Naloxonum

27 лет и 2 месяца назад

      — Я хочу к папе… К папе!       — Не хнычь, как девчонка, — маленький кулак Сиси слегка стукнул по острому плечу дрожащего мальчишки, вжимающегося в спинку заднего сиденья автомобиля. В салоне пахло нагретой сицилийским солнцем старой кожаной отделкой и терпкими сигаретами из красной пачки. Рыжие лучи закатного солнца с жадностью облизывали зарёванное личико перепуганного Сокджина, чьи округлые глаза вспыхивали сочными оттенками янтаря. — Я не собираюсь лишиться жизни от рук своего отца. А ты, козявка, видимо, желаешь?       — Я просто хочу домой, — проблеял мальчик. Реальность всё чаще сменялась кадрами далёкого прошлого, когда обжигающий слизистую воздух становился невыносимее уничтожающего пламени, поглощающего всё вокруг без остатка. Далёкие крики кружились в голове эхом, пока воспоминания оставались размытыми без лиц и имён. Сокджин не знал, о каком именно доме грезил с таким жаром, однако повторял это раз за разом, пока новый удар по плечу не выбросил на берег реалий.       — Я твой дом, слышишь меня? — твёрдо произнесла хмурая Сиси, заглядывая в доверчиво распахнутые глаза. — Дыши и слушай мой голос. Я рядом. Ты в безопасности.       — Я в безопасности, — почти неслышно дрожащим шёпотом вторил Сокджин, чья влажная ладошка отчаянно сжимала чужую руку.       — Другое дело, — улыбка озарила лицо Сиси.       От звука судорожного вздоха, сигнализирующего о подступающей новой порции слёз, чайные глаза девочки закатились, и она фыркнула, подсаживаясь ближе к взволнованному лучшему другу, чтобы крепко обнять его, прижимая к себе. Чужой пульс ощущался бешеным стуком. Пригладив непослушные карамельные локоны Аугусто, Сиси бросила взгляд за окно, где у носа алой с белыми полосками Альфа-Ромео терзал сигарету полный спокойствия мужчина с невероятно мягким, но одновременно пустым взглядом.       Однажды повстречав этого синьора, его образ было невозможно выбросить из головы, даже если единственная встреча длилась несколько жалких секунд. Когда на острове упоминали фамилию Антонелли, чаще всего все всегда думали именно о Доне, будь эти люди из криминального мира или же из безмятежного рая обычной жизни. Дон Элио являлся единственным в своём роде вне зависимости от поколений. И Сиси не могла с этим не согласиться, убедившись в уникальности Дона при встрече с ним одним летним вечером, когда её отец, Франсуа Кампо, устраивал небольшую вечеринку на заднем дворе резиденции по случаю дня рождения. Тогда мурашки ещё долго не сходили с кожи, приподнимая тонкие волоски на руках. В синьоре Антонелли имелось нечто такое, чего было невозможно отыскать в ком-то ещё. Что-то… опасное, дикое, неподвластное, необъяснимое.       Незабываемое.       Сиси оглянулась, чуть приподнимаясь, чтобы рассмотреть улицу через заднее окно. Никаких следов группы ублюдков, которая ещё с полчаса назад заманила двух детей в свой фургон с ярким логотипом овощной лавки.       — Нас убьют раньше, чем приедут наши папы, — тихо залепетал Сокджин, боясь даже взглянуть в сторону курящего мужчины. Он сильнее вжался в горячее тело рядом, стараясь напрячь каждую мышцу, чтобы предательская дрожь осталась неуловима. — Он убьёт нас, Сиси. Это человек такой же, как они.       — Замолчи, — фыркнула девчушка, легонько щипая дрожащий клубок под своим боком. — Синьор Элио не такой, он хороший.       — Откуда тебе знать?       — Потому что сейчас мы в безопасности.       — Он пугает меня.       — Он всех пугает, — смягчилась Сиси. — Но он хороший, я чувствую это.       Вцепившийся в собственные шорты Аугусто крепко зажмурился в попытке совладать с новой волной подступающей паники. Он никак не мог понять спокойствия лучшей подруги, но прекрасно осознавал весь масштаб будущего родительского гнева.       Ослушавшись предупреждения, веселящаяся парочка лучших друзей сбежала подальше от слишком нудной деловой встречи взрослых, выпорхнув с безопасной территории в объятия узких улочек из покрытых плющом стен старых домов, где вечернее золотистое небо над головой проглядывалось через линии натянутых бельевых верёвок. Петляя по незнакомым переулкам, парочка совершенно упустила момент, как лабиринт из цветных деревянных ставней и вывесок превратился в прибрежную площадь с россыпью пустующих лавок и ресторанчиков. Мерно покачивающиеся на воде лодки выглядели слишком соблазнительно, чтобы вот так просто развернуться и отыскать путь обратно, поэтому дети, сцепив руки, уверенно зашагали навстречу приключениям.       Мурашки щекотали под лёгкой одеждой, а любопытство перевешивало здравый смысл. Для лучших друзей неподходящая для шумного курорта Монделло тишина не показалась подозрительной, как и курящие у фургона рядом с рестораном мужчины. Переливающася в свете закатного солнца гладь Тирренского моря манила сильнее, чем общество важных взрослых с их до глупого дорогими сигарами.       Тихое, спрятанное от вездесущих отдыхающих местечко в уютной бухте между мысами Монте-Пеллегрино и Монте-Галло в северном пригороде Палермо не могло быть… опасным по определению.       И теперь, оказавшись запертым, но спасённым в чужом автомобиле, Аугусто совершенно не понимал, чего боялся сильнее: мужчину по ту сторону окна или же собственного отца. Возможно, стоило остаться в вонючем грузовике, потеряться среди коробок с томатами и тухлой рыбой. Возможно, так было бы лучше. Возможно…       Папа не злился бы так сильно.       Однако, все ужасы, которые представлял себе пёстрыми картинками юный разум, так и остались фантазией. Напряжённый до пальцев ног Аугусто не обернулся на знакомый рёв двигателя, не двинулся на кожаном сидении Альфа-Ромео от звучания голосов, которые нельзя спутать с другим. Мальчишка позволил себе дёрнуться только из-за распахнувшейся двери, когда прохладный воздух ударил по горячей коже почти болезненно.       — Ты так напугал меня, Аугусто! О, Дева Мария! — вдруг раздалось над головой громкой исповедью вместо тысячи проклятий. Большие медовые глаза неверяще воззрились на бледного Марио, так непохожего на себя самого. В испуге мальчишка подался назад, отчаянно пытаясь отыскать руку лучшей подруги. Это был первый раз, когда Сокджин видел своего отца таким.       — Папа, — пробормотал он, не сопротивляясь сильным рукам, подхватившим его для крепких, ни на что непохожих объятий. Мальчишка прижался щекой к крепкому плечу, пытаясь запомнить каждое пропитанное любовью мгновение. Этот Марио был другим. Искренним. Напуганным.       — Папа рядом, мой Ангел, всё хорошо, — большая ладонь легла между острыми лопатками необыкновенно трепетно. — Ты в безопасности, я рядом, моя сокровище.       Таким чертовски настоящим.       Там, за спиной, ворковал над Сиси её собственный отец с той самой знакомой любовью, которую уже доводилось видеть прежде. В тайне даже от собственной совести, Сокджин всегда мечтал почувствовать эту любовь на своей шкуре и сейчас, обхватывая Марио за шею, он не мог поверить собственным ощущениям и стоявшей солёной пелене в отцовских глазах. Земля вдруг исчезла из-под ног пискнувшего мальчика, который прижался к отцу крепче, боясь выпустить из мокрых ладоней хлопок рубашки. Редкие слёзы, дрожащие на длинных ресницах, стали для Сокджина настоящим откровением.       — Папа.       — Всё хорошо, мой Ангел, теперь всё будет хорошо, — щебетал Марио, переплетаясь со звучанием Франсуа, чьи глаза блестели от непролитых слёз счастья.       Не существовало людей без страха, без болевых точек, без бесценных сердцу сокровищ. Будь то простой человек или же грязный ублюдок, каждый из них оставался равен перед человеческими чувствами, особенно, когда мир вокруг не отличался от самого паршивого местечка на всей Земле.       Мало что могло вызвать слёзы и ужас у людей, чья жизнь всегда сравнивалась в персональным Адом, поэтому то, что справлялось с этой задачей, имело необыкновенную власть.

*

Настоящее время.

