Naloxonum

      Как и обещал Дон Пеларатти, заботливо подготовленные папки с личными документами на каждого члена клана и правда встретили семью ранним утром ровной стопкой среди пустых кофейных чашек на обеденном столе. За большими окнами, ластясь под первыми лучами тёплого солнца, подавали голос ранние пташки. И только остров продолжал томиться в сладких сновидениях, не имея ни единого желания начинать свой день.       Находиться здесь, среди сицилийского рая, на ногах в такой час ощущалось как нечто более криминальное, чем нелегальный оборот.       Приютившийся за столиком просыпающегося кафе Юнги мог только надеяться, что количество папок с личными делами не изменится по его возвращению домой. Прошедший день походил на квинтэссенцию высококачественного абсурда, который на свежую голову выглядел ещё хуже, чем вчера. Слишком много сказанных в порыве злости острых слов, слишком много обид, слишком много всего. Мозолистые пальцы с силой сжали переносицу, а после нырнули в карман лёгкой куртки, чтобы обхватить молчащий телефон.       В этой ситуации Лука не боялся сидящего напротив человека, не боялся его влияния, не боялся его власти. Единственным, что оседало на душе тяжёлой и липкой субстанцией, оставался страх за собственные слова, которые, как в тот момент казалось Юнги, должны были отрезвить Дона, но сделали лишь хуже. Если бы правая рука Марио, обладая поистине железными яйцами, смогла бы выпалить в лицо своему Боссу точно такую же тираду, то не прошло бы и часа, как у Марио появилась бы свободная вакансия на место младшего Босса.       И несмотря на то, что Аугусто поступил иначе, он всё ещё оставался сыном своего отца, получившим в наследство куда больше, чем семейное дело и активы. Аугусто стоило бояться, даже если тот был сравним с очаровательным ягнёнком, на чьей тонкой шее болтался пышный розовый бант.       И трое его старших братьев были прекрасным доказательством таящейся опасности. Всегда следовало относиться с осторожностью к тем, кого недооценивали другие.       Стиснув челюсти в попытках подавить зевок, прищурившийся от солнца Лука облокотился на подлокотники плетёного кресла. Этим утром на небе невозможно было отыскать ни единого облачка — прекрасный день. Для кого-то.       Оживлённая узкая улочка, зажатая с двух сторон рядами величественных зданий с деревянными ставнями, играла бодрыми голосами на различных языках, пока возвышающаяся на крыше пустующая терраса ресторана оставалось островком спокойствия. Взгляд чайных глаз лениво мазнул по куполу церкви вдалеке.       — Так что думаете, Лука? — отставив свою чашку с каплей кофейной пенки на блюдце, поинтересовался Дон Пекора, наблюдая, как его собеседник щурился от лучей утреннего солнца подобно коту, полностью игнорируя забытые в тёмных вихрах солнцезащитные очки. Неподалёку закричали чайки.       — Я думаю о том, что не так давно… кажется, не прошло и месяца, как вы распивали шампанское с моим Доном, а теперь вы ходите за мной тенью, — порядком уставший Юнги холодно взглянул на сидящего напротив мужчину из-под ресниц. Но самодовольная ухмылка на лице Босса ничуть не померкла. Тот был вполне уверен в себе, в своих словах и будущем, которое существовало лишь в фантазиях. Видимо, недавняя череда выгодных сделок кому-то хорошенько вскружила голову. — Это самую малость давит, понимаете?       Стёкла очков в тонкой оправе блеснули в утреннем свете.       — Знаете, есть забавный факт, что мясо скота, которого содержат в стрессовых условиях, намного грубее. Оно теряет свою стоимость.       — Вы сравниваете меня со скотом?       — Я лишь говорю, синьор, что вы заслуживаете лучших условий. Вы не скот, вы ценный человек, заслуживающий светлого будущего, стабильной работы. У вас есть дети, Лука? Вы выглядите как настоящий семьянин.       — Я не женат.       — А хотите? В вашем возрасте у меня уже была прекрасная дочь.       Вздох вырвался из горла против воли, пока усталость становилась всё более и более ощутимой. Юнги напоминал себе несчастную муху, по ошибке застрявшую в медовой патоке. Осточертевшей Дон Пекора, будучи упёртой задницей, никогда не умел принимать отказы, как не умел быть гибким, даже юлить у него получалось отвратительно. И это всё совершенно не красило его на фоне других Боссов, чьи кланы превосходили его количеством и внушаемым страхом. Только вот шутка судьбы заключалась в том, что этот ублюдок имел при себе довольно неплохую территорию, экономически выгодную для криминального мира. Но это не могло стать причиной для перемен в его клане. Что-то было не так.       Вдобавок к этому у Пекора не имелось причин топить Крёстного Отца, которому яростно вылизывал руку в приступе преданности.       — Я пришёл сюда не для того, чтобы мериться с вами членами, — устало произнёс Лука, откинувшись на спинку кресла. — Мне плевать, больше у вас или меньше. Меня больше волнует то, что вы, синьор, не понимаете отказов. При всём моём уважении, Дон Пекора, мы не переходили вам дорогу. Мой Босс не ведёт с вами дел. Мы не конфликтуем и не трогаем территории друг друга. Какого чёрта здесь происходит?       — Ваш Дон хороший человек, Лука, но позвольте заметить, что он не столь хорош, как его отец. Не подумайте, я уважаю его, уважаю вашу семью, уважаю вас, Лука.       — Но?       На лице Босса вновь промелькнула хищная ухмылка:       — Но вы носите фамилию Манчини, а не означает ли это, что вы достойны большего, чем плестись в хвосте пищевой цепочки? Вас ничего не связывается с вашим кланом, — Пекора откинулся на спинку кресла достаточно свободно, чтобы показать себя хозяином ситуации. — Я хочу сказать, что вы не принадлежите своему Боссу. Вы, Лука, личность, достойная лучших условий жизни.       Снисходительная улыбка тронула уголки губ Юнги. Этот ублюдок… он даже не соизволил изучить информацию, и это, чёрт возьми, ощущалось оскорбительно. Так цепляться за человека, из раза в раз заливая сладкие речи в его уши, при этом не удосужившись узнать поближе. Однажды Юнги уже терял свою истинную фамилию, как потерял и вторую, данную в детском доме — Манчини, когда приёмная семья отказалась от дорогостоящего мальчишки. Окутанный порывом злости, Лука с силой прикусил щёку изнутри.       С тех пор, как Аугусто занял место своего отца, всё чуточку изменилось в маленькой семье, например, все члены клана стали принадлежать к одной фамилии. И это являлось инициативой вовсе не Дона.       Каждый член семьи с гордостью носил фамилию Пеларатти, и это, казалось, знал каждый, с кем клан имел дело.       Как только такие идиоты, как Пекора, могли стоять во главе? Это невообразимо. Пекора был настоящим тупоголовым придурком, определённо не способным на похищение ребёнка.       — Вы такой настойчивый, Дон Пекора, — издал смешок с ноткой издёвки Юнги и, потянувшись за кусочком круассана, отправил лакомство в рот. У него, блядство, было полно других дел. — Меня начинает смущать такое внимание.       — Я не прошу вас предавать своего Босса, лишь хочу предложить вам работу. Заметьте, просто деловая встреча.       — Разве я нуждаюсь в работе? — густые брови изумлённо изогнулись. — Не припоминаю.       Дон снисходительно улыбнулся. Идеальный образ дал трещину от накопившиеся усталости, подобно той, которая одолевала Аугусто, когда у его дочери резались зубы. Внутренний зверь в теле Луки подобрался, принимая оборонительную стойку. Обычно Пекора носил на себе дорогой аромат, но сейчас он вонял катастрофой.       — Скажите, Лука, знаете ли вы последние слухи? — в этот самый момент жизнь на узкой улочке замерла.       — Просветите меня, — на выдохе проговорил Юнги с привычной холодностью.       Самодовольный ублюдок, поправив очки, подался ближе, улыбаясь так широко, словно здесь и сейчас из рукава безвкусного пиджака достал бы флеш-рояль. Лука обратился в слух, а кончики его пальцев коснулись спрятанного под ветровкой ножа. Телефон так и продолжал лежать в кармане грузом.       — Не знаю, слышал ли ты, Манчини, но на острове уже некоторое время ходят не слишком выгодные для твоего клана слухи. Они могут стать волнениями при благоприятных условиях, понимаешь? Сейчас я говорю о твоём молодом Боссе, на губах которого ещё не обсохло молоко. Многие стали замечать, что Аугусто Пеларатти всё больше находится под влиянием другого Дона, а сам он — никто.       — Это не так, — грубо опроверг слухи Лука.       — Но слухи рождаются из чего-то, не так ли? — мерзко щёлкнул языком Дон. — Говорят, он слабый Босс, неопытный и конфликтный. Он не справляется. Разве такими должны быть главы? Лука, тебе необходим клан, где ты сможешь себя раскрыть, где есть стабильность. Где есть опытный Босс.       — Это абсурд.       — Как и то, что он спит с одним из глав этого острова? — Пекора выпустил из себя смешок от вида чужой всеобъемлющей ярости под маской безразличия. — Так и быть, я поверю тебе. Но знаешь, что самое интересное?       — С кем?       — Что, любопытно? — Пекора рассмеялся. — Чёрт побери, я не знаю! Кто бы это ни был, так нельзя, даже если он похож на девчонку. Он мужчина. Так нельзя. Скажу тебе честно, приятель, твой дорогой Босс делает из своей семьи посмешище. Марио никогда не позволил бы этому случится. Забавно, как каждое событие связано с другим, да? Мы все, блядь, связаны.       Юнги готов был поклясться, что слышал отдающийся эхом в душе звон колоколов, переливчатые голоса наглых чаек и смех, едкий и тошнотворный, бьющий по перепонкам как взрывная волна.

