшуюся обиду. Когда-то… Когда-то многие люди Марио, болтающиеся где-то внизу пищевой цепочки клана, имели дерзость делать ставки и распускать слухи о цене, которую заплатил Марио за своего маленького драгоценного Ангела. Как помнил Сокджин, его собственный ценник, по словам идиотов, доходил до абсурдных значений.       — Я знаю, детка. В этом и суть, понимаешь? — несмотря на то, что в этих больших, оленьих глазах Отец тонул с высоты собственного роста, ему казалось, что именно он находился под властью киллера, даже если при этом держал в своих руках контроль над солнечным миром. Острый кадык дёрнулся, а слабость укусила под коленями.       — Ты бесценный.       — Это ты являешься таковым, понимаешь?       Во всхлипом покачавший головой Сокджин не смог пошевелиться, когда сильные, увитые чернильными рисунками руки обхватили его бёдра без боли, не вызывая и капли страха, каким всегда одаривал Франсуа. Это… чувствовалось иначе. Нежно, трепетно, благоговейно. Короткий вздох сорвался с пухлых губ, когда киллер влажным поцелуем приник к обнажённому из-за задравшейся одежды мягкому животу. Чонгук утыкался в горячую кожу кончиком крупного носа, ласкал широким мазками языка и просто прижимался к ней щекой, чувствуя, как дрожит хрупкое тело в его руках. Это походило на обещание, а кем нужно было быть Аугусто, чтобы не принять его.       — Сариэль, — на выдохе произнёс зажмуренный Отец в отчаяньи, запутываясь длинными пальцами в тёмных прядях и слегка царапая кожу головы короткими ногтями. Заставить себя взглянуть вниз Отец не имел ни малейшего желания. Боль за рёбрами у когда-то разбитого сердца медленно становилась настоящей, пока рана на ладони тянула болью под бинтами, отрезвляя. Киллер отстранился, воззрившись на Дона с неимоверной преданностью, греховным желанием чего-то большего, чем физическое единение.       Тяжёлая голова запрокинулась, а припухшие веки опустились, даря мгновение покоя. Слишком ярко, слишком громко, всего было слишком… слишком много. Тело бросило в жар, как бросало в стену от ощутимого удара.       Неожиданно для самого себя Сокджин вдруг издал смешок, забавляясь от мысли, что за все эти годы из него так никто не вытрахал эту грёбаную дурь — эгоизм и безрассудство. Никто не ударил его так, чтобы в голове наконец-то всё встало на свои места.       — Я люблю тебя, — прошелестел Чонгук.       — Сариэль, — тут же взмолился Отец, перебивая. Свет ударил пощечиной, вынуждая зрачки распахнутых глаз сжаться до точки, как сжалось всё внутри на миг опустевшего тела. Солёная влага предательски собиралась на длинных ресницах, отчего Отец, моргнув, на секунду взглянул на старую лепнину, украшающую желтоватый, местами облупившийся потолок. Горло сжалось до колючей боли, не позволяя слюне скатиться вниз.       — Ты не любишь меня, — прозвучало слишком надломлено, чтобы это могло отозваться горьким привкусом жалости. — Ты любишь только то, что видишь. Красивую, идеальную картинку.       — Я знаю тебя настоящего.       — Зачем тебе это, чёрт побе… — прозвучавшее ругательство всё же сорвалось вверх, обрываясь на последнем слоге. — Хватит нести чушь!       — Тогда закрой свой рот, и слушай меня!       — Sembra che non mi odi così tanto come pensavi. Questo perché sei stupido e non ascolti nessuno! Tu corri solo il più veloce possibile! Perché non mi ascolti?!       — Аугусто!       — Ti voglio bene, ma sei un coglione!       Сравнимая со звонкой пощёчиной обрушившаяся на головы звенящая тишина таила в себе большую опасность, чем любое другое затишье перед бурей. Мелко подрагивающий от переполняющих эмоций Сокджин судорожно выдохнул, сжав и тут же разжав кулаки. Алые вкрапления расцветали на чистой повязке маковыми бутонами.       Благоговейно обхватив узкое запястье своего Босса со всей осторожностью, киллера приник поцелуем к израненной ладони, а после прильнул к ней щекой, не отводя чистого взгляда оленьих глаз от идеального даже в порыве гнева лица.       — Я всегда буду любить тебя, — тихо заговорил вновь Чонгук. — Я не шучу.       — Ты и не умеешь, — устало и почти нежно произнёс Отец.       Мир перевернулся не только в момент, когда Сокджина медленно, чрезвычайно бережно уложили поверх шуршащих купюр, но и когда незнакомый прежде своей трепетностью поцелуй коснулся доверительно распахнутых губ, вынуждая отпустить себя и прикрыть припухшие от слёз веки, чтобы оказаться там, где никогда не чувствовалось боли. Каждое прикосновение мозолистых рук звучало безмолвным обещанием, которому хотелось доверять всей измученной годами душой. Солёная капля всё же скользнула по виску, а длинные ресницы затрепетали, стоило полному любви поцелую нежно коснуться спинки аккуратного носа в невинном жесте.       Там, где когда-то было изголовье, лениво танцевали лёгкие гардины от дуновения прохладного ветра.       — Сверни мне шею, — пролепетал Отец и обхватил ладонями щёки киллера, пачкая чистую кожу алыми росчерками. — Ты ведь…       — Умею?       — Можешь.       Когда-то давно, будучи ещё наивным крошкой, Сокджин часто гладил себя по голове, мягким щекам и испещренными царапинам рукам, представляя, словно это делал кто-то другой, человек, который смог бы его полюбить таким, каким он есть. Мими Пеларатти была прекрасной матерью, но часто становилась заложницей ситуации, когда маленький Аугусто больше всего нуждался в родительской защите.       Неловко слетающие с языка слова казались нелепыми, но такими необходимыми. Как же сильно Сокджин хотел стать для кого-то сокровищем, но не тем, за которым шла охота. И сейчас эти прикосновения мозолистыми ладонями отзывались неизвестными прежде будоражащими ощущениями, не той колющей и режущей болью, а чем-то по-настоящему исцеляющим. С Чонгуком не чувствовалось боли, только плавное, сладкое удовольствие, разливающееся по телу сладостным наслаждением, таким чертовски необходимым, как сам кислород. Поймав очередной поцелуй вместе с осознанием простой истины, Сокджин едва ли мог взглянуть на Чонгука иначе, как на собственного Ангела-хранителя, и дело было вовсе не в застилающей янтарные глаза солёной пелене.       — Я тебя люблю, — доверительный шёпот замер между покрасневшими от ласки губами чем-то осязаемым, настоящим. Сокджин не стеснялся ни слёз, ни произнесённых слов, сорвавшихся с языка так невообразимо легко.       — Любишь? — счастливая улыбка так невообразимо шла Чонгуку, который теперь больше походил на беспечного мальчишку, чем на закалённого годами работы безжалостного киллера. — Я сильнее.       — Это глупо, — тут же отозвал Сокджин, хихикнув, на что его ручной киллер замер, словно вода перед ним обратилась вином.       — О, Боги, Аугусто…       Это был первый раз за всю чёртову жизнь, когда на собственной шкуре Отец ощутил не похоть, а страсть. Чонгук не брал, как всегда делали остальные, он отдавал всего себя. Никто и никогда прежде не занимался с Сокджином любовью.       И даже после стольких лет и поцелуев Чонгук смог стать для Сокджина первым во всём.