      — Где сейчас Патриция?       — Дома, — отозвался Хосок, отвлекаясь от экрана телефона, чтобы поймать в отражении зеркала заднего вида непроницаемый взгляд Босса. — Было не обойтись без помощи Луки, тётушка находится под присмотром.       — Кто-то ещё знает о случившемся?       — Не думаю, — тяжело вздохнул Капо. — Только семья, к счастью.       — Где была охрана в этот момент?       — Патриция… она отпустила её. Ты ведь знаешь, как тётушка относится к охране.       Мелькнувший из-под манжета циферблат часов указал на то, что прошло долгих пятьдесят минут с того момента, как мир перевернулся.       — Не понимаю, как это могло произойти, — честно признался Аугусто, убирая телефон в карман жакета далеко не с первого раза. Руки нещадно дрожали, из-за чего Отец поспешил зажать их между худых бёдер. Это всегда являлось той самой предательской деталью, выдававшей панику, несмотря на безупречный образ абсолютного хладнокровия. В последнее время с этим отлично справлялся киллер, заземляя своего Босса одним прикосновением, но теперь… теперь всё стало иначе. Аугусто не смел потянуться к нему, как Сариэль не смел посмотреть своему Боссу в глаза.       — Отвезти вас домой? Мы всем займёмся.       Смешок повис в салоне грозовым облаком.       — Я уволю тебя прямо сейчас, если ты не закроешь рот, — легко заявил Сокджин. — Не задавай глупых вопросов и делай свою работу, Алессандро.       — Алло? — что-то щёлкнуло перед тем, как на звонок ответили.       — Наконец-то, — пробормотал Хосок и включил громкую связь. Через зеркало было невозможно заметить, как рука Дона опустилась на сиденье между ним и киллером, не обратившим ни капли внимания на этот жест. Сокджин пытался.       — Метка отслеживается, — послышался хриплый голос из динамика телефона. О, Лука. — Встретимся на перекрёстке у выезда из города, у того, что со стороны Монреале. Но вы должны понимать, что это значит.       — Объяснись для начала, — это был первый раз после похищения, когда Сариэль взглянул на мужчин рядом, но так и не произнёс ни единого слова. Киллер мелко вздрогнул, когда Дон заговорил снова коротко и чётко, так, как отдают приказы. — Быстрее.       — Монреале, Дон, рядом с ним есть заброшенная деревушка. Она находится между Монреале и Корлеоне, помнишь? Точно посередине, а неподалёку винодельня. Деревушка Борго-Скиро. Несколько домов на холме и ничего больше. Когда мы были подростками, однажды гоняли туда, Клементе тогда ещё проколол колесо велосипеда.       — Борго-Скиро? — густые брови Отца сошлись на переносице. — Ты уверен?       — Я вижу эту точку прямо на экране перед собой, Дон.       Медовый взгляд снова зацепился за часы на запястье. Прошло пятьдесят пять минут.       — Деревня находится в часе езды от Палермо, Лука. Чтобы успеть, они, должно быть, попали на все камеры по пути. Сложно не заметить долбаный фургон.       — Не думаю, что мы найдём там то, что хотим. Не имеет никакого смысла везти ребёнка в глушь, чтобы что? Напугать нас?       — Оставь людей вокруг дома и отправляй других прочёсывать город.       — Полагаю, мы понимаем друга друга, — после короткой паузы глухо произнёс Юнги. — Но это не отменя-       — Я сейчас, — сдавленно выдавил из себя киллер перед тем, как выскочить на улицу в объятия холодного ветра, оставив на сиденье любимую игрушку. Хлопок закрывающейся двери показался слишком громким.       — Зачем ты сделал это, скажи нам? — вонзился в тишину Юнги. — Вот что происходит, когда идёшь на поводу у сердца, а не разума. Этот киллер был для нас чужаком, если бы он не остался, то мы могли избежать проблем. Что, всё ещё остались аргументы, Аугусто? Будешь оправдываться, защищать? Я говорил тебе не лезть в это дерьмо. Но ты, идиот, никого не слушал.       — Ждёшь, что я начну оправдываться? — с издёвкой поинтересовался Сокджин у пространства, слыша, как Капо скрипел зубами на водительском месте. — Я не желаю говорить о том, что позволил Сариэлю стать частью нашей семьи.       — Ты слеп или просто прикидываешься идиотом? Посмотри, блядь, к чему приводят твои решения. Где сейчас Суа, давай же, скажи мне? Где, чёрт побери, она?! Если бы ты не повёлся на чьи-то оленьи глазки, такого бы не было! Как ты, сука, собираешься расхлёбывает это?! Всё рушится, Аугусто, а ты подбрасываешь в этот огонь всё, что попадается под руку.       — Сбрось звонок, — Аугусто взмахнул рукой.       — Я согласен с Лукой, — отозвался Хосок, не двигаясь. — Нам определённо не стоило этого делать.       — Но мы уже это сделали. Я уже это сделал. Какая мне нахер разница, если действие уже произошло? Мне придётся исправлять это без возможности вернуться назад. К чему эти нравоучения, скажи мне? Это моя ответственность.       — Ты, кажется, забыл, кто ты и в каком мире живёшь. Нас тебе было недостаточно для семейного гнёздышка?       — Достаточно, Лука, не находишь?       — Некоторые отношения должны оставаться в постели. Разве твой опыт ничему тебя не научил? Как ты, блядь, собираешься… собираешься расхлёбывать это дерьмо? Ты что, больной ублюдок?       — Мы не трахались с ним! — вдруг рявкнул Отец, из-за чего Хосок вздрогнул, потупив взгляд. — Мы переспали с ним один-единственный раз, и ты будешь упрекать меня в том, что я раздвигаю ноги, как какая-то шлюха? Ты, блядь, должно быть, совершенно рехнулся, раз воспринимаешь меня в таком ключе, говоришь обо мне при всей, блядь, семье.       — Он не… — попытался вступиться за Луку Капо, но сразу же замолчал, поджимая губы.       — Я, если говорить об этом, один из тех, с кем ты делишь постель, — сказал Юнги.       — Поэтому ты обижен, что у тебя отобрали любимую игрушку? Так скучаешь по мне, что имеешь смелость выливать на меня всё это дерьмо? — Аугусто стал громче. — Нет никакой необходимости тыкать меня носом в это, я прекрасно вижу то, что происходит. И скажи-ка мне, Лука, когда я не исправлял свои ошибки? Когда я, сука, не делал чего-то для вас, моей семьи?       — Аугусто.       — Закрой свою пасть! Если вам настолько осточертела жизнь и работа под моим крылом, можете переходить в любую другую семью! Я не против! Письмо с рекомендациями? О, да, конечно. Отступные? Без проблем. Катитесь нахер, может, где-то там будет лучше.       — Послуш-       — Мы закончили, спасибо за помощь, — потянувшись вперёд, раздувающий ноздри Аугусто выхватил телефон из рук притихшего Капо, чтобы сбросить звонок.       — Лука правда не хотел…       — Заткнись, Алессандро, вы сказали достаточно. Зайдёшь ко мне со своим дружком завтра утром, я подготовлю ваши документы.       — Это просто эмоции! — вспылил Капо, обернувшись. — Не ведите себя как дети!       — Передай потом остальным, если есть желание, пусть заглянут ко мне завтра утром.       — Тебе не нужно ничего доказывать, Аугусто. Ни себе, ни нам.       — А вам просто нужно было стать поддержкой, которой и является семья. Вас никто не держит, да и никогда не держал. Я буду выполнять свои обязанности и в том случае, если рядом останется кто-то один. У меня ещё есть незаконченное дело. А вы — вольные птицы. Это не доказательства, это факты. Мне прекрасно известно, в каком мире я живу.       Повисшая тишина разбилась о новый хлопок, теперь более тихий, почти мягкий. Ветер с примесью песка ударил по лицам.       Крохотная надежда обращалась неукротимым огнём от одном-единственной фразы, брошенной в густой воздух салона автомобиля. Отец покосился на пугающе тихого киллера, любовно поглаживающего оружие на своих коленях, словно любимого домашнего питомца.       — У нас, как ты слышал, есть координаты, — мягко, как никогда, сказал Аугусто.       — Это хорошо, — прошелестел Чонгук, его взгляд оставался спокойным, а голос ровным. — Это хорошо.       — Хорошо, — прошелестел Отец.       От райского места, коим всегда являлась солнечная Сицилия, не осталось и следа. Густые завитки тёмных туч нависали над желтобокими домами, между которыми по мощёным улочкам гулял солоноватый ветер надвигающейся непогоды. Мир обратился непроглядной темнотой, в небе которого сияла лишь одна маленькая звезда, ведущая за собой через высокие колючие тернии. Обхватив себя руками, пустым взглядом Отец впился в проносящийся мимо пейзаж, тщетно пытаясь сопоставить неподходящие друг другу детали. У каждого клана всегда имелись дополнительные люди, прячущиеся в тени пищевой цепочки и всегда выполняющие самую грязную работу. Однако… однако этот ублюдок Франсуа весь званый ужин оставался где-то поблизости, да и теперь, когда в его руках появилась заветная игрушка, Сокджин даже не рассчитывал на подобный удар с его стороны. Причин для этого совершенно не находилось. Франсуа уже получил то, чего так сильно жаждал все эти годы.       А Антонелли? Сокджин передёрнул плечами. Тот не имел ничего общего с кланом Пеларатти, а если его что-то и связывало его в настоящий момент с семьёй, то определённо не такое, ради чего стоило разжигать хаос. Аккуратный ноготь впился в кожу, раздирая до первых алых капель. В мире, где никто не был никому другом, чертовски сложно отыскать самого преданного врага.       Секундная паника накрыла разум сносящим с ног тайфуном, когда такое очевидное осознание ударило наотмашь.       Напряжённый до предела Отец не удосужился даже поинтересоваться у Дона Антонелли как связаться с ним, слишком гордый и напуганный, чтобы прислушаться к его здравым словам о помощи. Живот охватило спазмом и отпустило, отдавая тело на растерзание липкому холоду. Сокджин шумно выдохнул и прикусил щёки до боли, пытаясь сморгнуть предательскую влагу.       Спокойствие накатывало морскими волнами, так похожими на те, что поедали каменистые пляжи за окном несущегося автомобиля. Краем взгляда Чонгук замечал, как сидящий рядом молчаливый Отец каждую минуту поглядывал на наручные часы, наверняка стоящие, как вся жизнь киллера. Слюна скользнула в горло, а смешок затерялся где-то ещё в груди, сбившись с пути. Было так чертовски смешно осознавать, что иногда деньги не имели совершенно никакого смысла.       За кругленькими суммами на счетах всегда скрывалось дерьмо, которое Чонгук больше никогда в жизни желал разгребать. Однако каждый раз киллер находил себя по уши в этом же дерьме, и всё потому, что дело заключалось в проклятой жадности, жажде быстрых денег, благих намерениях, которыми всегда была устлана дорога в Ад. Если бы он не принял однажды то приглашение, ничего бы не произошло. Всё осталось бы на своих местах: балетная школа, морковные маффины без сахара, крохотная квартирка. Всё стабильно и безопасно. Всё хорошо. Чонгуку казалось, если он посмотрит на самого себя, то не увидит ничего, кроме пустоты. Та грязь, расплозающаяся по коже ещё с далекого детства, никогда не исчезала полностью, сколько бы киллер не тёр кожу грубой щёткой. Ему никогда не удавалось быть таким, как все. Он был сломан ещё с рождения, возможно, ещё с прошлых жизней.       Он был не лучше никчёмного куска идиота, неспособного защитить единственную ценность, данную ему как шанс на новую жизнь.       Было бы лучше, если бы то самое последнее дело стало действительно последним.       — Откуда у Суа метка? — тихо спросил Чонгук, не поднимая головы. Благодарность за помощь клокотала в груди, путаясь с другими чувствами, более грязными и липкими, как тягучий мазут. — Я не… я никогда не делал ничего подобного. Мы всегда были неразлучны, и мне даже н-не приходило в голову, чтобы…       — Это идея тётушки, — после долгой паузы заговорил Хосок, слишком резко входя в поворот. — Мы должны были сообщить об этом, но как-то… не удавалось. Патриция зашила её в язычке кроссовок, ты и не почувствуешь. Да, не слишком практично, но лучше, чем ничего, верно?       Чонгук тяжело вздохнул, кивая.       Как же он ненавидел себя, о чёрт возьми.       Обогнав кучку велосипедистов, автомобиль летел по пустой холмистой дороге среди бескрайних полей, с визгом остановившись на крохотной площади среди Богом забытой деревушки. Единственным признаком жизни здесь являлся чёрный автомобиль по левую руку, пыль вокруг которого ещё не осела.       — Клементе? — воскликнул выбравшийся на улицу Дон. — Клементе!       Осмотревшийся по сторонам Консильери никак не ожидал обжигающего приветствия, с которым его встретил подлетевший к нему разгневанный Дон, одарив настолько сильной пощечиной, что звон в ушах оглушил на несколько долгих секунд. Без единого слова Аугусто полез в чужой карман брюк за телефоном, чтобы лично посмотреть на нахождение отметки. Тишину деревушки разрезало собой едкое, оглушительное итальянское ругательство. Несколько птиц покинули насиженные ветви неподалёку.       В руку Намджуна, которая не была прижата к пылающей щеке, лёг телефон.       — Веди, — бросил Аугусто. — Быстрее!       Возможно, наученный горьким опытом Чонгук должен был понимать, что вся эта история не могла закончиться вот так просто. Всё в мире имело смысл, и этот трюк в том числе, только вот отыскать этот смысл оставалось не самой простой задачей. Чон кожей ощущал пронзительный взгляд идущего позади Босса, как ощущал его эмоции, словно они были с ним единым целым, но здесь и сейчас это было последним, что киллер хотел бы чувствовать. Злость на самого себя трансформировалась в нечто более ужасающее, чем самобичевание. И Чонгук совершенно не понимал, как не поддаться отравляющему душу гневу. Кулаки сжались до побелевших костяшек, а после расслабились, когда Аугусто наконец-то отдалился.       Обвинять кого-то было всегда легче, чем себя самого.       Пришлось приложить немалое усилие, чтобы ускорить шаг и обогнать спешащих мужчин. Напряжённые мышцы жгло и сводило, однако Отец упорно шёл вперёд, пока внутренний голос не унимался, становясь всё громче. Кислорода не хватало. Запыхавшийся Сокджин упорно двинулся дальше, переходя на бег в попытках успеть к нужной точке, увидеть всю картину первому. Было очевидно, что всё вокруг лишь чей-то глупый спектакль, если не ловушка, а Отец просто не мог позволить кому-то из семьи обжечься снова. Никто не оставил бы ребёнка в подобном месте, а если бы и оставил, то Чонгук определённо не должен был увидеть его первым.       Смягчить удар. Принять на себя.       Сокджин стиснул зубы.       Последнее здание из всей деревушки выглядело крайне удручающе, каменные обломки норовили рухнуть вниз, а то, что когда-то служило лестницей разрушалось под каждым шагом. Редкие капли дождя, подхваченные ветром, оставляли на пыльных камнях тёмные точки. Вдох. Выдох. Снова вдох. Горло жгло от воздуха. Конечно же, юной принцессы не оказалась в одинокой комнате, окутанной полумраком пасмурного вечера. Тусклый свет проникал через пустые оконные проёмы, облизывая дорогие туфли Дона Пеларатти и детские, бело-розовые кроссовки на липучках с очаровательными крошечными бабочками. Отец на мгновение замешкался, а следом бросился вперед, без раздумий падая на колени рядом с заботливо стоявшей посередине помещения обуви.       — Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо… — как заведенный бормотал Аугусто.       Руки, схватившие лежащий рядом конверт в попытках открыть, нещадно тряслись. Расплывчатые из-за злых слёз несколько французских фраз на плотной бумаге отозвались тошнотой и чем-то более диким, необузданным — ослепляющей яростью, которую Аугусто за всю свою жизнь испытал лишь дважды. Испачканный пылью конверт исчез во внутреннем кармане жакета как раз в тот момент, когда в комнату ворвался гул голосов, заставляя обернуться.       — Суа? — воскликнул Чонгук и протолкнулся вперёд, задыхаясь. — О, Боги.       Со знакомой тяжестью ладонь Консильери опустилась на напряженное плечо киллера.