*

      — Сегодня насыщенный день, — пробормотал Юнги, прежде чем разложить перед собой всё необходимое для перевязки. Он закатал рукава выглаженной рубашки, принявшись следом ловко расправляться с парой одноразовых перчаток. Прислонившийся бедром к краю стола, Чон расслабленно потягивал сладкое молоко из маленькой коробочки и не сводил цепкого взгляда с тихого Отца, сидящего на кушетке с идеально ровной спиной. Один такой вид отозвался у Чонгука ноющей болью в пояснице. — Поэтому я всё обработаю сейчас, а потом ещё днём, договорились? Твой брат сделал отличную работу, просто само место… Неудачное. Всё время в движении.       — Я знаю, — прошелестело в ответ, а воспоминания взвыли, услужливо возвращая картинку застрявших в ране осколков стакана. Сокджин вздрогнул и фыркнул, словно зверь.       — Это всё раствор, сильно пахнет, да?       — Немного, — соврал Отец. — Всё хорошо.       Молоко медленно исчезало, пока Чонгук продолжать буравить взглядом широкоплечую и одновременно тонкую, хрупкую фигуру своего Босса. Любопытство разрывало в клочья, никто из семьи так и не узнал ничего из того, что произошло тем вечером на яхте Франсуа, однако каждый прекрасно понимал. Заговорить об этом первым — означало получить настолько сильную оплеуху, что с её последствиями не справился бы ни один Лука. Все знали о тяжёлой руке Отца, но куда сильнее был Намджун, когда-то укладывающий соперников на ринге в одно движение.       Металл тихо звенел, смешиваясь с едва уловимым шумом от работающего очистителя воздуха.       — Поешь немного, хорошо? — настоятельно попросил Лука доверительным шёпотом, полным нежной заботы. — Тётушка старалась для тебя, Аугусто.       — Конечно, — тут же согласился Отец, на что Юнги лишь вздохнул, не теряя надежды достучаться до своего лучшего друга.       Когда коробочка со сладким молоком опустела, Чонгук перевёл взгляд на настойчиво вибрирующий рабочий телефон неподалёку, принадлежавший хмурому Луке. Но тот продолжал щебетать над Аугусто, не обращая внимания на то, как киллер нагнулся чуть ближе в попытке рассмотреть имя звонившего.       Зачем Ноэль пытался связаться с Лукой, минуя самого Отца?       — Кажется, тебя тут кто-то очень сильно хочет.       — Ошиблись номером.       Чонгук хмыкнул слишком громко, чем привлёк к себе ненужное внимание, и уже через несколько секунд Юнги, схвативший телефон, под стук каблуков выскользнул из комнаты, оставляя после себя гул работающей техники. Коробочка осталась забыта на краю стола, а киллер, бросив беглый взгляд на приоткрытую дверь, направился сидящему на кушетке Боссу, чтобы остановиться между его ног. Это ощущалось совсем иначе. Всё ощущалось иначе. Большие, шершавые ладони мягко обхватили лицо Сокджина, чуть приподнимая его для двух невесомых поцелуев в трепещущие веки и ещё один, смявший сухие губы с безжалостной страстью.       — Почему ты снова такой понурый? — с долей обиды протянул Чонгук. — Мне казалось, мы вчера пришли к решению всех проблем.       — Секс это не решение всех проблем, — мягко улыбнувшись, Аугусто похлопал киллера по руке. — Дай-ка я оденусь.       — Потому что это был не секс, а занятие любовью, — парировал Чонгук, хмыкнув. — Совершенно разные вещи.       — Технически, в том и другом варианте…       — Заткнись, Аугусто, ты портишь момент.       Но Отец только забавно наморщил нос и фыркнул.       — Где твоё уважение? Я твой Босс.       — Я люблю тебя, — горячее дыхание опалило бледную кожу, и Аугусто воззрился на мужчину перед собой, крепко обхватывая его широкие запястья.       По какой-то причине голос Сокджина казался наёмнику чем-то… пробирающим до самой души.       — Спасибо, — на выдохе произнёс тот.       — Это не то, что нужно говорить, когда тебе признаются в любви.       — Но я действительно благодарен тебе.       — Аугусто, — вздохнувший Отец больше походил на одинокого щенка, чем на себя самого, из-за чего любовный смешок слетел с губ Чонгука сам собой. Подавшийся вперёд наёмник звонко поцеловал мягкую щёку. — Давай-ка ещё раз, договорились? Я люблю тебя.       — Ты мне нравишься.       — Не так.       — Я, — пушистые ресницы на мгновение опустились и затрепетали, а после распахнулись, позволяя замершему киллеру вцепиться голодным взглядом в тёмные, поглощающие люминесцентный свет зрачки. — Я люблю тебя.       — Другое дело, — хрипло выдавил из себя Чонгук.       Лука не вернулся и к тому моменту, когда раскрасневшиеся от ласки губы чуть припухли, а здравый смысл с трудом сдерживал норовившее ускользнуть самообладание. Раздавшийся впервые за долгие дни тёплый, искристый смех был сравним со звонкой пощёчиной, а киллер почти не поверил собственному слуху, неверяще впитывая переливающийся, словно фурин, звон любимого голоса. Сильные руки обхватили уткнувшегося в плечо Отца так правильно и привычно, словно это простое действие повторялось изо дня в день, как и поцелуй в вихрастую макушку. Чонгук сжал мужчину в своих объятиях чуть крепче, желая раствориться в лёгком цветочным дурмане родного парфюма. Стоило только Сокджину отстраниться, сияя лучезарной улыбкой и сочным румянцем на мягких щеках, как сердце киллера пропустило удар. Спохватившись и боясь упустить момент, Чонгук тут же схватил лежащий рядом просторный кардиган и осторожно поставил свою любовь на ноги.       — Давай-ка, — сказал он, расправляя кардиган с крайне серьёзным видом, но Сокджин лишь беспечно хихикнул, будто враз сбросил десяток лет. Стал настоящим.       — Я подумаю, — с долей игривого каприза заявил Сокджин.       — Какие планы на вечер, Дон Пеларатти?       — Хочешь пригласить меня на свидание?       — Хочу.       — Ох, — только и выдохнул вмиг растерянный Дон, чья лукавая, полная притягательной сладости улыбка вновь вернулась на спелые губы, обнажая ровный ряд белых зубов. Узловатые пальцы в нежности коснулись тяжело вздымающейся груди киллера и скользнули ниже, нагло задевая короткими ногтями твердеющий от прохлады сосок под льняной тканью рубашки. — Звучит соблазнительно. Может, ты бы не отказался и от экскурсии по дому?       — Экскурс-       — Хочешь посмотреть мой дом? — мазнув подушечкой по нижней губе наёмника и не отводя взгляда, Сокджин тут же обхватив палец губами, спеша попробовать на вкус. — Можем посмотреть на первый этаж, второй, третий…       Узкая ладонь, следовавшая вниз по телу, замерла у пояса брюк, а затаивший дыхание Чонгук с трудом протолкнул слюну в горло. О, это определённо не были метафоры.       — Где-то я уже это слышал, — сдавленно отозвался киллер и усилием воли отвлёкся, принявшись аккуратно помогать веселящемуся Боссу надеть его кардиган. Когда воротник рубашки оказался поправлен, Чонгук оставил в уголке улыбки быстрый поцелуй и заговорил, сбивая с толку: — Я всё же хотел бы настоять на свидании, а твой чудесный дом мы всегда сможем посмотреть после, но сейчас ты заслуживаешь отдыха и заботы. Как насчёт вечерней прогулки? Мы можем поехать к воде. Ты, я и закат.       — Ты, я и закат? — растерянно прошелестел Сокджин, хлопнув ресницами. — Ты не хоче-       — Хочу, — поспешил сказать Чонгук, бережно обхватывая узкие ладони. — Но я хочу провести время с тобой. Слушать тебя, говорить с тобой, держаться с тобой за руки. Это и есть свидание, Аугусто. Мне важно, что прячется здесь, понимаешь?       Сокджин почувствовал, как к его груди прижались их переплетённые руки. Он судорожно выдохнул.       — Знаю, что мне никогда не удастся переплюнуть лучшие свидания в твоей жизни, но я хочу стараться. Для тебя. Хочу знать, что ты любишь, а что не можешь терпеть. Ненавидишь. От чего ты без ума, от чего твои колени подкашиваются, и что приводит в восторг. Я хочу узнавать тебя, Аугусто, хочу знать, как сделать твою жизнь лучше.       — Сариэль.       — Я просто хочу сказ-       — Обними меня.       Такая обычная фраза для любого другого человека могла прозвучать очередным приказом, но для Чонгука она звучала иначе, как-то совершенно незнакомо, с ноткой солоноватого отчаяния. Киллер не сомневался ни единой секунды, прежде чем заключить возлюбленного в безопасность своих рук, окутать теплом крепких объятий, в которых Сокджин, обхватив наёмника за шею, мечтал раствориться. Где-то за большими окнами резиденции просыпался целый мир, щебетали утренние пташки и шелестело бескрайнее море, а в душе расцветал редкий покой. Сокджин вдруг ощутил свою жизнь кожей, смог услышать её аромат и увидеть её собственными глазами, чуть затуманенными солёной пеленой от переполняющих чувств.       — Я люблю тебя, — пролепетал он, прижимаясь к гладковыбритой щеке наёмника. — Я так сильно люблю тебя, что меня это пугает. Где ты только был раньше?       — Ждал подходящего момента.       — Глупый, — мягкий смех наполнил маленький мир на двоих, а поцелуй прижался к виску зажмуренного Отца.       Чонгук не знал, сколько они простояли в объятиях друг друга, чуть покачиваясь в одним им известном танце, но он понимал, что реальность всё же имела лицо, и появившийся на пороге хмурый Намджун был тому доказательством. Поймав ладонями лицо Отца и не дав тому обернуться, Чонгук запечатлел на любимых губах крепкий поцелуй, более похожий на обещание. Сокджин двигался нехотя, как можно медленнее поправлял одежду и волосы, а после отступил назад, до последнего не выпуская украшенную татуировками руку из своей.       От вида воздушного поцелуя, адресованного разнеженному киллеру, Консильери закатил глаза, мелькнув белкáми.