      

      «Fais pas ça, chéri, ou je te fais sauter la cervelle. Ne cherche pas de bouc émissaire quand tu sais que c'était ta faute. Je vais m'occuper de l'enfant.»

*

      Спрятанный во внутреннем кармане конверт обжигал кожу даже через ткань рубашки. Сокджин отчётливо ощущал это, как головную боль, сбежавшую по виску каплю пота и съехавший с раны бинт, натирающий ладонь. Чувства обострились под какофонию гремящей за перепонками крови. Отец ворвался в свой кабинет ураганом, не заботясь о сохранности вещей вокруг. Измятый жакет теперь валялся на гостевых креслах, в хаотичном порядке книги оказались вырваны с полок старых книжных шкафов, а остывший кофе испортил забытые бумаги. Когда вокруг происходил хаос, на душе становилось легче. Одним рывком содержимое стола отправилось на пол, разлетаясь танцем белоснежных листов под звон разбивающегося стекла. Грудь тяжело вздымалась, влажная ткань рубашки неприятно прилипала к телу, сковывая движения. Утерев ребром ладони влагу над верхней губой, запыхавшийся Сокджин огляделся.       — Блядь! — рычащий крик вонзился в стены кабинета.       Пнув стоявший за столом книжный шкаф с особой злостью, издавший нечленораздельный звук Отец опустился на колени и зашипел от боли, давая себе только секунду, чтобы перевести дыхание перед тем, как начать судорожно искать когда-то припрятанный отцом пистолет, срывая выдвижные ящики стола с направляющих. Жгучая детская обида клокотала в душе. Он смог бы справиться в одиночку. Без проблем.       Взъерошенная карамельная макушка мелькнула из-за стола, чей владелец дёрнулся, ударившись головой о край столешницы, когда на неё с грохотом опустились чужие кулаки.       — Ты обещал мне, — прогремел низкий голос над головой Отца, словно само небо заговорило с ним. От неожиданности Сокджин охнул и неловко плюхнулся назад, а после вскочил на ноги, пошатнувшись.       — А я ведь предупреждал тебя! Говорил! Почему ты не послушал меня?! — в ответ не сдержавшись выкрикнул Дон, отступая назад, стоило Чонгуку обойти чёртов стол и встать ровно перед ним, играя желваками. Сокджин не узнавал его. Он выставил перед собой ладонь в защитном жесте, а лопатки соприкоснулись с книжным шкафом. — Сариэль.       Ещё один крохотный шаг вперёд, из-за чего небольшая разница в росте вдруг стала вполне ощутимой, как размах плеч и сила, таящаяся в сильном теле. Дыхание Дона перехватило. Здесь власть и положение ни хрена не работали.       — Когда я только перешагнул порог этого кабинета, ты… — спокойно и с расстановкой заговорил Чонгук, не сводя тёмного пугающего взгляда с округлых глаз напротив. Кадык Отца дёрнулся, а длинный палец киллера упёрся в его вздымающуюся грудь. — Ты лично пообещал мне защиту, Аугусто. Ты клялся мне, что ничего подобного не случится. Ты, сука, говорил мне это в лицо. Обещал, что с моей дочерью ничего не случится!       — С Суа всё будет хорошо, — сипло проговорил Сокджин и охнул, когда его схватили за воротник, с силой впечатывая в шкаф позади. — Какого хера ты делаешь?!       — Откуда тебе, блядь, это знать?! — рявкнул киллер, встряхивая Дона в своих руках. — Ты и твои псы не могут отыскать моего ребёнка на острове, которым вы владеете. Какого вообще чёрта?! Как это, блядь, возможно?! Один ребёнок! Один гребаный остров!       — Я знаю, — прозвучало твёрдо, — что Суа в порядке.       — Так дай мне убедиться в этом. Хотя подожди… вот ведь загвоздка, я даже не знаю, на острове ли она!       Удар вышел достаточно сильным, чтобы воздух выбило из груди, а Отец вцепился в руки киллера, едва дыша. Все следы, оставшиеся от встречи с дядюшкой, взвыли от боли. Белоснежная полоска на ладони вновь окрасилась алыми крапинками.       — Мне больно, — просипел Сокджин. — Отпусти.       — А мне плевать, — снова гаркнул Чонгук и склонился ниже, опаляя горячим дыханием влажное от пота красивое лицо. — Если с ней что-то случится, мне, моя любовь, будет уже нечего терять. Ты знаешь, что это значит?       Сокджин мелко кивнул.       — Я выпотрошу на твоих глазах каждого члена твой прелестной семьи, скормлю тебе их глаза и языки, лично протолкну это в твою блядскую узкую глотку.       — Ты не первый, кто хочет убить меня, милый, — улыбка тронула уголки полных губ. — Тебе придётся встать в очередь.       — А кто сказал убить? — хмыкнул киллер. — Поверь, я устрою тебе такую сладкую жизнь, что ты будешь молить о моём стволе на своём языке. Будешь молить на истёртых коленях, чтобы я спустил курок.       Сжавший ткань в кулаках до треска Чонгук даже не сдвинулся, когда его грубо попытались оттолкнуть.       — Я тебя ненавижу, сукин ты сын, — рявкнул Отец, сам не веря собственным словам, а мелькнувшая на дне зрачков напротив боль была ощутима физически. Сокджин хотел, чтобы его любовь возненавидела его ещё сильнее, ведь так стало бы проще. — И это есть твоя любовь, о которой ты говорил в моих ногах? Ты клялся, что принимаешь риски, что ты готов любить меня, а теперь желаешь, чтобы меня никогда не существовало.       — У тебя отвратительный вкус на мужчин, Аугусто. Ты должен благодарить Небеса, что ты ещё, блядство, ходишь по этой земле, — процедил Чонгук, рыкнув. — Среди них тоже есть очередь, мне стоит встать в конце?       Вдох. Выдох.       — Хватит, — Сокджин устало оттолкнул от себя наёмника, чтобы выбраться из его хватки, на нетвёрдых ногах направившись к окну, широко распахивая его, несмотря на не унимающийся дождь.       Лёгкие наполнялись вечерней прохладой, растекающейся по телу божественным нектаром, заставляющим на жалкие мгновения почувствовать себя живым. Это заземляло, но не успокаивало, наоборот приводило в чувство. Сжавший кулаки Сокджин повернулся на каблуках и сделал несколько шагов, подхватывая со столика у торшера в углу до глупого дорогую вазу с садовыми цветами.       — Ты — редкостный идиот, Сариэль. Необыкновенный, — с каждым словом обычно нежный, полный тепла голос становился громче, острее. Казалось, его могла слышать каждая душа в этом доме. — Я лишь сделал тебе предложение, от которого ты, ублюдок, был в праве отказаться! Ты, сука, не смеешь вешать на меня все грехи! Я не владею этим островом и никогда не буду, у меня нет власти над людьми! И я уж точно не выбирал семью, в которой родил… рос! Не смей винить меня в том, в чём я бессилен!       — Ты обещал мне безопасность, — уже тише повторил Чонгук, даже не вздрогнув от разбившейся вдребезги вазы совсем рядом с головой. Вода окропила горячую кожу. — Прекрати вести себя как капризный ребёнок, я пришёл к тебе поговорить!       — Я не мог пообещать тебе то, что не мог дать! — в отчаянии воскликнул Сокджин. — Я предупреждал тебя, просил тебя уехать, принять деньги и просто жить счастливо. Но что ты сделал? Рассказывал мне сказки о любви, о светлом будущем, которого никогда не будет здесь, на этом острове. Ты говоришь, что хочешь убить меня, но я уже просил тебя сделать это. Думаешь, ты этим пугаешь меня, держишь на коротком поводке? Милый, с того дня, как я больше не могу обнять свою дочь, мне абсолютно плевать на себя. Все документы готовы, как и счета. Поверь, этой семье своим поступком ты сделаешь только одолжение. У меня нет причин ходить по этой земле.       — Но ты всё ещё здесь.       — Здесь, — усмехнулся Сокджин, подхватывая статуэтку. — И что с этого? Даже ты хочешь меня убить. Ты заметил, что мне приходится всегда интересоваться тем, что хотите вы? Как будет легче для вас, проще, лучше. А у меня кто-то спрашивал, чего хочу я? Нет, — ломаный с нотками истерики смех ударил по перепонкам. — Вы вообще хоть что-то знаете обо мне, кроме как суммы на моём банковском счету? Дева Мария, вы даже не знаете, как меня нужно трахать. Вам всем от меня что-то нужно. Вам, блядь, всем! Всегда! А как же я?!       Остолбеневший от сказанного Чонгук растерянно хлопнул ресницами, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Бросок статуэткой вышел усталым и слабым, но от этого не менее метким. Смех всё ещё стоял звоном в ушах.       — Аугусто, — как можно спокойнее позвал Чонгук, следом заполучив увесистой книгой в плечо, даже не почувствовав этого. — Она ведь у него, верно? У Кампо. Моя Суа.       Обессиленный Сокджин замер, выпуская следующую книгу из ослабевших рук. Тяжело дыша, он опустился на подлокотник кресла, пытаясь совладать с собственным неровным сердцебиением. Влажные от пота пряди липли к лицу, падая на глаза.       — Да что ты за отец такой, — вдруг тихо бросил он, обращаясь к киллеру и в пустоту одновременно, — если не смог уберечь единственное, что тебе доверили в этой чёртовой жизни.       — Аугусто.       — Я не знаю, — Отец вскинул голову, расцветая душераздирающей улыбкой, от которой холод пронзил наёмнка, заставив вздрогнуть и потеряться в пространстве. — Не имею ни малейшего понятия, где твоя дочь, но она не нужна Франсуа. С ним я полностью расплатился.       Чонгук подошёл ближе почти бесшумно.       — Расплатился? О чём ты говоришь?       — Тебе не о чем беспокоится.       — Я хочу навестить его.       — Мои люди уже прочёсывают город, чужие районы, пригород. Мы найдём её. Я всё исправлю.       — Давай навестим его вместе, — нахмурился киллер и хотел было потянуться к Отцу, но не решился.       — Франсуа не мог этого сделать, — упрямо повторил Сокджин.       Брови Чонгука удивлённо приподнялись.       — Что? — с усмешкой переспросил он. — Да он же отбитый мудак, о чём ты говоришь? Он же-       — У тебя есть доказательства? Потому что на ужине я лично видел его рядом с собой.       — Не смей защищать этого ублюдка! — в чувствах воскликнул Чонгук, от чего Отец поднялся на ноги, сжимая кулаки. Дом замер.       Вдох. Выдох.       — У меня нет ни одной, блядь, причины защищать этого кретина! — закричал он не своим голосом. — Он надругался надо мной, чёртов ты идиот, в тот самый вечер!       Звенящая тишина обрушилась на головы леденящей водой. Тяжёлое дыхание переплелось со звуками дождя, бьющего по старой черепице. Когда эти слова были произнесены вслух, странное облегчение затопило грудную клетку. Сокджин вдруг смог дышать. Промелькнувший в чайных глазах киллера страх сменился осознанием, а после обратился раскаянием. Чонгук сглотнул, не чувствуя под ногами пола. Вдруг всё встало на свои места.       — Почему ты не сказал мне? — вытолкнул из себя слова киллер. — Мы вед-       — Это разве имело значения?       — Что за бред, конечно же, это имело долбаное значение!       — Он получил то, что хотел, — просто ответил Аугусто. — А нам следует сосредоточиться на насущном. Ближе к ночи мои люди сменят друг друга и продолжат поиски. Пока это дело нашего клана и только.       Сокджин подхватил жакет и одёрнул руку, стоило Чонгуку потянуться к нему.       — Ты так и оставишь это? — тихо и без тени былой злости.       — А что я могу? — улыбнулся Отец почти солнечно. — Что ты предлагаешь мне сделать, убить его? Ты хоть представляешь, что произойдет, если я сделаю это? Скажу наверняка, тебе больше не придётся искать дочь.       — Но ведь должны быть какие-то рычаги давления, — Чонгук взволнованно запустил пятерню в волосы, с силой оттягивая пряди у корней до жжения. — Этот кретин не может брать и насиловать людей, когда ему этого хочется!       — Ему не нужны люди, ему нужен только я. И это довольно маленькая цена за то, чтобы никто больше не пострадал.       — Так нельзя!       — А что я могу?! — крик Отца был настолько пронзительный и отчаянный, что на руках приподнимались волоски. — Думаешь, мой отказ вполне действителен против чужой силы и одержимости?! Хорошо, в следующий раз я ему обязательно откажу, так лучше?!       Сжав жакет до бумажного хруста конверта, уверенным шагом Сокджин направился к двери, но замер на уголке ковра, обернувшись к стоявшему возле кресел киллеру.       — В тот вечер, когда всё произошло, — бросил он. — Франсуа сказал мне в лицо, что это сделал он.       — Это?       — Моя жена и дочь. Я видел твои записи на задней стенке шкафа и знаю, что ты пришёл к этому самостоятельно, поэтому предупреждаю тебя. Не совершай глупости ради Суа. Ради самого себя. Я не имел ни малейшего понятия, когда нанимал тебя, что всё так обернётся. У меня никогда не было в мыслях, что Франсуа, тот самый дядюшка, который оберегал меня всё это время, станет моей погибелью. Мне жаль, милый, правда. Мне жаль. Завтра утром я подготовлю документы для каждого из вас, можете забрать их, если захотите покинуть семью. Твоя работа, Сариэль, может уже считаться законченной.       Ошеломлённый Чонгук осёкся, когда хотел выкрикнуть в ответ хоть что-то, способное переубедить этого упёртого кретина. Вместо этого наёмник поджал губы, а после заговорил более сухо, чем на то рассчитывал:       — А как же твой отец? Это тоже моя работа.       — Ты умный мальчик, дорогой, — Сокджин нежно улыбнулся. — Здесь ты волен делать то, что посчитаешь нужным.       Поправив воротник рубашки, вздохнувший Отец схватился за ручку двери, открывая её слишком мягко для человека, который ещё недавно разбивал дорогие вазы о чьи-то головы. Чонгуку казалось, он никогда не смог бы привыкнуть к такому темпераменту и к такой жизни, но это не отменяло того, что его любовь к этому человеку оставалась прежней. Тёплой, чистой, настоящей.       Первой.       Выскользнув из кабинета, Сокджин тут же налетел на своего Консильери, который осторожно удержал Дона, не позволяя упасть.       — Осторожней, — ласково шепнул он с лёгкой улыбкой и взглянул поверх плеча Босса на замершего посреди кабинета бледного киллера. Неосознанно Намджун потянулся к щеке, которая всё ещё горела после звонкой пощечины. — Оу.       — Дай мне пройти.       — Почему ты ударил меня тогда? — просто спросил Намджун.       — Заслужил, — невинно хлопнул ресницами Аугусто и оттолкнул помощника, проходя мимо, больше не взглянув на него.