*

      Было около десяти утра, когда помощник семьи закрыл за собой дверь рабочего кабинета, а после занял место за столом, в этот раз место самого Босса.       — Если ты не приглашен на деловой ужин, значит, ты в его меню. Так работает и твой отказ.       — Они могут хоть подавиться.       — Ты не рыбная кость, чтобы тобой давиться.       — Мне плевать, — резко бросил Аугусто, раздражаясь. Диалог без конца длился уже целую вечность, и Отец прекрасно понимал, что в этом была только его вина, но ничего не мог сделать этим. Он был в бешенстве от самого себя, от собственного Консильери, от этого мира. Страх ощущался на языке чем-то горьким, растекающимся по горлу вниз настоящим ядом.       Он желал лишь упасть в родные руки.       От переполняющей усталости Намджун заливисто рассмеялся, откидываясь на спинку кресла и стягивая очки, чтобы закрыть ладонями лицо, с силой растерев его. Иногда должность помощника семьи добавляла определённых проблем в жизнь человека, например, постоянную усталость, въедающуюся в тело и разум. Для таких людей не существовало ни отдыха, ни перерывов и выходных. В некоторые моменты Намджун ловил себя на мысли, что чувствовал настоящую зависимость от такого образа жизни или же от самого Аугусто, который, казалось бы, прямо пропорционально был зависим от него самого. Сидящий перед рабочим столом Сокджин походил на провинившегося мальчишку в кабинете директора, недовольно покачивая ногой, закинутой одну на другую, и терзал коротким ногтем нежную кожу пальцев, с которой едва успела сойти корочка. Взвинченный настрой был слишком очевидным для прямых вопросов, которые могли стать причиной не только бурной реакции Аугусто, но и его срыва. Намджун выжидал, напоминая себе хищника в высокой траве.       Консильери прекрасно знал о произошедшем на яхте, о том, что послужило причиной такого состояния Отца, он догадывался об этом, однако чертовски сильно хотел ошибаться.       — Аугусто, — с усталой улыбкой Консильери взглянул на дующего в недовольстве губы Босса. — Посещать ужины и встречи — это твоя работа. Я не говорю тебе заключать сделки, я прошу тебя побыть там ради твоего же блага. Этот имидж. Обязанность.       — Я не хочу идти на этот чёртов ужин, — буркнул Дон. — У меня несварение.       — У тебя его нет.       — Есть.       — Ты не обязан там что-то есть, поковыряй вилкой салат и поулыбайся. Ты ведь любишь вино, да, сокровище?       — Мне нечего надеть! — в последней попытке избавиться от обязанностей возмущённо воскликнул Сокджин и сложил руки на груди под мягкий смех своего помощника, чьи янтарные глаза сверкали чистым восхищением.       — Детка, — как можно мягче начал Консильери, он поднялся из-за стола и, позабыв про все бумаги, осторожно подкрался к Боссу, опускаясь перед ним на корточки, чтобы заглянуть в красивое недовольное лицо. Накрыв ладонью угловатое колено, Консильери с нежностью принялся ободряюще поглаживать его большим пальцем через ткань брюк. Перед этим обиженным созданием, чьи густые брови заломились очаровательным домиком, Намджун не имел ни малейшего шанса устоять, прекрасно понимая, что в любом случае сделал бы так, как хотел Джинни. Со своими корректировками, но всё же… как хотел бы Джинни. — Это званый ужин, мы не можем отправить на него никого, кроме тебя самого. Даже меня. Даже Юнги.       — Я знаю, — с обречённым вздохом согласился Сокджин, накрывая руку помощника своей. Вся строптивость исчезла вмиг, и он стал тем самым мальчишкой, который всегда прятался в глубине души. Чистый. Невинный. Наивный. Сокджин выглядел таким чертовски хрупким. Он нервно коснулся подбородка, пытаясь унять спазм подступающей эмоции. — Просто… Мне не хочется, понимаешь? Это моя работа, я знаю, я… хочу закрыться в шкафу, спрятаться среди одежды и представить себе, что мира не существует. Конечно, мне придётся явиться, конечно же, мне придётся. Я, блядство, знаю это, просто… Мне ведь тоже можно немного побыть капризным, верно? Дон Антонелли даже не заметит моего отсутствия. Ему плевать на таких, как я, так почему мне не должно быть плевать на него самого?       — Я не злюсь на тебя, моя душа. Ты сделал то, что посчитал необходимым, — слова, произнесённые Намджуном легко коснулись внутренних демонов Босса, дразня. Консильери уверенно ворошил воспоминания, совесть и сжигающее разум чувство вины за принятие того чёртового приглашения Франсуа, за тот вечер на яхте. Вины за всё.       Ошеломлённый Сокджин крупно вздрогнул и сжал кулаки, потеряно воззрившись на своего помощника. Пухлые губы распахнулись, а после сомкнулись, новый спазм сковал горло.       — Я был идиотом, — с хрипотцой выдавил он из себя. — Тупоголовым болваном. Я знаю, что мне не следовало соглашаться на его приглашение, но я не мог иначе. Это виделось мне шансом.       — Очень смелые заявления.       — Замолчи, — вдруг огрызнулся Отец, и его голос сорвался, из-за чего на губах Намджуна расцвела улыбка, полная горечи и нежности.       — Это наша первая жизнь, Джинни, и мы не всегда знаем то, как будет лучше. Даже если ты Глава, твоя должность не делает тебя менее человечным.       — Я просто хотел быть человеком, у которого есть выбор. Я хотел… хотел действовать так, как подсказывал внутренний голос, а не холодный расчёт с учётом одного миллиона факторов.       — Нам стоило сбежать ещё тогда, когда была возможность. И мы имели этот выбор.       — Когда сбежать, дорогой? — с горькой усмешкой поинтересовался Сокджин, мягко огладив щёку своего мужчины тыльной стороной ладони, почти царапая корочками на содранных костяшках. — Когда ты оставил меня здесь, чтобы исчезнуть на неделю? У тебя имелись другие приоритеты.       — Когда мы были достаточно юны, чтобы не иметь на плечах столько ответственности, как сейчас, — Сокджин мог поклясться, что в этих глубоких янтарных глазах он мог по-прежнему отыскать тот маленький огонёк, когда-то ставший светом далёкого маяка.       — Да, всё верно, — уголки пухлых губ приподнялись. Сокджин знал, что этот порыв был иррациональным, но вновь не мог справиться с собственной болью. Он снова защищал себя как когда-то, десять лет назад, одним-единственным способом — причинить большую боль, что скрывалась в душе, только бы стало легче. Только бы… — Именно тогда ты, окрылённый свободой, исчез на чёртову неделю. Отец и его люди искали тебя на острове, пока ты трахал одного Ангела, кажется, в штатах. Думаешь, я не знал?       Намджун хлопнул ресницами, нахмурившись. Это никогда не было проблемой ни для кого из них, как и связи между семьёй так и за её пределами. На миг Консильери не мог поверить в то, что эти слова были произнесены этим ртом, грязным, но таким чудесным.       — Аугусто.       — Верно, — согласился тот. — Та связь никогда не была секретом, верно? Твой щенок до сих пор так привязан к тебе.       — Вы все привязаны ко мне, как я к вам, — спокойно проговорил Консильери, не отводя взгляда, на что Босс склонился к нему чуть ближе, почти шипя.       — Ты мог бы спасти меня, но выбрал его.       — Не говори глупостей, Сокджин. Это что, ревность?       — Тогда почему ты не забрал меня с собой? Почему ты оставил для меня тогда только клочок бумаги и целую речь для Марио?       Намджун шумно выдохнул.       — Это не было моими личными планами, эта поездка принадлежала работе. Думаешь, кланы, которым когда-то перешёл дорогу твой отец, не хотели бы отомстить ему через тебя? Я не был в безопасности, так почему ты решил, что в безопасности был бы ты сам?       — Тебя так заводит опасность, что ты не удержал свой член в штанах?       — Аугусто, ты забываешься.       — Ублюдок.       — Ты переспал с одним из партнёров своего отца на моих глазах.       Наверное, это была самая сильная пощечина, которую Намджун когда-то получал от этого человека, чьи ноздри теперь широко раздувались, а ладонь ужалило болью, однако она вновь легла на яркий след от удара, не решаясь ни ударить вновь, ни подарить ласку. Из груди Отца вырвался судорожный вздох. Он отчаянно пытался не поддаться бурлящим эмоциям, но выходило совершенно паршиво.       — Ты собрал свои яйца в кулак и решил, что можешь использовать моё же состояние против меня, оправдывая свои поступки? — звенящим голосом процедил Сокджин, вынуждая Консильери на жалкое мгновение замереть от далёкого всполоха настоящего страха.       — Тебе предлагали пройти терапию, но ты убегал, как по сей день продолжаешь убегать от проблем, — ровно парировал Намджун, не дрогнув. — Ты всю жизнь куда-то бежишь, не находишь? Но за тобой нет погони.       — Не переходи черту.       — У нас её никогда не было.       — Поэтому ты так легко распоряжался мной, когда работал на моего отца? Под крылом безопасности и вседозволенности. Конечно, надо было быть полным дураком, чтобы не воспользоваться мной, когда я сам вешался на тебя, задирал хвост, как течная сука, а ты далеко не такой, Джунни. Не дурак.       — Мы знакомы с тобой с детства, Джинни. То, что ты сейчас говоришь, звучит совершенно абсурдно, и ты сам это понимаешь.       — Франсуа тоже знает меня с детства.       Намджун замер, охваченный осознанием сказанных в чувствах слов, и с трудом протолкнул слюну в горло. Последнее, чего он ожидал от этого дня, так это встать в один ряд с этим проклятым кретином, развращающим тех, кого любил. Где-то далеко-далеко зовущий голос разума пытался донести одну простую мысль: эти слова не были правдой, лишь попыткой сделать больно.       О, Сокджин мастерски умел причинять боль.       — Ты, чёрт побери, пытаешься переключить свои эмоции на это дерьмо? Мы уже обсуждали это, Сокджин, ты должен говорить всё прямо, а не жалить меня, только бы мне стало больнее, чем тебе. Ты намекаешь, что я ничуть не лучше Франсуа? Хорошо, ты сделал мне больно, так лучше?       В нервном жесте пристыженный Сокджин отстранил руку от родного лица и сцепил пальцы в замок, потупив взгляд некогда лучистых глаз. Холод окутывал тело, даже если термостат показывал внушительную цифру, намекающую на приличный счёт в следующем месяце.       — Я не делаю этого, — как можно более сдержанно сказал Отец.       — Ты делаешь ещё хуже.       — Хочешь обвинить меня в моих же грехах? Поверь, я знаю, какой сукой являюсь.       — Боюсь, тогда мы точно опоздаем на ужин.       Тихий смешок наполнил кабинет, смешиваясь с густой тишиной.       — Знаешь, моим самым большим грехом, кажется, теперь является то, что я позволил ему встретиться с моими губами, а не с моим кулаком.       — Ему?       — Франсуа будет даже хуже, чем грех, — тихо отозвался Дон, ощущая тепло прикосновений к своим ногам. — Он сам дьявол, он… чем больше я думаю о том, что случилось, тем сильнее мне хочется исчезнуть. Спрятаться в шкафу, как в детстве, когда прятался от отца. Я… я никогда в жизни не поставлю тебя в один ряд с ним, нет, я-       — Аугусто, — мягко позвал Джинни помощник семьи и подался ближе. — Давай-ка, посмотри же на меня. Смотри.       — Какая-то часть меня наивно полагала, что он будет нежен, как всегда обещал. Это так глупо, да? Но это ведь наш первый раз, самый первый, — нервный смешок звучал слишком болезненно, от чего Консильери с трудом не поморщился. Он чувствовал, как внутри появлялась пустота. — Так наивно. И мне так стыдно, я… с каждой минутой я чувствую, как этот стыд становится только сильнее, он затапливает меня. Горячий, липкий. Я захлебываюсь в нём. Сколько бы ни было попыток стереть его следы с кожи в душе, эти фантомные ощущения прикосновений остаются со мной даже сейчас. Он не думал обо мне, понимаешь? Он… он ни черта не думал обо мне, как всегда обещал.       Намджун с трудом удержался от того, чтобы не хлопнуть ссутулившегося Сокджина по плечу.       — Эти воспоминания не удаётся заглушить, чтобы я ни делал, — тихо закончил Отец, не смея заглянуть в родные глаза, прекрасно понимая, что найдёт в их глубине. Желание мести.       Жалость.       — Джинни.       — Мне так жаль.       — Если он только коснётся тебя ещё хоть один раз, клянусь своей жизнью, я убью его или это сделает кто-то из нашей семьи.       — Мне было так больно, когда он… — откровения, о которых не знала ни одна душа, сами слетели с языка. Шумный вздох пронзил пространство, и на секунду Сокджин зажмурился, дёрнувшись от настойчивых воспоминаний, которые были ещё чертовски свежими, совсем как глубокие ссадины. Босс сдавленно забормотал. — Мне так стыдно идти на этот званый ужин. Из-за всего… всего этого. Словно каждый присутствующий знает о том, как мне раздвинули чёртовы ноги, даже если Франсуа никому не сказал об этом, а он не скажет. Но я-то знаю, как он плевал на ладонь, знаю, как он… во мне…       — Он угрожал тебе? — от холодного, пронизывающего тона своего помощника Отец распахнул чайные глаза и замер, словно маленький зверёк перед возвышающейся опасностью. — Почему ты ничего не сказал мне раньше? Даже твой брат знал. Ты пошёл к нему, а не ко мне.       — Мне страшно, — Консильери не мог вспомнить, когда в последний голос возлюбленного дрожал так сильно. — Я так боюсь его, Джунни.       Поднявшись, Намджун присел на подлокотник гостевого кресла, забирая в свои объятья дрожащее от переполняющих чувств создание.       — Он сказал мне заткнуться, — бормотал Дон, цепляясь пальцами за чужую рубашку. — Он сказал, что если я только посмею открыть свой рот, он придёт сюда. В наш дом. Он…       — Детка…       Намджун прижался щекой к карамельной макушке, изо всех сил пытаясь сохранить хладнокровие. Ярость бушевала в теле, не находя выхода. С глубоким вздохом охваченный мелкой дрожью Отец заговорил вновь.       — Прошу тебя, не делай глупостей, — тихо вымолвил он. — Пожалуйста, Намджун.       — После всего услышанного ты хочешь, чтобы я ничего не предпринимал?       — Он оставил меня в живых.       — Так, теперь ты его защищаешь? — помощник заглянул в лицо Босса, который сжался, опуская печальные глаза.       — Нисколько. Просто… просто я не смогу пережить ту реальность, где с кем-то из вас что-то произойдёт. Из-за меня. Это не гиперответственность, это моя любовь к семье. Как и ваша любовь ко мне, не так ли? Будь я там, среди рыб на морском дне, ты бы не смотрел сейчас на меня так нежно.       — Ты сказал мне в лицо, что он надругался над тобой.       — Он был нежен.       — А теперь он, оказывается, был нежен? — смешок с ноткой безумства заполонил рабочий кабинет. — О чём ты говоришь?! И это я слышу после всего, что ты мне рассказал? Аугусто, я прошу тебя, будь трезв в своих мыслях!       Крупная дрожь вонзилась в тело, и сжавшийся от громкого голоса Сокджин дёрнулся и встрепенулся, испуганно обернувшись на закрытую дверь кабинета, которая содрогалась от чьих-то настойчивых ударов.       — Оставайся здесь.       — Джунни!       — Я сказал тебе оставаться на месте!       Намджун прекрасно понимал, кто прятался в коридоре, и ничуть не удивился, когда шебутной ураган появился на пороге, стоило двери открыться. Оглянувшись, Консильери зацепился взглядом за то, как Отец, ссутулившись, спешно утирал манжетами кашемирового кардигана влажное лицо, поэтому помощник, не думая ни секунды, попросту настойчиво вытеснил упрямого Чонгука в коридор, а после закрыл за ними двоими дверь.       Намджун знал, что произошло в той подаренной квартирке в Палермо и совершенно не был против.       Он понимал.       — Не распускай руки, — длинный указательный палец помощника упёрся в грудь недоумевающего киллера. — Ты понял?       — С кем, с тобой? — обиженно протянул игривый Чонгук и сразу же потянулся вновь в сторону кабинета, за что получил ощутимый толчок в плечо. — Эй!       — Ты услышал, что я тебе сказал.       — Да я ничего не сделал! — возмущённо воскликнул киллер, похожий на забавного щенка. — Я хочу увидеть Аугусто, ничего более.       — Ему сейчас нужно время наедине с собой. Зачем он тебе?       — Для поцелуя, — дерзко выпалил тот.       — Поцеловать тебя?       — Нет, — от чужого фырканья уголки губ Консильери приподнялись. — Что у вас происходит? Ты целое утро прячешь от нас Аугусто.       — Много работы.       — Ещё вчера её не было.       — Верно, потому что вы были слишком заняты друг другом. Не думаю, что вчера для вас хоть что-то имело значения, — Намджун самодовольно хмыкнул, когда румянец смущения укусил киллера за кончики ушей. — Сможете хоть один день побыть раздельно?       — Иди к чёрту, — буркнул Чонгук, но отступил, а на его плечо легла большая ладонь в ободряющем жесте.       — У меня для тебя есть работа, Ангел. Справишься?       — А мне заплатят?       — Сариэль.