*

      Сказанные Доном слова заезженной пластинкой крутились в голове без перерыва, они тянулись липкой жвачкой, от которой не существовало возможности избавиться. Они становились наваждением, настоящим ночным кошмаром.       Чонгуку казалось, что он сходил с ума, находя в своих снах тому подтверждение.       — Всё будет хорошо, мой Ангел.       Кончики узловатых пальцев нежно смахнули со щеки киллера схожую со слезой алую каплю. Это был поздний вечер там, где Чон никогда не появлялся прежде, а пространство вокруг расплывалось, будто на расстоянии вытянутой руки начиналась бездна. Жёлтый свет уличных светильников создавал иллюзию тепла, лаская медовую кожу сидящего рядом безупречного Аугусто, сочетающего в себе дикую опасность с хрупкой невинностью. Где-то в глубине души киллер знал, что происходящее здесь и сейчас, где в воздухе витал смолистый аромат ладанника, являлось сном по одной простой причине: там, в реальности, Аугусто никогда не посмотрел бы на него так. Так, словно любовь к киллеру была единственным, ради чего он жил.       — Только посмотри на себя, детка, — убаюкивающе шелестел сладкий голос Аугусто. — Ты справился с этим. Ты в безопасности. Мой мужчина, мой свет, своя судьба.       — Я в безопасности, — почти неслышно вторил Чонгук, чьи тяжёлые веки опустились, и такое необходимое облегчение накрыло с головой.       — Ты сделал всё возможное.       — Я сделал.       — Ты справился.       — Я…       — Ты виноват, — некогда ласковое прикосновение к руке с каждым словом становилось всё более крепкой хваткой. — Ты виноват. Ты виноват.       — Я…       — Ты всё испортил.       — Я н-       — Это всё твоя вина. Твоя. Твоя чёртова вина, блядский ты ублюдок. Если бы не ты, она была бы рядом. Она была бы рядом, слышишь? Это всё твоя вина.       Твоя. Вина.       От того, как всё вокруг резко переменилось, голова нещадно закружилась, вызывая лёгкую тошноту, которая нисколько не помешала киллеру уткнуться стволом возникшего вдруг глока в доверчиво открытую шею Крёстного Отца рядом с дёрнувшимся кадыком.       Вокруг были темнота и свет, льющийся откуда-то сверху.       Удивлённый звук повис в густом воздухе. Ладони стоявшего на коленях Сокджина взметнулись вверх в безоружном жесте, тот едва смог протолкнуть тягучую слюну в сжавшееся горло. Раздавшийся за спиной наёмника шум мягко намекал на пять наставленных на него потрёпанных временем пистолетов. Конечно же, верные псы Дона.       Сокджин вскинул брови в неком безразличии.       — Мне плевать, что будет со мной, — ровным тоном отозвался он. — А тебе — нет.       — Тебе всегда на всё срать, — рыкнул наёмник, на что Отец склонил голову набок и, подумав, перехватил пистолет, чтобы направить его себе между глаз.       — Так будет проще, — спокойно пояснил он. — Так на что мне насрать, дорогой?       — На всё, чёрт побери, что не касается тебя. Ты такой самовлюблённый ублюдок, что меня тошнит от тебя. Тошнит от того, как ты распоряжаешься властью. Любовью. Обещаниями.       — А я что-то обещал тебе?       — Да, — гаркнул наёмник. — Ты обещал мне безопасность.       — Боюсь, я не мог обещать того, что не мог дать. Знаешь, как говорил мой отец-       — Меня тошнит от твоего отца! Меня тошнит от тебя! Меня тошнит от твоей семьи, которая распоряжается людьми так, словно они не имеет никакого значения!       — Ты, должно быть, не в себе.       — Замолчи!       — Так заставь меня, — со смешком отозвался Сокджин, чьи округлые глаза не имели и капли души, пожирая свет своей пустотой. — Это ведь так легко перекладывать свою вину на плечи других людей. Да, малыш?       — Ты ничем не лучше своего отца, — выплюнул Чонгук, его рука предательски тряслась. — Блядский предатель, для которого слова это пустой звук. Я верил тебе, я доверял тебе!       — Может, ты ещё и любил меня?       — Я ненавижу тебя!       — Давай-ка, в таком случае я помогу тебе, малыш, — обхватившие дрожащую руку длинные пальцы сомкнулись крепкой хваткой, не позволяя отстраниться. Сколько бы Чонгук ни пытался сопротивляться, ничего не получилось. Слова исчезли, будто языка не существовало.       Щелчок.       За всю свою жизнь Чон должен был давно привыкнуть к звуку выстрелов, но по какой-то причине каждый из них звучал как в первый раз, ударяя по перепонкам до секундной тишины, слишком давящей, чтобы привыкнуть к ней. Киллер подался вперёд за рухнувшим назад Боссом, почти упав на него, если бы не вовремя подставленная рука. Три удара сердца после Чонгук медленно обернулся.       — Вы позаботьтесь о ней? — хрипло выдавил из себя наёмник, прекрасно понимая, что эти псы намерены сделать с ним. Киллер отложил пистолет куда-то рядом, ощутив кожей растекающуюся алую влагу. — Пожалуйста, позаботьтесь о моей дочери, когда найдёте её.       — О, ты сделаешь это сам. Закрывай глаза, больно не будет.       Щелчок.       Свет и шум жизни ударили настолько же безжалостно, как несущийся многотонный грузовик. Резко поднявшись с дивана, задыхающийся Чонгук, прижав к груди влажную ладонь, опасно покачнулся и совершенно точно разбил бы собой вдребезги кофейный столик, если бы его не удержали. Пот струился по вискам и шее, забираясь под воротник. Звук пропал как по щелчку пальцев, не позволяя расслышать ни единого слова, но зрение совершенно точно не подводило, и Чонгук зацепился за маячившего вдалеке у кухни бледного Босса, которому, осторожно придерживая позади за шею, приоткрыли рот, высыпав прямо с ладони на язык несколько таблеток. Чон видел, как тряслись руки Аугусто, из-за чего Консильери пришлось придержать стакан, пока Отец, словно новорождённый оленёнок, пытался напиться. Со всей осторожностью Намджун потёр тому горло, заставляя сглотнуть ещё раз.       Но там, во сне Чонгук собственноручно убил его. Он, чёрт возьми убил любовь всей своей жизни.       Чонгук послушно опустился на диван, воззрившись на суетящихся вокруг него бойцов абсолютно растерянно.       — Ты проснулся? Боги, Сариэль, приходи же в себя, сукин сын, — прохладное прикосновение влажной ткани к шее заставило встрепенуться и выплыть на поверхность. — Сариэль!       Но сознанию до сих пор казалось, словно он видел этих людей впервые.       — Сариэль!       — Меня сейчас стошнит, — просипел бледный наёмник.       — Что?       — Меня сейч-       — О, чёрт возьми, — прозвучало над головой согнувшегося над полом Чонгука с двух сторон. Один из бойцов тяжело вздохнул от вида безжалостно испорченного желчью края слишком дорогого ковра.