*

      — По острову ходит слушок, что Консильери одной из семей ещё та крыса, — заговорщически щебетал Асмодей, болтая льдом в высоком стакане со сладким напитком. Откинувшийся на спинку скамьи Чонгук слушал, не спуская глаз со своей дочери, весело проводящей время на детской площадке вместе со своими новыми друзьями. Как же легко дети заводили знакомства… Беглый взгляд скользнул по наручным часам.       — Меня это не касается, — просто отозвался киллер.       — Но это ведь интересно! Раньше ты не был таким нудным, — цокнул мужчина. — Кто не любит сплетни?       — Раньше я не был отцом.       — И как это связано? — прищурился Асмодей. — Я тоже отец, знаешь ли.       Удержавшись от того, чтобы поправить мешающийся на воротнике ярлычок, объятый странным ощущением неправильности происходящего Чонгук глубоко вздохнул, начиная выискивать знакомую широкоплечую фигуру помощника семьи. Весёлый детский возглас пронзил пространство, и киллер расслышал, как бегло его крошка болтала на втором для неё языке, пока сам он едва мог выговорить одно предложение за исключением, может, парочки ругательств. Всё же у него были отличные учителя.       — Слушай, — уклончиво протянул киллер, теряя терпение. — У меня нет никакого желания ввязываться в сплетни, ведь это не касается моей семьи. Так почему мне должно быть не плевать?       — Потому что эта крыса может оказаться и вашим помощником тоже.       — Что?       — Имя, конечно, история умалчивает, но… просто подумай, а что если?       — Что за бред, — ощетинился Чонгук. — Хватит, это уже слишком, приятель.       — Это просто дружеский совет. Крысы первыми бегут с тонущего корабля. Потом ещё поблагодаришь меня за помощь, — цокнул Асмодей и пожал плечами. — Это нормально, когда в кланах случаются предательства. Ну, знаешь, приятель, без этого всё было бы слишком чисто, а в нашем мире так невозможно. Ты хоть и белый Ангел, но являешься тем ещё ублюдком, понимаешь?       — Не особо хочу понимать.       С лукавым прищуром Асмодей подался ближе, лёд в его стакане пришёл в движение.       — Сариэль.       Вздох облегчения вырвался из горла киллера, когда Намджун появился рядом словно из ниоткуда, повернув с парковой дорожки к скамье. Не дожидаясь, Чонгук тут же вскочил на ноги, улыбаясь необыкновенно ярко для простой встречи.       — А вот и наш Ангел, — подошедший Консильери приобнял киллера за плечи в приветствии, с неудовольствием отмечая заинтересованный взгляд чужака. — Какие-то проблемы, синьор?..       — Асмодей.       Намджун проигнорировал протянутую ладонь.       — Ах, да, — на пухлых губах помощника расцвела вежливая улыбка, пока сам он аккуратно оттеснял Чона за спину. — Я помню вас, Сариэль многое о вас рассказывал.       — Надеюсь, без пошлостей?       — Сариэль приличный молодой человек.       Асмодей хмыкнул.       — Может, хотя бы вы, как помощник, знаете о свежих сплетнях на острове?       — О чём вы?       — Он мне все уши прожужжал, что среди Консильери семей завелась крыса, — подал голос Чонгук и охнул, тут же извинившись перед тем, как спешно направиться к зовущей дочери. Оставленный наедине с цокнувшим незнакомцем Намджун лишь склонил голову вбок, словно заинтересованный пёс.       — Это правда? — вкрадчиво спросил он.       — То, что прожужжал твой Ангел? О, да.       — Ты понял меня.       — Земля полнится слухами, — хмыкнул тот. — Кто знает. Начинаешь беспокоиться?       Намджун усмехнулся.       — Ты забылся, приятель. Давай-ка больше уважения, договорились? Мы уважаем друг друга.       — Хотите ещё слухов? Грязных сплетен.       — Нет.       — Говорят, — томно протянул Асмодей и пружинисто поднялся на ноги, — что один Босс здесь хорошенько принимает на спине, как маленькая и послушная сучка.       — Что? — со смешком переспросил Намджун.       — Ты понял меня, — в отместку бросил фразу наёмник. — Кто-то на этом острове занимает своё место исключительно благодаря щедрости вышестоящего Босса, который не прочь развлечься между стройных ног.       — И мне должно быть не плевать? Все здесь спят с кем попало.       Асмодей пожал плечами.       — Просто держу тебя в курсе. Мы ведь коллеги, — протянул он.       — Мы не коллеги, — выплюнул Намджун.       — Да ладно тебе! — Асмодей хлопнул его по плечу и широко улыбнулся, отстранившись. — Передавай привет семье.       Намджун не нашёлся с ответом, лишь хлопнул ресницами, наблюдая за удаляющимся мерзавцем, чей веселящийся на площадке ребёнок тут же подскочил к нему, хватаясь за мозолистую отцовскую ладонь. Приметив черты крошки, Намджун дёрнул плечом, напоминая себе, по каким правилам играли в его доме. Другие кланы не задумывались бы слишком долго и быстро пресекли подобное неуважение путём самой простой угрозы. Угрозы для того, кто оставался беззащитен. Для ребёнка.       Но ни одна адекватная семья никогда бы не причинила вред ни ребёнку, ни женщине. За исключением тех, кто играл по самым грязным правилам.       Выпутав из кармана рабочий телефон, Намджун потратил менее минуты на то, чтобы отыскать нужный контакт.       — Слишком много дерьма, — устало пробубнил Консильери, прижимая телефон к уху плечом и освобождая руки, чтобы слегка закатать рукава лёгкого пальто.       Оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии любопытных носов, под долгие гудки Намджун выудил из кармана забытый пластиковый пакет и салфетку, которой подхватил из стоящей у скамьи мусорки пластиковый стакан, а после спрятал его в пакет, поморщившись. Эту чёртову пластиковую трубочку мерзавец обсасывал жадно, как оголодавший зверь.       — Алло?       — Маркус.       — Клементе! — резво защебетал голос. — Сколько месяцев от теб-       — У тебя много работы?       Раздался шорох бумаг, а после долгий, усталый вздох.       — Есть пара тупиковых дел, — понизив голос, сказал Маркус. — Есть то, что можешь предложить?       — Да, небольшая помощь.       — Звучит хорошо.       — И выглядит тоже, — хмыкнул Намджун. — Можешь распоряжаться этим как хочешь, но, если что, ты знаешь, верно?       — Не смеши, — фыркнул Маркус. — Я прекрасно знаю.       — Я всегда на связи.       — Ты снова не встретишься со мной? Клементе, ты обещал мне пиво! И разговоры! Как ты так к своему дорогому другу…       Обернувшись на радостный возглас, Намджун поймал одной рукой в свои объятия сбежавшую от отца счастливую Суа, пока сам Чонгук плёлся где-то вдалеке, запыхавшись, несмотря на всю выдержку. Улыбка расцветала на пухлых губах. Большая ладонь легла на детскую макушку.       — Как только все закончится, я приглашу тебя на ужин.       — Закончится? Что закончится?       — Я оставлю подарок в обычном месте. Не забудь забрать и не опаздывай.       — А как же-       — Я доверяю тебе, Маркус, — и звонок тут же оказался сброшен, а сам телефон исчез в кармане пальто.       Намджун подхватил веселящуюся принцессу на руки, держа как никогда бережно.       — Ну что, детка? — с широкой улыбкой поинтересовался мужчина, клюнув пухлую щечку невесомым поцелуем.       — Все такие деловые, — важно отметила Суа, обхватывая Консильери за шею. — Это грустно.       — Грустно?       — У вас никогда нет времени на веселье.       — Суа! — строго воскликнул подошедший Чонгук, который взмок, раздувая ноздри. — Я просил тебя не убегать от меня!       — Па!       — Я не могу так быстро бегать за тобой, ты ведь знаешь.       — Это правда, крошка, — шепнул Намджун. — Папа сильно беспокоился о тебе.       — Но я ведь в порядке, — слабо запротестовала принцесса.       — Суа.       — Прости, — виновато проблеяла крошка, и взмыленный Чонгук, охваченный тёплой волной любви, выдохнул, а его брови заломились. Боги, он никогда не мог держать обиду на свет своей жизни.       — Никогда, слышишь? — киллер заглянул в детское личико, поцеловав мягкую щёчку. — Никогда больше так не делай.       — Ты опаздываешь, Ангел, — нежно заметил Намджун, словно говорил о чём-то будничном. — Мы тут справимся и вдвоём, не переживай.       — Точно, — встрепенувшись, Чонгук обернулся и, убедившись, что машина семьи действительно ожидала его неподалёку, обхватил крошку крепкими объятиями и звонко поцеловал в макушку. Он зашептал, сияя ярче сицилийского солнца. — Я люблю тебя, моя принцесса.       «И я люблю тебя, папа»

*

      6:17 pm

      переменная облачность, возможен дождь

      Как и говорил Намджун, данное им указание не требовало ничего иного, кроме исключительно слежки. В любом другом случае Чонгук бы уже давно заскучал, требуя пакетик снеков сразу же по прибытию, однако в этот раз голод даже не маячил на горизонте, а в желудке теснилось склизкое неприятное чувство. Он растёр ноющую грудь через ткань ветровки и сел удобнее на заднем сидении неприметного седана, устанавливая прицел. Тишина давила на перепонки, как на макушку давили тяжёлые тёмные облака, норовившие обрушиться промозглым дождём прямо на райский сад в объятиях старого палаццо.       — Всё нормально? — подал голос Хосок с водительского места, бросая встревоженный взгляд в зеркало заднего вида. Кода он моргнул, лицо наёмника переменилось, а губы исказились в фальшивой улыбке.       — Бывало хуже, — отозвался Чонгук.

      6:30 pm

      Не находилось ни одной причины для отказа, однако Аугусто просто не мог заставить себя ступить на чужую территорию, где никто никогда не мог быть уверен, вернётся ли домой живым. Отца не беспокоила собственная жизнь, больше нет. Несмотря на всю любовь и окружение клана, Аугусто отдал бы всего себя на растерзание самым беспощадным дьяволам этого острова, только бы его дом, его дорогая семья остались невредимы. Казалось, он кормил рыб ещё до того, как опуститься на самое дно, поэтому Отец принял свою судьбу как данность. Но даже подобное понимание не могло заглушить зудящий под загорелой кожей страх.       Аугусто, несмотря на заверения членов семьи, по-прежнему чувствовал, что отвечал за каждую душу под крылом собственной головой. За каждый вздох, за каждое решение. За всё случившееся.       Шаг вперёд был сравним с тем, словно он наступал себе на горло одним-единственным действием. Тошнота подбиралась выше, а грудь сдавливало, не позволяя вдохнуть. Обязательства удушали, каждая мелочь словно оборачивалась острыми штыками. Ветер вместе с редкими каплями дождя хлёстко ударил по лицу.       — Что за чёрт сегодня… — под гул бормотания Отец замер среди подтягивающихся в резиденцию тёмными тенями хмурых Боссов и обернулся, задумчиво скользя взглядом по ряду припаркованных машин вдалеке. Сочная изумрудная зелень плодовых деревьев шелестела, убаюкивая кричащую за рёбрами тревогу.       Даже если это чувство оправдывалось чем-то резонным, например, классической в криминальном мире слежкой, то это было далеко не первое родео для Сокджина, он прекрасно знал, как справляться с этим, как действовать и как решать возникшие после проблемы, однако… однако в этот момент Отец чувствовал себя беззащитным. Он вскинулся и встрепенулся, нервно поправляя идеально сидящий жакет. В воздухе витал аромат обманчивой свежести, дразнил слизистые цветочными нотами и ложился во рту терпкостью чего-то иного, отдаваемого горечью на корне языка. Высокое и вычурное здание палаццо нависало опасной тенью, шелестя тонкими гардинами, вырванными ветром из открытых окон.       Пять каменных ступеней вниз по узкой дорожке между апельсиновыми деревьями, пока на макушку грозилось упасть тяжёлое небо, и Отец спешно повернул за угол сада, щурясь от солоноватого ветра прямо в лицо. Сокджин был прав, когда жаловался на отсутствие у него подходящего образа на такое мероприятие, и дело не в том, что ему ничего не подходило, скорее, всё абсолютно осточертело. Как всё на этом острове. Громко, жарко, невыносимо. Небрежно смахнув упавшие на глаза локоны, он шагнул на влажную каменную дорожку, с которой гладкая подошва неудобных туфель тут же предательски соскользнула, а от резкой боли в лодыжке спасла лишь чужая реакция. Едва мир перестал кружиться перед глазами, и под ногами оказалась твёрдая земля, растерянный такой неловкостью Отец рассыпался в благодарностях, замерев испуганным зверьком, когда ноты знакомого аромата ударили по обонянию.       — Аккуратней, mon nounours, будет жалко испортить такой красивый вид.       — Спасибо, — сразу же выпалил Отец, аккуратно забирая руку из чужой хватки. Вдох и выдох.       — Будь осторожнее.       Не поднимая головы, Сокджин направился дальше, с каждым метром ускоряя шаг, только бы скорее добраться до спасительного скопления людей, вдруг ставшего жизненной необходимостью. Сердце грозилось выскочить из горла, ноги слабели, совсем как самообладание. Длинные пальцы сжались в кулаки.       — Стой, — схвативший Аугусто за локоть Франсуа без труда подстроился под чужой торопливый шаг, чуть замедляя. — Куда ты так спешишь, mon amour? Эй, подожди…       Стиснувший губы Аугусто упорно шёл дальше, даже попытался вырваться до тех пор, пока его не встряхнули, вынудив поднять медовые, полные страха и одновременно пылкой отваги покрасневшие глаза.       — Отвали от меня, — процедил он, чувствуя, как большая ладонь переместилась между лопаток, ласково поглаживая. — Убери от меня свои чёртовы руки.       — Прекрати вести себя так, — высокая фигура Франсуа опасно нависала, закрывая собой серое небо. Острый кадык Аугусто дёрнулся, а отголоски строгого голоса всё ещё висели в воздухе.       — Как? — выплюнул Отец, пихнув дядюшку в плечо больной ладонью, на что тут же зашипел рассерженной кошкой. — Блядство!       Франсуа с шумно втянул воздух, чуть подтолкнув Аугусто вперёд. Лёгкая ласка коснулась обвитой бинтами узкой кисти, и Отец, отдёрнув руку, оступился под громкое ругательство.       — Возьми себя в руки перед тем, как поздороваться хоть с кем-то, — Кампо вновь попытался остановить Аугусто, действуя на этот раз нежнее, несмотря на раздражение. — Детка, подожди. Твоя ладонь-       — Это твоих рук дело!       От раздавшегося удивлённого звука несколько птиц покинули раскидистую ветвь, когда сильные руки вновь резко дёрнули Пеларатти назад.       — Отпустите меня! — неожиданно громко и высоко воскликнул Сокджин, и услышав это, вдалеке пара людей в форме обернулась, а сам Франсуа наконец-то отстранился, словно обжёгся. Лишнее внимание было ни к чему.       — Мелкий ублюдок, — процедил он, приближаясь. — Прекрати себя так вести, я пришёл поговорить с тобой!       Скользя подошвами туфель по мокрой траве, Аугусто бросился прочь. Воздух обжигал заднюю стенку горла при каждом вдохе, пока Отец стремительно пробирался к старой, потрескавшейся двери палаццо во внутреннем дворе, выдыхая с невообразимым облегчением. Безумное сердце колотилось в горле, пока адреналин закипал в крови игристыми пузырьками. Солёная влага собиралась в уголках ореховых глаз, и одна мокрая дорожка на горячей коже осталась незамеченной.       Когда-то давно, когда на щеках расцветали красные бутоны аллергии от съеденной сладости, украденной перед обедом из кухонного шкафчика, Сокджин точно так же бежал от охранного пса в тенистую глубину родного сада, подставляя горячее лицо встречному ветру. Но сейчас… сейчас всё ощущалось иначе, более ярко и болезненно, словно острые зубы пса всё же смогли вонзиться в узкую щиколотку, прокусывая кожу. Только вот на ноге не имелось ни следа от свежего укуса, но душа ныла, заставляя обернуться на пороге палаццо, чтобы поймать взглядом до боли знакомую широкоплечую фигуру дядюшки.             Возможно, если бы некоторые судьбоносные решения так и не были приняты, жизнь могла бы стать совершенно иной.       Возможно, если бы…       Крупная дрожь пронзила тело Сокджина, который едва не подпрыгнул от страха, когда незнакомый голос окликнул его, вынудив закрыть тяжёлую дверь. Теперь дождливый мир остался за пределами старых стен, баснословно дорогие картины на которых больше пугали, чем завораживали. Высокие потолки, витающие в воздухе ноты старого дерева, отреставрированная лепнина, виноградными гроздьями свисающая с потолка. Каждый уголок дома выглядел как огромное денежное вложение. Деньги. Они скрывались здесь повсюду, из-за чего Аугусто на миг почувствовал себя виноватым за то, что ступил подошвами ботинок на ковровую дорожку.       — Синьор Пеларатти? — звонкий девичий голос отскочил от стен.       — Дон Пеларатти, милая, — неосознанно поправил Аугусто с дежурной, чуть подрагивающей от адреналина улыбкой. Он протянул руку для рукопожатия, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не обернуться. Между лопатками жгло.       — Прошу прощения, Дон Пеларатти! — воскликнула девушка в форме из обычного строгого брючного костюма, крепко пожимая руку. Ещё совсем юная для такой работы. — Я здесь впервые, поэтом-       — Всё хорошо, дорогая. Первый рабочий день на первой работе? — сердце успокаивалось, и страх становился тише. Аугусто ловко подхватил ускользнувший из рук девушки планшет с листом приглашённых гостей.       — Подработка, — смущённо улыбнулась та и тут же спохватилась: — Прошу, следуйте за мной!       Высокие стены давили. Чем больше прибывающих в палаццо людей оставалось позади, тем более спокойным чувствовал себя Аугусто, ловя беглым взглядом каждое своё безупречное отражение, боясь увидеть за спиной того, кто непременно лишил бы его головы на глазах старших Донов. Здесь, среди безжалостных островных стервятников, Аугусто Пеларатти по-прежнему оставался самым младшим из Боссов, пробуя на вкус презрительное отношение. Конечно, кто-то принимал младшего Пеларатти как должное, другие же видели в нём избалованное дитя, годящееся им в сыновья и старшие внуки. Редко кто признавал в Аугусто Дона, ещё реже встречалось безоговорочное уважение вперемешку с трепетом. Его терпели.       Синьор Элио Антонелли, самый старший и уважаемый Дон на этом проклятом острове, имел традицию собирать местных Боссов на званом ужине один раз в год, чтобы не только самолично узнать самые сочные сплетни, но и изучить всю картину в целом. С Элио предпочитали не спорить, не враждовать и не путаться под его ногами. То, как именно Элио вёл дела — оставалось секретом, но каждый клан на острове знал, что лучше покорно склонить перед ним голову, чем получить то, что полагается за неуважение.       Элио любили, а Элио любил тех, кто любил его.       Гул прибывших гостей наполнял просторный и одновременно пустой зал. Было чертовски странно осознавать, что каждый из этих диких псов был здесь и сейчас безоружен, становясь лёгкой мишенью. О, это настоящий пир. Каждый из этих людей в каком-то смысле находился под покровительством Антонелли, и было совершенно не важно, насколько пухлым являлся бумажник очередного Босса. Негласные правила во все времена оставались неоспоримы, как и традиционная вишенка ежегодного званого ужина — игра. Можно было подумать, что речь шла о карточных развлечениях, однако всё куда проще. Этой игрой являлась охота.       Никто не знал, кто станет главным блюдом званого вечера, не только набитым яблоками внутри, как фаршированный гусь с соблазнительной корочкой, но с пулей между хмурых бровей, как херов предатель.       Кролик Роджер всегда был неуловим.       Каждый присутствующий здесь совершенно честно полагал, что заслуживал занять его место.       Решение о том, кто станет ежегодным Кроликом Роджером, всегда принимал исключительно Антонелли, основываясь на сплетнях и собственном мнении. Никто и никогда не спорил с Элио, а если и спорил, то после лежал рядом с Кроликом Роджером, только без яблока в своём рту. Оно украшало немного другое место.       Именно поэтому Намджун был прав, заявляя, что никто кроме Боссов не мог попасть на эту закрытую вечеринку.