*

      Ночь опустилась лоскутным одеялом на уставший после затяжного дождя остров, окутывая темнотой каждый дом, окна которых оставались светом маяка для заблудших душ. Аугусто часто думал о живущих за границей грязного, пропитанного кровью мира людях; об их жизни; об их свободе. Он мечтал о бесконечной рутине: уютных семейных праздниках, прогулках с дочерью, сказках на ночь и о жизни, не имеющей ничего общего с этой осточертевшей реальностью.       Аугусто любил мечтать и проживать долгие часы в самых сладких грёзах, разучившись засыпать без мыслей о беззаботном прошлом.       Прочёсывающие город люди не могли принести ничего путного. Ни информации, ни новых зацепок. В какой-то момент Аугусто поймал себя на мысли, что возникшая пустота в черепной коробке могла служить настоящим облегчением. Так было проще. Никакого страха, только трезвая рассудительность. Там, за рёбрами, не находилось ни одного чувства, ни одной эмоции, только пустота.       Иногда, сам того не осознавая, потерянный Аугусто обращался к своей дорогой дочери, ища ответы в тишине и знаках, видимых только ему. Подхватив на руки плюшевого медвежонка, который когда-то не покидал крошечных объятий, расхаживающий по своей комнате Отец рассеянно перебирал пальцами мягкую шёрстку, ласково поглаживая за ушком. Дом и не думал погружаться в сон, шум до сих пор не умолкал, переливаясь редкими фразами и тихими ругательствами. Иногда где-то что-то падало, иногда новостные сводки звучали слишком громко.       Слова, сказанные Консильери клана Кампо тем злополучным вечером, до сих пор оставались слишком чёткими, вынуждая думать о себе чаще. Конечно, соглашаться на подобное предложение было верхом безрассудства, однако тучи сгущались и сложившаяся ситуация требовала решения. До семьи и без того доходили слухи, что некоторые люди из клана дядюшки, те слои работников, где Аугусто самолично посеял раздор, теперь мешались под ногами. Конечно, Франсуа по-прежнему разбирался не только с бизнесом, делами на острове и медвежонком, но и теперь был вынужден улаживать конфликты со своими людьми, кусающими кормящую руку. Аугусто ни о чём не сожалел, надеясь, что рассеянное внимание Франсуа позволит действовать более свободно. Во всяком случае, месть была совершена и более ничего не имело значения.       Рабочий телефон мигнул экраном, демонстрируя раскладку для набора. Аугусто прикусил щёку изнутри, бросив взгляд за окно, где на фоне тёмного неба пригибали от ветра свои верхушки изумрудные кипарисы. Плюшевый мишка оказался перехвачен удобнее, чтобы ничего не мешало набору давно знакомого номера.       — Алло? — раздался сонный голос помощника, от чего Сокджин с облегчением выдохнул. Значит, Консильери находился дома.       Значит, никаких лишних ушей.       — Вы одолжили мне той ночью свой платок.       Можно ли было принять это за предательство? Возможно, но только Франсуа предал первым.       — Это…       — Могу ли я узнать, как его вернуть вам?       — Прямо сейчас? — шорох постельного белья на миг заглушил все звуки. — Который сейчас час?       — Возможно, мы могли бы встретиться утром? — улыбка прорезалась в голосе Дона. — Вы очень помогли мне.       — Я подъеду.       — Спасибо.       После того, как из списка звонков исчез недавний номер, телефон со стуком опустился на туалетный столик, а сам Сокджин тяжело вздохнул. Принимать предложение Консильери семьи Кампо было опрометчиво, но, как успокаивал себя Дон, его хотя бы стоило выслушать. Устало опустившийся на банкетку у постели мужчина откинулся назад, не обращая внимания на боль от впившегося каркаса изножья кровати. Глубокое размеренное дыхание плавно поднимало грудную клетку, к которой в отчаянии прижимали плюшевого медвежонка так, словно он был последней соломинкой для утопающего во всем океане. Где-то там, в одной из комнат под действием седативных препаратов дремал киллер, а в окружении любимых детей пила чай Патриция, слишком уставшая после бесконечных суток.       Если бы только Сокджин не сопротивлялся, всё могло быть иначе. Только если бы…       — Кто звонил? — родной голос раздался совсем близко, заставляя осоловело хлопнуть ресницами, прогоняя липкую дрёму.       — Моя погибель.       — Не шути так, — оставив в ворохе карамельных локонов поцелуй, Намджун осторожно опустился рядом, ложась так, чтобы оказаться лицом к лицу с Доном. Мозолистые пальцы в ласке коснулись тёплой щеки, и Намджун вздохнул, снова и снова убеждая себя в правильности своего решения — заставить Сокджина принять горькое лекарство.       В этом спокойном, покладистом человеке Намджун не мог признать свою любовь, не мог привыкнуть к тишине вокруг, к молчанию. Сонливость овладевала Сокджином вместе с усталостью. Намджун предпочёл бы получить кулаком в челюсть от этого человека, чем наблюдать за тем, каким тот становился тихим, совершенно не похожим на себя самого.       — Я и не шучу, — тихо отозвался Сокджин. — Тебе ничего не сообщали? Я попросил людей с нашего района быть осторожней.       — Ничего, милый, — новый поцелуй клюнул в спинку носа, но на этот раз Консильери задержался дольше, оставляя трепетное прикосновение губ у трепещущих ресниц. — Ты делаешь всё, что в твоих силах.       — Он спит?       — Набирается сил.       — А как ты… как думаешь-       — Я думаю, всё разрешится, — Намджун коснулся любимого лица тыльной стороной ладони. Его глубокий, мягкий голос убаюкивал. — Просто знаю это.       — Ты так легко говоришь, — на выдохе произнёс Сокджин. — Так уверен в этом? А я… а я даже не уверен, что смогу существовать, если по моей вине что-то случится с Суа. А ещё, знаешь, внутри так чертовски пусто, словно там ничего нет. Нет ни страха, ни волнения… Ничего.       — Это нормально, — отозвался Намджун. — Совершенно нормально, моя любовь. — Здесь нет твоей вины.       — Пусть моя Франческа найдётся здоровой и невредимой, — пробормотал Сокджин, не открывая глаз. — Мы так ждём её домой… о ней же заботятся, да? Боги, как же папа будет счастлив её видеть.       — Суа обязательно найдётся, слышишь?       — Ах, моя Суа обязательно найдётся.       — Конечно же.       Когда Дон наконец-то уснул, Намджун нехотя выскользнул из спальни, дёргаясь в испуге от промелькнувшей рядом тени.       — О, Дева Мария, Лука! — зашипел он. — Какого чёрта ты здесь делаешь?!       — Все уснули, — выпалил Юнги, чуть отступая, чтобы спрятаться от внимательного взгляда Консильери. Стёкла его очков блеснули в тусклом свете бра.       — Куда ты собрался? — поинтересовался Намджун с долей хитрости, но от вида нервного состояния лучшего друга мягкая улыбка быстро исчезла с лица. — Ничего не хочешь рассказать мне?       — Мне нужно прогуляться, — бросил Юнги. — Проветрить голову.       Драконьи глаза прищурились.       — В такой час?       — День был дерьмовым у всех нас, приятель, — проходивший мимо Лука хлопнул мужчину по плечу. — Советую и тебе отдохнуть, у нас много дел.       Вся нарочитая лёгкость, благодаря которой Намджун старательно держался на плаву, полностью растворилась. Консильери прочистил горло, почти не сомневаясь, когда бросил острую фразу в спину другу, словно нож.       — Я слышал ваш разговор с Доном.       Юнги обернулся.       — Мне жаль, — тихо отозвался он.       — Ты такой неблагодарный ублюдок, — сделав шаг навстречу, заговорил Консильери. — Тебя, сукин сын, вытащили из дерьма, дали приют и положение. И теперь ты смеешь открывать свой рот, обвиняя своего спасителя в том, что он, блядь, ведёт себя как шлюха?       — Всё не так, — мужчина спокойно вскинул руку в попытке остановить чужой гнев. — Давай спокойно поговорим.       — Ты сказал ему это в лицо, хотя сам трахаешь его. Неужели именно это сейчас важнее того, что происходит? Чёрт побери, почему, Юнги? Ради боли? Ради обвинений? Мы все в одной лодке, мы все связаны.       — Я говорил о том, что Сариэль для нас был чужаком, а чужаки никогда не приносят счастья! — грубее, чем хотел, сказал Юнги.       — Ты сам был чужаком, неблагодарный кусок дерьма! Но тебя приняли как своего!       — Я люблю Аугусто! И вам всем прекрасно это известно! Хватит делать меня источником всех бед!       — Ты выбрал не лучшее время, Лука, — тихо, почти неслышно оборвал своего человека Намджун, смерив того сверху вниз нечитаемым холодным взглядом.       И Юнги вдруг оказался ближе, с силой толкая помощника в плечо, зашипев разъяренной кошкой.       — Я вытаскивал его задницу, когда вы оставались бессильны. Я, блядь, слежу за тем, чтобы он принимал свои лекарства. Я, блядь, доверенный семейного врача! Как ты вообще смеешь во мне сомневаться?! Вы все!       — Вот именно, Лука, выливать своё дерьмо, когда семья наиболее уязвима-       — Это не дерьмо, это правда! При всём моём уважении к Сариэлю, он чужак по происхождению и по крови. Да, нас тоже трудно назвать истинными сицилийцами, но мы здесь почти, блядь, с рождения! Мы не знаем другой жизни, Клементе, здесь наше место. Мы выросли с законами этого острова, нас воспитали люди, живущие здесь. А кто он? Кто, сука, он?!       — Часть нашей семьи, Лука! Как все мы здесь друг для друга, говорить о крови это смешно, когда дело касается нашей семьи!       — Он даже не прошёл обряд посвящения, он не давал клятву. Его просто полюбили, понимаешь? Это так не работает.       — Сариэль предан нам.       Юнги вдруг хмыкнул.       — Ты так говоришь, потому что уже был с ним знаком, верно? Ты и Аугусто так бурно обсуждали это на днях.       — Что ты слышал? — нахмурился Намджун.       — Больше, чем нужно.       — Юнги.       — Закрой свой рот! — не выдержав, рявкнул Лука и развернулся, чтобы сбежать от этой встречи с гордо поднятой головой, даже если всё нутро говорило остаться.       Оставшись один на один с тишиной, Намджун невольно вспомнил брошенные не так давно слова одного наёмника о крысе, слухи о которой окутывают остров. Чушь. Встряхнувший головой Консильери с силой растёр лицо и развернулся на пятках, намереваясь дать себе отдохнуть хотя бы час. Если подручный так желал подышать свежим воздухом, никто не будешь мешать. В конце концов, все знали о законах и правилах места, где они жили. Намджун испытал это на собственной шкуре, однажды самолично застрелив того, кого считал своим лучшим другом.       Ближе к часу ночи дверь одной из комнат резиденции решительно распахнулась, и коридор наполнился шелестом уверенных шагов, отдающимся эхом в пустой голове. Сокджин готов был поклясться, что там, где под растянутой толстовкой прятался злосчастный конверт, кожу жгло ничуть не меньше, чем от затушенной о тело сигареты. Широкие бантики шнурков потрёпанных кед путались под ногами, но Сокджин продолжал упорно идти вперёд, напоминая больше свою собственную тень, мелькая тьмой в отражающих поверхностях декора. Связка ключей исчезла с блюдца на комоде в прихожей, сигнализация оказалась отключена, а входная дверь мягко закрылась.       Прохладный ночной воздух приятно обласкал горячее лицо, пробравшись под одежду колючими мурашками, он укусил за бока. Несмотря на кристальную чистоту в голове из-за действия лекарств, Сокджин, казалось, совершенно позабыл про самого себя, руководствуясь исключительно намерениями исправить ситуацию. По какой-то причине он полностью игнорировал здравый смысл, собственные ошибки и опыт, полученные через боль, кровь и слёзы.       Со злостью утерев манжетом влажный кончик носа, Сокджин шмыгнул, вновь и вновь укладывая ладонь там, где таился злосчастный конверт. Случайно пойманная попутка запутала следы, но не отнимала решимости, с которой Отец выпорхнул на одном из поворотов одинокой и тёмной дороги, почти скатившись в высокую траву из-за гладких камней. Тяжёлая луна нависала над верхушками высоких кипарисов на фоне бесконечного неба. Замерев на секунду посреди пустой дороги, Сокджин вскинул голову и прикрыл глаза, просто позволяя себе дышать. Он не имел ни малейшего понятия, что делать дальше. Некогда белоснежный бинт стал серым и одновременно с этим сохранял странную чистоту, оставаясь таким же ярким пятном, как круглая луна над головой.       Знакомый путь до дома дядюшки Сокджин смог бы пройти с завязанными глазами, и одна только подобная мысль отзывалась болью за рёбрами, ещё хранившими следы от ушибов. Дон прекрасно осознавал, насколько глупо и абсурдно поступал, всякий раз возвращаясь к человеку, вытирающего о его душу ноги. Но он ничего не мог с этим сделать, словно… словно какая-то невидимая нить соединила его с этим человеком, не позволяя отстраниться.       Он ненавидел своего дядюшку, как ненавидел реальность, вновь и вновь подталкивающую его в эти руки. Конечно, всегда можно было пустить Кампо пулю меж глаз, однако у всего имелась своя цена, и такой поступок стоил слишком дорого, чтобы Аугусто мог её заплатить. Но был готов дать всё, что угодно, но только не свою семью.       Нужный код стал точкой невозврата, и Отец проскользнул за тяжёлые ворота, бесшумно затворив их за собой, как всегда делал, будучи сбежавшим из-под крыла отца подростком. Шум гравия под ногами успокаивал, как тихий шелест листвы и собственное сердцебиение. Только единожды тошнота подкатила к горлу у источника тёплого света рядом с входной дверью. Та приоткрылась, являя на пороге женский силуэт. Дыхание перехватило и исчезло в горле от вида чистого беспокойства в прекрасных глазах Джустины, вырастившей не только двух дочерей, но и сына.       — Аугусто? О, Дева Мария, что случилось?! — тонкие пальцы с идеальным маникюром коснулись плеча замершего в нерешительности Аугусто. — Милый мой, что с тобой?       — Франсуа, он… сейчас дома?       — Конечно, дорогой, проходи скорее, — заворковала женщина, проглатывая все вопросы и пропуская гостя в прихожую, напоследок осмотрев улицу перед тем, как закрыть дверь.       Вид Аугусто не располагал к любопытству, но и Джустина видела его таким всего несколько раз. Она была чертовски напугана.       — Всё хорошо, — поспешил заверить тётушку Сокджин, выдавливая из себя самую искреннюю улыбку, на которую только был способен. — Прости, что я так поздно. Просто…       — Он в кабинете, милый, — нежная ладонь коснулась щеки. — Всё хорошо? Тебе что-нибудь принести?       — Спасибо, не нужно.       — Ты ведь знаешь, что можешь прийти к нам в любое время, верно? Ты мой любимый сын, дорогуша.       Никакого плана не имелось ни в фантазиях, ни в трезвом разуме, только жгучая детская обида. Сокджин ворвался в кабинет обезумевшим вихрем, сияя налитыми кровью глазами, округлыми и тёмными, как у дивного оленёнка. Замок щёлкнул за спиной, а Франсуа поднялся, оставляя на бумагах своих очки. Домашний вид делал из этого мужчины отца, никогда не пачкающего руки в грязи. Любой другой человек при взгляде на такого Франсуа никогда бы не поверил ни единому слову Аугусто, ни единому обвинению. Сейчас, глядя на этого мерзавца, Дон просто не мог поверить, что именно этого мужчину видел над собой той злополучной ночью, словно кто-то совершенно другой надругался не только над телом, но и душой.       — Аугусто? Боги, медвежонок, что произошло? — под натиском чужого беспокойства гость совершенно растерялся, замирая перед столом и проглатывая все обвинения. Язык не поворачивался.       — Это правда сделал ты? — солёная пелена мешала рассмотреть, как обеспокоенный Франсуа поднялся и обошёл стол, остановившись рядом со сжимающим кулаки гостем. Сокджин не отводил взгляда, его губа предательски подрагивала от обрушевшегося потока сдерживыаемых эмоций. Он с силой вытер манжетом покрасневшую щёку.

«Finché piangerai davanti al dolore, sei solo un peso che devo portare. Asciuga il viso. Finché ti comporti così, fai ridere i nemici e mi fai vergognare di te», — раздалось в голове голосом Марио.

      — Сделал что, моя любовь? — в волнении Франсуа подался ближе, нерешительно замирая, когда медвежонок сделал шаг назад. — Ну же, милый, как я могу помочь тебе, если ты ничего не говоришь?       Он говорил так, словно ничего не произошло. Словно Аугусто снова было всего десять лет, и самой большой проблемой в его жизни был разгневанный отец. Судорожный вздох вырвался из груди.       — Почему ты надругался надо мной? — Аугусто сморгнул злые слёзы и показал забинтованную руку. — Мне было больно, Франсуа. Чертовски больно, сукин ты сын!       — Аугусто, — взмолился Дон. — Послушай меня.       — И в этот раз это вновь был ты? Скажи мне!       — Медвежонок, я совершенно не понимаю, о чём ты говоришь.       — Моя семья! — выкрикнул Аугусто.       — Я никогда не трогал твою семью, слышишь? — большие ладони, скользнув по напряжённым руками и плечам, легли на горячие, влажные щёки совершенно нежно, выбивая землю из-под ног. Но Сокджин не дёрнулся и не отступил, лишь впился нечитаемым взглядом в лицо человека, обратившего его тело в кусок плоти. Неверие вкупе с замешательством мелькнули в глубине бездонных зрачков. — Тише, тише, медвежонок. Что случилось?       — Какого чёрта ты мне сейчас говоришь? — Аугусто вырвал руку из чужой хватки, в растерянности хлопнув влажными ресницами. — Я прекрасно помню каждое твоё чёртово слово! Такое невозможно забыть!       — Я никогда не трогал твою семью, Аугусто, — медленно проговорил Франсуа, не прерывая зрительного контакта.       — Что?       — Никогда, — чётко и резко, от чего сердце пропустило удар.       — Как я могу тебе верить?! Почему ты делаешь это со мной?! — с трудом выдавил из себя Отец, давясь комом. — Тебе мало меня? Я дам тебе больше. Что ты хочешь? Я отдам тебе это! Я весь твой, что тебе ещё от меня нужно?!       — Медвежонок.       — Я не сделал тебе ничего плохого, слышишь? За что ты так сильно ненавидишь меня и мою семью?! Отец считал тебя своим братом, он доверял тебе!       — Что произошло? — большой палец смахнул со щеки солёную каплю. — Моя любовь, прошу тебя, поговори со мной.       — Я ненавижу тебя, — выплюнул Сокджин. — Я ненавижу тебя всей своей душой, которую ты отнял у меня.       — Аугусто.       — Её украли, Франсуа. Неужели это новость для тебя?!       — Её?       — Мою Суа! — казалось, такого отчаянного крика эти стены слышали только однажды. — Мою Суа!       — Я ничего не знал об этом!       — Заткнись!       Слетевшие с языка слова сменились тихим хрипом, когда Франсуа одарил припухшие губы крепким поцелуем, полным чего-то нового, совершенно необъяснимого, но от этого не менее пугающего. Когда Кампо потянулся прикосновением выше, замирая над взмокшим лбом, Сокджин, казалось бы, мог выпустить из своего тела остатки души. Но поцелуя так и не случилось, тот обратился невесомой лаской в спинку аккуратного носа.       — Мы всё исправим, моя душа, — заверив, Франсуа легко похлопал медвежонка по горячей щеке, прежде чем отстраниться и бросить через плечо. — Жди меня здесь.       Тошнота подкатила к горлу настолько неожиданно, что Сокджин неосознанно подставил ладони, сгорбившись в болезненном спазме, который исчез, оставив горечь на корне языка. Ничего. Утерев влажные глаза, Сокджин сделал глубокий вдох и в несколько шагов оказался рядом со столом, чтобы тяжело опереться о него, переводя дух. Слабость ощущалась сокрушительной, из-за чего мысли едва ворочались. Рывком выдранный из-за пояса конверт шлёпнулся на стол.       Этот мерзавец ответит за каждую блядскую строчку в этой записке.       Пришлось навалиться на столешницу из-за сильного головокружение, а шум в ушах не позволил расслышать щелчок двери. Возможно, план действий мог бы быть очень кстати, но Сокджин осознал это слишком поздно. Отсутствие нормального сна и стресс делали с организмом невообразимые вещи. Ещё никогда в жизни Аугусто не видел настолько испуганного Ноэля. Мурашки вонзились в тело, стоило только обернуться. Стальные, обычно пустые глаза теперь были полны страха, самого настоящего и концентрированного, пронизывающего до костей колючим холодом. В этот самый момент давно забытый ужас охватил Аугусто, сжав в своих тисках и не позволив дышать. Ноэль переменился, взяв контроль над чувствами, он вновь стал прежним, пока ночной гость едва собирал себя воедино.       Узловатые пальцы впились в край стола.       Младший Кампо выглядел так, словно знал какую-то чёртову тайну.       Медленно выпрямившись, Сокджин скользнул по бумагам на столе, чтобы выхватить измятый конверт, занеся его за спину. Ноги предательски слабели сильнее под тяжёлым взглядом Ноэля, чьё выражения лица Отец никогда не мог расшифровать. Тот вышел из-за плеча брата, держа руки в карманах брюк.       — Расскажешь нам о том, что произошло? — миролюбиво поинтересовался Франсуа, и Сокджин вдруг сжался где-то глубоко внутри, пока фантомные отголоски боли расцветали внизу живота, царапая изнутри.       — Я…       — Здесь ты в безопасности.       — Мою Суа похитили, — хрипло произнёс Отец заметил, как образ Ноэля снова дал трещину всего на мгновение. Такого никогда не было раньше.       — Когда? — чётко спросил Франсуа, выглядя при этом действительно обеспокоенным. — Аугусто?       — Во время званого ужина.       — Что? — Дон Кампо усмехнулся, но вовсе не от самодовольства. — Ты уверен в этом?       — Похоже на то, что я веселюсь?       — Где нахрен были твои люди?!       — А твои, Франсуа?! — рыкнул Сокджин, шагнув вперёд.       — Я тысячу раз говорил тебе не доверять чужакам, какого чёрта ты принял приглашение Антонелли? — повысил голос Кампо. — Чему я учил тебе все эти годы?! Если бы ты только принял тогда мои условия… если бы только ты, сукин сын, согласился быть под моим крылом, став одним кланом, ничего бы этого не произошло!       — Откуда мне знать, что это сделал не ты?! Как я вообще могу тебе доверять после того, что произошло?!       — Я был рядом с тобой весь гребаный вечер!       — А твои люди, где были они?       — Следи за своими словами, — Франсуа щёлкнул медвежонка по вздернутому подбородку, принуждая опустить голову в подчинении, на что Аугусто лишь стиснул зубы. — Не забывай, кому ты принадлежишь.       — Оставь ребёнка в покое, он на нервах, ты же видишь, — подал голос младший Кампо, вдруг улыбаясь необыкновенно тепло. Его большая ладонь легла на плечо брата. — И отправляй его уже домой. Мне вызвать для тебя такси, малыш?       — Аугусто, — с нажимом позвал Франсуа. — Повтори.       — Отпусти его домой, слышишь? Ребёнку явно нехорошо.       — Аугусто — Дон, Ноэль. Он уже мужчина, а не сопляк.       — Он ещё ребёнок, идиот, посмотри на себя, ты годишься ему в отцы. Твоя дочь старше него. И этот ребёнок пришёл к тебе за помощью глубокой ночью. К тебе. После всех этих лет он приходит к тебе.       Едва Франсуа потянулся к дверной ручке, чтобы защёлкнуть замок, как полный животного страха Сокджин бросился вперёд, вылетая из кабинета и почти поскальзываясь на ковровой дорожке. Дыхание сбилось, а нос оказался заложен, оставляя кипящую голову без такого нужного глотка кислорода. Нога соскользнула с первой ступени, когда кто-то грубо дёрнул за руку назад, пригвождая взмокшей спиной к стене в тени среди картин. Ноэль будто стал шире в плечах, возвышаясь над своей добычей высокой тенью, он стал ближе, обжигая вкрадчивым шёпотом.       Сокджин осёкся, когда захотел позвать дядюшку.       — Слушай меня, Суа в порядке, понял? — серые глаза блеснули опасным блеском.       — Отпусти, — прохрипел Аугусто. — Так это ты, ублюдок? Это сделал ты?!       — Она в безопасности.       — Где она?!       — Не делай глупостей, договорились? Не развязывай конфликт, в котором не сможешь одержать победу. У тебя есть, что терять.       — Где она?! — крикнул Аугусто и сразу же вжался в стену, стоило родному голосу отразиться от стен.       — Ноэль? — где-то там, за поворотом, позвал брата Франсуа. — Ноэль!       — Иди, — младший Кампо оттолкнул разгневанного Отца от себя. — Я сказал иди!       Скатившийся по лестнице Аугусто замешкался на секунду, прежде чем броситься в знакомую прихожую, где оказался пойман, словно кролик в силки.       — Аугусто? — мужчина обернулся на оклик, выдыхая. Джустина, окружённая мягким светом, льющимся из кухни, вновь позвала его. — Дорогой?       Выпустив из подрагивающих пальцев дверную ручку, Сокджин, сглотнув, повернулся к женщине, краем глаза замечая тёмные силуэты на верхней ступени лестницы.       — Да? — хрипло отозвался он.       — Хочешь чай? Твой любимый, милый.       — Уже довольно поздно, тётушка, мне и так не следовало мешать вам в такой час.       — Что за глупости? Ты и есть мой сын, дорогуша. Иди-ка сюда, у меня есть чудесный чай для такой ночи.       — Тётушка… — но Сокджин не смел больше возразить, послушно следуя за женщиной, не поднимая головы. Колючие мурашки скользнули по позвоночнику.       Уютная кухня встретила теплом семейного гнёздышка и звучанием закипающего чайника. Отец осторожно опустился на место, которое негласно с самого детства принадлежало ему. На стол опустилась белоснежная тарелка, а затем на неё — соблазнительное пирожное, ещё холодное после холодильника.       — Твоё любимое, не смогла удержаться, когда была вчера в городе, — с улыбкой отметила Джустина и поставила чашки с ароматным напитком, опустившись напротив притихшего гостя. Она в беспокойстве потянулась к нему, невесомо касаясь лежащей на столе руки. — Дорогой, что произошло?       — Всё хорошо, — вновь повторил Сокджин, не поднимая усталого взгляда с пирожного. — Всё прекрасно.       — Милый, ты попал в переделку?       — Вовсе нет.       — Драка?       — Всё хорошо, тётушка, — и Джустина фыркнула, аккуратно разворачивая к себе забинтованную ладонь. Покачав головой, женщина вздохнула и поднялась из-за стола, чтобы вернуться минутой позже с небольшой аптечкой и очками.       Сокджин не сопротивлялся, только сглатывал слюну от подступающей тошноты.       — Я бы лично свернула шею этому ублюдку, — посетовала тётушка. — А я могу, ты знаешь.       — Я просто упал.       — Упал?       — Со стаканом в руке, было скользко.       — Кажется, ты иногда забываешь, кто тебя вырастил, моё золотце, — тихо рассмеялась Джустина, с профессиональной точностью принимаясь за обработку. — Я и твоя дорогая Патриция могут куда больше, чем некоторые Доны. Эти мужчины иногда слишком мужчины, если ты понимаешь мою мысль.       — Вы бы весь остров поставили на колени.       — Конечно, дорогой. Знаешь, за своих детей мы готовы на многое. Даже на всё, полагаю.       — Тётушка, — в порыве смелости позвал Сокджин и тут же прикусил язык, с шумом выдыхая. Он не мог. Он, чёрт возьми, не смел.       Джустина вскинула на него внимательный взгляд, даже не догадываясь о том, какие слова царапали язык.       Твой муж, дорогая. Твой дорогой муж.       Твой муж — ублюдок.       — Кто ударил тебя? — вкрадчиво спросила она вновь после того, как гость заёрзал в попытках отыскать момент, когда болезненные ощущения становились чуточку легче. Солоноватый привкус расцвёл во рту. — Мне плевать, сколько тебе лет и кто ты в этой грязной иерархии, Аугусто. Ты мой сын. Сын Патриции. Сын Мими. Тебе не нужно защищать нас, это мы должны защищать тебя, слышишь?       — Тётушка…       — Ешь здоровой рукой. И ты не выйдешь из-за стола, пока не выпьешь чай.       Сокджин вздрогнул и вонзился дрожащими пальцами в пирожное.       — Ты… ты не хотела бы составить компанию Патриции? — осмелев, заговорил он. — Я собирался подарить вам выходные в Монте-Карло. У нас никак не удаётся выбраться семьями, поэтому почему бы не отдохнуть вам двоим? На вас, как ты видишь, всё и держится.       Патриция смерила любимого сына нечитаемым взглядом.       — Только мы с Патрицией вдвоём? В Монако?       — Лучшее вино и лучшая еда. Лазурный берег, в конце концов.       — А как же принцесса?       — Суа… она не захотела уезжать без папы.       — Пусть, в таком случае, к нам присоединится и твой Ангел! У вас сейчас, кажется, все спокойно, а потом и все вы… переберёмся в домик на берегу. О, дорогой, звучит просто прелестно.       — Он на работе, тётушка, — уголки пухлых губ приподнялись. — Да и брони у меня только две… Ты ведь знаешь своего сына, верно? У него всегда всё продумано.       — Я подумаю над твоим предложением, — ножницы громко щёлкнули. — Трудно расслабиться, когда мой сын сидит передо мной в таком состоянии. Из всех нас отдых нужен именно тебе.       — Отдохну, когда-       — Не смей, — Джустина пригрозила пальцем. — Лучше ешь, не могу смотреть на тебя без желания накормить.