      7:05 pm

      Большой зал старого Палаццо ощущался родным, несмотря на то, что Сокджин бывал здесь единожды, до этого слушая лишь бесчисленное количество рассказов от Марио, который был слишком щедр на слова после крепкого алкоголя. Первое посещение званого ужина запомнилось вкуснейшим мясом, терпким вином и оглушительным выстрелом, из-за которого столовые приборы упали на тарелку с непозволительным грохотом. Но тогда Сокджин был слишком юн, теперь же, имея за спиной опыт, он не удивлялся ни поданному блюду, ни кислому вину, ни оглушительному выстрелу.       Почти никто не дрогнул, когда ручной зверёк Антонелли нажал на спусковой крючок из тёмного угла палаццо, оставляя на лице Кролика Роджера алые росчерки горячей влаги. На долгое мгновение оглушённый звоном в ушах Аугусто отложил приборы и промокнул губы салфеткой из египетского хлопка с вычурной монограммой, чтобы после отставить бокал в сторону, жестом прося дрожащую позади девчушку наполнить его. В сумбурных мыслях Дона пронеслось едкое разочарование, что не он стал тем самым Кроликом, звездой званого ужина, а какой-то раздражающий идиот. Хотя тот сидел совсем рядом. Может…       Может, ручной зверёк Элио просто промахнулся?       Аугусто не показал ни капли удивления, когда под тяжёлым взглядом Франсуа рядом с бокалом опустилась записка, которую Отец тут же без стеснения развернул, пробегаясь бездушным взглядом по ровным строчкам. Он старался смотреть исключительно прямо, ни при каких обстоятельствах не поворачивать голову вправо, туда, где минутой ранее разглагольствовал Фредерик.       Скрежет столовых приборов неподалёку со стороны Франсуа отзывался в душе чем-то колючим, причиняющим боль, но Отец, проигнорировав весь мир, отложил записку и потянулся к бокалу. Его волнение выдавал лишь глухой удар стекла о нижние зубы из-за дрогнувшей руки.       — Блядство, — едва слышно пробормотал он.       Короткая записка на фирменной бумаге являла собой короткое приглашение на разговор, подразумевающий под собой всё, что угодно. Отец бы не удивился, если бы его попросили раздвинуть ноги или же положить на язык глок. Тогда, будучи зажатым между постелью и тяжёлым телом, Аугусто вдруг осознал одну простую истину — не сопротивляйся, иначе будет хуже. И сейчас с накинутым на гордо расправленные плечи жакетом Аугусто после окончания ужина последовал тенью на второй этаж в сопровождении одного из людей Антонелли, прекрасно ощущая между лопаток не только взгляд прожигающий Франсуа, но и прицел семейного наёмника.       В этом грязном мире иногда случалось так, что предложения, от которых невозможно отказаться, получали и те, кто сам предлагал подобное.       Бесконечные широкие лестницы с изящными балюстрадами, до головокружения высокие потолки, бесценные картины, лепнины, хрустальные антикварные люстры, персидские ковры… Деньги были повсюду, в каждом уголке этого чёртова палаццо. Каждая жизнь присутствующего здесь гостя не стоила ровным счётом ничего по сравнению с любым предметом интерьера.       — Дон Пеларатти, прошу вас, сюда.       Сокджин резко обернулся, отчего голова всё же чуть закружилась, но он без единого сомнения направился в приглашающе распахнутые двери зала, кивком головы благодаря людей клана. Гулкое эхо от стука низких каблуков отзывалось гулом в черепной коробке. Аугусто широким шагом уверенно направился к седовласому мужчине за неизменным дубовым столом, который, словно в шутку, имелся у каждого чёртова Босса. Глупо и забавно. Неконтролируемый смешок бесстыдно сорвался с губ. Привычно заняв нужную точку на дорогом ковре, Отец замер, приподнимая уголки губ в вежливой улыбке. Он изо всех сил пытался сдержать внутреннюю дрожь от подступающего страха. Всё же не часто удавалось побывать на месте того, кто обычно ползал на коленях перед этим самым столом.       Слухи быстро разлетелись по этому адскому местечку.       — Дон Антонелли, — ровно сказал он и поклонился, так и не поднимая головы, пока молчаливый Босс вставал из-за стола и, минуя стоявшего у кресла помощника, лениво направлялся к своему гостю. — Моё уважение.       — Сын мой! — тон Элио был лёгким, несмотря на весь его серьёзный вид. Он звучал как отец после долгой разлуки с сыном.       Тяжёлые шаги стихли перед оторопевшим Пеларатти, а шершавая от множества лет тяжёлой работы ладонь легла на нежную щёку Аугусто, ласково приподнимая голову. Охваченный испугом Отец сглотнул, так и не смея поднять глаз. Пушистые ресницы затрепетали, когда длинными пальцами Аугусто невесомо обхватил протянутую мужскую кисть, а пухлые губы прижалась к костяшкам, украшенным множеством старых шрамов. Нотки пороха отчётливо слышались на чужой коже.       — Посмотри на меня.       Когда Аугусто взглянул на Дона Элио, ему почудилось, что его собственное громкое дыхание могли услышать все в этом проклятом кабинете. Ходили слухи, что на стене позади Отца, где висела тяжёлая рама с очередным дорогостоящим шедевром, за все годы работы Антонелли было столько алых брызг, сколько ни у одного Босса никогда в жизни.       — Сын мой, как же ты возмужал, — вновь мягко начал Антонелли без единой нотки покровительства. Он был полон чего-то мягкого, словно родительского, и Аугусто совершенно не понимал причину этого, не догадываясь, что когда-то давно Марио обронил одну глупость, над которой посмеялся почти каждый, за исключением одного человека — Мими.       Мими знала, что Крёстный отец её младшего сына Аугусто всегда был готов позаботиться о нём, но даже спустя годы не имела понятия, каким невообразимым образом Марио смог подписать на это самого Дона Элио, который никогда не соглашался на такие предложения. Никогда.       — Дон Антонелли, — отозвался Аугусто. — Вы…       — Как твоя семья? Слышал, у вас пополнение.       — Да, — улыбка вышла своевольной и яркой, совершенного неподходящей для такого момента, однако Элио принял её со снисходительной нежностью. — Маленькая синьора. Принцесса.       — Ты вновь стал папой?       — Нет-нет, что вы, — тоска промелькнула на дне медовых глаз. — У неё и без меня есть прекрасный отец и целая толпа любящих дядюшек. Но… я люблю Суа всем своим сердцем и готов защищать малышку и её отца ценой собственной жизни.       Антонелли довольно загудел.       — Франческа и Сиерра гордятся тобой, Аугусто.       — Не надо, — тут же подал голос Отец. Вышло скорее жалостливо, чем твёрдо, однако было плевать.       — Но это правда, — ответил Элио легко и абсолютно искренне. — Ты ведь знаешь, я никогда не лгу.       Ход секундной стрелки звучал слишком оглушительно, даже для антикварных часов, купленных на аукционе за немыслимую сумму даже для мафии.       — Вы пригласили меня к себе, чтобы похвалить?       — Хотел увидеть того, о ком шепчется остров, — уголок пухлых губ дрогнул, а Антонелли продолжил, заглядывая в бледное, покрытое нездоровым румянцем лицо. — В хорошем смысле, дорогуша. Не трясись так, я знаю о тебе только самое лучшее.       — Я не понимаю.       — И Аугусто…       — Да? — с шумом выдохнул Отец.       — Они будут гордиться тобой больше, если ты примешь то, что я предложу тебе сейчас.       — Вы используете мою семью как рычаг давления на меня?       Человек Антонелли не двинулся, когда отступивший к столу Дон легко подхватил со стопки бумаг старый портсигар, а после протянул его своему гостю, тут же получив в ответ отрицательный кивок головы. Он и не думал обижаться на такой отказ, прекрасно понимая, что одно неверное движение, и Аугусто готов был опустошить свой желудок прямо на персидский ковёр. Элио знал, какое впечатление производил на людей, но глубоко в душе хотел бы, чтобы его крестник чувствовал себя здесь как дома.       — Нисколько, просто я знаю этих людей. Знаю тебя, — мягко отозвался Антонелли.       — Вы знали этих людей.       — Аугусто, прими мою помощь.       Из горла Отца вырвался сдавленный звук. Он с недоумением впился ошарашенным взглядом в тёплые, полные спокойствия глаза напротив, на долю мгновения теряясь в их сложном цвете с яркими рыжими всполохами, обрамляющими зрачок.       — Помощь? — неуверенно произнёс Аугусто, а голос его дрогнул.       — Сотрудничество, если так тебе будет понятнее, — мозолистая ладонь легко и ласково похлопала по мягкой щеке. — Заманчиво, верно? Предложение, от которого невозможно отказаться.       — Это разные вещи, Дон Антонелли. Помощь и сотрудничество, один из вариантов обрекает меня на долг перед вами ни за что, — необъяснимое чувство липкой тревоги разливалось по телу тяжестью, сдавливая грудь. С каждым произнесённым словом дышать становилось труднее. — Вы позвали меня к себе, чтобы поглумиться? Я не понимаю вас. Мы никогда прежде не беседовали с вами по душам, так почему вы хотите начать это делать сейчас?       — Нисколько не разные вещи. Я знаю один слушок, Аугусто, и он мне совершенно не нравится, — терпеливо разъяснил Элио. — И дело не в бизнесе или же связях, до меня дошло кое-что другое. И мне бы очень не хотелось, чтобы этот слух превратился в проблему, для решения которой ты вновь будешь слишком гордым, чтобы прийти ко мне.       — Я не понимаю, — выпалил Пеларатти. — Я ничего не сделал!       — Ты нет, а вот другие — хотят.       — Да о чём идёт речь?! — несдержанно воскликнул Пеларатти, теряя самообладание из-за собственной надвигающейся паники. Слишком много всего. Слишком… за такое поведение можно было схлопотать пулю, но человек Элио даже не двинулся, лишь поморщился от громкого звука, когда голос гостя взлетел вверх. — Как я помогу понять, в чём мне нужна помощь, если я ни черта не знаю?!       — Тише, дорогуша, — хмыкнул Дон. — Зачем беспокоиться тебе самому, если я всё могу решить за долю секунды?       — Вам не хватило сегодняшнего Кролика Роджера? — Аугусто едва не подавился воздухом. — Неужели… неужели действительно необходимо решать всё через выстрелы и грязь?       — Нет, конечно, нет. Мне лично никогда не нравился Фредерик, — широко улыбнулся Элио. — Знаешь, дорогуша, ещё никто и никогда не отказывался от сотрудничества со мной так упорно. У тебя железные яйца, я уважаю это. Марио вырастил тебя достойным наследником.       — Я-       — Но я ненавижу слухи, Аугусто, — стоявший перед Отцом статный мужчина вдруг переменился, став тем, от кого захотелось сделать шаг назад. Антонелли пугал, как никогда не пугал Франсуа. — Знаешь, что я ненавижу ещё больше, дорогуша?       Вздрогнувший Отец сглотнул, но не отстранился.       — Ложь? — хрипло спросил он.       — Глупость.

      7:32pm

      Белый свет показался ослепительным, болезненно ударяя по глазам, когда на непослушных ногах Аугусто шагнул в объятия пронизывающей прохлады после дождя. Улица встретила Босса лёгким ветром, играющимся карамельными локонами, и расступающимися облаками над головой. Звенящая тишина не подходила к этому месту, из-за чего Отец даже толкнул носом ботинка стоящий у двери светильник, только бы пространство наполнилось хоть каким-то звуком. Где-то вдалеке надрывали горло чайки, шелестели солёные волны и находилась жизнь, вкус которой Аугусто хотел распробовать хотя бы на один жалкий день.       Растерянно направившись через несколько арок до подъездных ворот, растирающий грудь Отец не имел в голове ни единой мысли, лишь тянущее ощущение страха, неприятным холодком вибрирующее под кожей после посещения старого Палаццо. Сказанные в рабочем кабинете слова звенели где-то на периферии сознания. Когда тени раскидистых деревьев наконец-то подарили долгожданное облегчение, закрывая от всего мира, телефон во внутреннем кармане жакета завибрировал, и его тут же выцепили подрагивающие пальцы. Аугусто не обратил ни малейшего внимания на пропитанный маленькими алыми пятнами бинт на ладони, как упустил все буквы и номер отправителя, сразу же открывая сообщение, от которого весь мир моментально замер.       Бесчисленное количество пропущенных звонков, но только одно входящее сообщение.       Только через тридцать девять бесконечных секунд Дон моргнул и выпустил из себя воздух, переводя взгляд с мелькающего экрана телефона на ряд припаркованных у обочины дороги машин. Дрожь собиралась под коленями, а тело не ощущалось вовсе. Нарастающий звон в ушах затмевал собой шелест листвы, бешеный грохот сердца и кричащий разум. Пошатнувшийся Аугусто медленно перевёл взгляд на тёмные окна старого седана, в салоне которого притаившийся киллер походил на дикого зверя, запертого в крошечной клетке без возможности вырваться. Колючие мурашки вонзились в Чонгука болезненным ощущениями, как от тысячи игл, и он оцепенел, а его сердце пропустило удар.       Что-то пошло не так.       от кого: +39 320 xxx-xxxx       [видео-вложение 0:39]

*

      Один час и двадцать восемь минут назад.

      6:00 pm

      Городской парк, переменная облачность

      — Суа! Боги, что за создание…       Запыхавшаяся от бега Патриция закружилась вокруг своей оси, пытаясь угнаться за энергичной крошкой, которая ловко лавировала между всеми преградами. Грозный взгляд не помогал, как и строгий голос, непослушная принцесса на это лишь весело демонстрировала язык. Розовощёкая Суа, звеня брелоками на своём плюшевом рюкзачке, звонко воскликнула и рассмеялась, стоило тетушке почти поймать её.       — Принцесса!       — Догоняй!       Со вздохом разочарования Патриция смогла лишь коснуться рукава плюшевой курточки, и крошка, будучи совершенно непоседливой любимицей семьи, лишь закружилась сильнее, а после, счастливо подпрыгивая, ринулась вперёд, расправив руки, подобно маленьким крыльям. В предвкушении новых знакомств на любимой детской площадке, куда Суа частенько заглядывала при поездке в город, девочка ловко петляла между прохожими, пока Патриция старалась настигнуть её, вновь сорвавшись на бег.       Все наставления любимого папы оказались позабыты, ведь безопасность стала неотъемлемой, привычной частью новой жизни, где не находилось места даже для страха перед монстрами из тёмных углов спальни.       Как назло, людей вокруг становилось больше, а шум громче, пока в конце концов хаос не окружил взволнованную Патрицию, не позволяя разглядеть знакомые хвостики с милыми бантиками. Этот день с самого начала ощущался чем-то неправильным, но никто из членов семьи не подавал виду, как и не говорил о том, что странная тяжесть грозилась проломить рёбра. Смятение с примесью тревоги в обрамлении из колючего страха подступающей катастрофы. Тошнота давила на корень языка. В этот день завтрак оказался почти нетронутым, за исключением порции Суа, с которой она довольно расправлялась своей большой ложкой.       Но теперь не было ни тепла семейного утра, ни звонкого голоса юной принцессы, ни спокойствия. Когда хаос вокруг исчез, а шум стих, замершая посреди дорожки Патриция не могла поверить собственным глазам.       Там, в десяти метрах у обочины тротуара стоял не подходящий этому месту старый минивэн в ряду обычных семейных автомобилей, не вызывающий ничего, кроме едкого смятения. Но кроме этого странности, не вписывающейся в картину выходного дня, было кое-что ещё. Тошнота подкатила к горлу, когда вдалеке группка щебечущих детей весело разбежалась в стороны, позволяя ухватить взглядом, как добродушная Суа со всей любовью поглаживала лопоухого щенка по мягкой шерсти. Перебивающие друг друга дети постоянно мелькали рядом и засыпали вопросами хозяина, послушно следуя по дорожке следом, даже не удосужившись поставить ситуацию под сомнение.       Патриция ускорила шаг, как крошка ускорила свой, засеменив рядом с хозяином пушистого создания ещё одним преданным щенком. Пребывая в радости, Суа обернулась вокруг своей оси и хотела было уже побежать к тётушке обратно, как людей вокруг вдруг стало больше, превратив маленький мир в настоящую неразбериху.       — Патриц-       Прижав к груди маленькие кулачки, потерянная принцесса взвизгнула, стоило чьей-то руке коснуться её, выхватывая из толпы. Все звуки колючим комом застряли в горле Патриции в тот момент, когда детский вскрик пронзил пространство острейшим лезвием, сужая то до одной точки. Тётушка не могла заставить себя сделать хоть шаг, она оцепенела, едва дыша.       Лепечущая на родном языке принцесса вызывала взволнованные взгляды, она брыкалась, пытаясь выпутаться из чужих рук, пока к ней не подбежала перепуганная незнакомка, и Суа застыла, оленьими глазами вперившись в неё с нескрываемым ужасом.       — Вот ты где! Всё-всё, тише… — защебетала женщина, забирая в свои объятия яростно сопротивляющегося ребёнка, издавшего такой пронзительный крик, какой Патриция никогда не слышала прежде. — Ты нашлась, моя дорогая! Нельзя так убегать от мамы!       — Ты не моя мама! — тяжело дыша, со злостью выкрикнула раскрасневшаяся Суа, несколько раз умудрившись зацепить кулаками чужое лицо. — Патриция!       Нервная улыбка превратилась в ещё более нервный смешок, женщина нервно оглянулась по сторонам.       — Что ты такое говоришь, солнышко? — испуганно защебетала женщина и задрожала сильнее, словно у её затылка находилось настоящее дуло. — Так не говорят мамам, слышишь?       — Отпусти!       — Давай же, солнышко, пойдём.       — Папа!       Когда тело наконец-то впитало в себя весь адреналин до последней капли, было уже поздно, но тётушка кинулась вперёд, стремительно пробираясь сквозь поток зевак и пешеходов, стремясь добраться до удаляющейся женщины, в чьих руках Суа не оставляла попытки вырваться. Они были похожи, даже слишком, но это лишь для тех безмозглых дураков, которые проходили мимо со своей порцией недовольства.       — Questo bambino ha un'educazione disgustosa, — пронеслось рядом с Патрицией.       — Un bambino terribile.       — Суа!       — Malissimo.       Тот самый автомобиль, от вида которого внутри ворочалась противная тошнота, распахнул дверь, и парочка исчезла в салоне. Секундная заминка позволила рассмотреть заплаканное лицо незнакомки, слишком напуганной для той, кто отыскал дочь. Слишком… она была подставной пешкой, той самой идеально подходящей на роль актрисой, которую любой идиот примет за ужасную мать невоспитанного ребёнка. Никто бы не осмелился подвергать сомнениям, что эта женщина была матерью, слишком уж похожие черты говорили сами за себя.       Всё слишком идеально для обычной случайности.       Так выглядела катастрофа, которую когда-то пережил Аугусто, но о которой Ангел боялся даже подумать.       — Суа…