*

      Иногда увиденное собственными глазами могло значить больше, чем сказанные слова.       Жужжащие над ухом информаторы служили отличным заземляющим якорем, способным на короткое время помочь почувствовать себя в привычной рутине жизни. Укутанный приятной тенью первый этаж одного из зданий на оживлённой улочке своей прохладой пробирался под одежду и кожу, вынуждая мурашки бродить вдоль позвонков. Когда эхо стихло, а бумажная карта с заломами наполнилась красными точками и превратилась в квадрат размером с ладонь, тяжёлое ощущение тревоги опустилось на грудь с новой силой. Лицо Капо исказилось как от приступа сильной изжоги.       Не спасал ни свежий воздух, ни утреннее солнце, ни свежесть от бурлящего во дворике фонтана, который Хосок обошёл по часовой стрелке три раза, а против — один перед тем, как достать последнюю сигарету. В какой-то момент вчерашнего дня все мысли до единой исчезли из черепной коробки, как по щелчку пальцев. И теперь эта звенящая пустота казалась проклятием. Пламя зажигалки вспыхнуло и погасло, а терпкий дым ударил по рецепторам, так и не принося никакого облегчения.       — Non ho proprio idea di cosa diavolo possa essere, — устало пробормотал Хосок и, прикрыв припухшие веки, запрокинул голову, перекатываясь с пятки на носок.       Хоть местные жители редко могли похвастаться бурной жизнью в такой ранний час, туристы же наоборот никогда не славились долгим сном, вовсю штурмуя достопримечательности и ресторанчики. Хосок подавил зевок и, делая очередную затяжку, подошёл ближе к верхней ступени, откуда открывался вид на кипящую внизу улочку. Туристы смешивались с редкими местными, ловко лавирующими между спешащими на рынок сонными продавцами, тянущими за собой небольшие тележки, полные коробок. Так много разных жизней встречались в одной-единственной точке, где Хосок никак не мог отыскать местечка для себя. Отвлёкшись на открывающиеся голубоватые ставни, Капо почти пропустил промелькнувший силуэт, один вид которого вынудил отбросить сигарету и кинуться по каменной лестнице вниз в пучину суеты. Несколько брошенных едких ругательств и пара возмущённых гудков от проезжающих мимо скутеров, и запыхавшийся от спешки Хосок влетел на тротуар.       — Эй! — ладонь Капо с хлопком опустилась на плечо идущего впереди друга. Безрезультатно окликнув ещё раз, он в злости потянул Луку в узкий переулок, держа за куртку до побелевших костяшек.       Вспыхнувшая обида затапливала разум, от чего Хосок зашипел на невозмутимого мужчину рассерженной кошкой. От разноцветных пятен граффити на возвышающихся стенах рябило в глазах. — Какого чёрта ты делаешь?!       — Тише-тише, ты чего? Здесь же люди, отпусти меня, — раздражённый Юнги скинул со своего плеча руку, воззрившись на Капо в полном недоумении. Переступив болтающиеся под ногами картонные коробки, он отошёл чуть в сторону, ближе к железному баку с отходами, но дальше от свидетелей. Сладковатые ароматы утренней выпечки и свежесваренного кофе становились не самым приятным дополнением для ощущения тошноты.       Праведный гнев плескался в широко распахнутых ореховых глазах напротив.       — Какого чёрта ты болтал с кем-то, не сказав нам? — раздувающий ноздри Хосок толкнул мужчину в ушибленное плечо, прекрасно помня о старой травме своего возлюбленного. — Идиот, ты совсем с ума сошёл?! Ни слова не сказал нам, придурок!       — Это просто разговор, — фыркнул Юнги, ощетинившись.       — Просто разговор?! Лука, мы не в том положении!       — Почему я просто не могу делать то, что считаю нужным?! — вскипел тот, повышая обычно размеренный бархатистый голос. Его грудь вздымалась, а кулаки сжимались, пугая замершего перед ним мужчину. Такой Юнги был мало знаком ошеломленному Хосоку, который вдруг подобрался, от вспыхнувшей с новой силой обиды вновь ударяя в плечо, но в этот раз куда сильнее.       — Не смей бросаться на меня, — рявкнул в ответ Капо. Даже если две души были связаны долгими десятилетиями, а внутренние демоны редко показывали зубы, такие вспышки становились тем, что отбрасывало в самые тёмные годы жизни. — Ты… что ты задумал?! Не будь идиотом, не подставляй всех нас. Неужели тебе действительно настолько плохо в семье, что ты решил всё разрушить?!       — Ты, блядь, даже не знаешь, что это было за встреча! Какого хера ты обвиняешь меня во всех грехах?!       — Откуда мне может быть известно, если ты ничего рассказываешь ни мне, ни семье?! Как вы, блядство, надоели со своими головами, засунутыми в задницу! Почему вам так трудно разговаривать? Почему?!       — Замолчи!       — Сейчас совершенно неподходящее время для этого дерьма, Лука. Наша семья в дерьме, — указательным пальцем Алессандро сначала указал на себя, а следом на возлюбленного, чьи челюсти сжались. — Мы с тобой тоже. Что с тобой произошло? Сначала те нелепые обвинения в адрес Аугусто, теперь это! Ты, блядь, придурок, совсем с ума сошёл?!       — Я делаю всё во благо семьи! — озлобленно рявкнул Лука.       — Ты же знаешь, что в нашем мире никого не увольняют, идиот!       — Хватит!       — Хватит?! — взвизгнул Хосок. — Ты что, просто возьмёшь и предашь своего Босса?! Плевать на положение, он твой друг! Лучший друг! И ты просто бросишь его, нас всех?!       — Да ты ни черта не знаешь, идиот! — теперь слова, произнесенные Лукой, больше напоминали озлобленное рычание. Приблизившись, он схватил бойца одной рукой за воротник куртки и грубо дёрнул на себя, наставляя на того указательный палец. Хлопнувший ресницами Хосок не дёрнулся, ощущая на своей коже горячее дыхание и отмечая каждый лопнувший капилляр в родных глазах напротив.       — Дон Пекора пытался связаться со мной уже некоторое время, — процедил Юнги. — И я встретился с ним, чтобы узнать, что же клюнуло его в старую задницу.       — Связаться с тобой? В обход нашего Дона и Консильери?       — Я не отвечаю за то, что решают другие! Хватит переворачивать мои слова так, словно я предал семью. Я ничего не сделал! Это был просто долбаный разговор!       — Что сказал Пекора? — тихо уточнил Хосок, за что его сразу встряхнули, но без прежней злости.       — Он предлагал мне работу.       — Что?! — Капо взвился в хватке подобно выловленному тунцу. — Какого?!       — Я не знаю, слышишь? Я, блядь, ни хрена не знаю!       Капо опустился на пятки, как только хватка исчезла. Он шумно выдохнул и с нажимом провёл ладонями по одежде, где теперь остались заломы после чужой злости.       — Хорошо, — неожиданно покладисто согласился Алессандро. — Он сказал что-то ещё?       — Что ты там уже решил в своей голове? — теперь Юнги звучал куда более устало. — Я прекрасно знаю тебя. Думаешь, я и есть та самая крыса, да? Окей.       — Я ничего не думаю.       — Если бы ты ничего не думал, то уже разбил бы мне переносицу. Но вот он я, а вот ты, хотевший минуту назад задрать меня, как дикий зверь, стоим и разговариваем. Я, блядь, знаю тебя.       Капо удивлённо вскинул брови. Младшему Боссу совершенно были не к лицу подобные речи, слишком сильно отдающие духом юности, когда Юнги не следил за языком.       — У меня есть причины видеть в тебе предателя?       Растерявший все слова Лука замер на секунду, смотря на друга детства перед собой словно впервые.       Мог ли он сам считать себя таковым? Тем самым предателем, готовым бросить тех, кого любил. Всю свою проклятую жизнь спасая всех, кроме себя самого, Юнги никак не мог употребить в свой адрес слово «эгоист», однако по какой-то причине здесь и сейчас чувствовал себя именно жалким эгоистичным идиотом. Сколько бы пройденных лет ни отделяло светлое настоящее от пародии на детство, внутренний ребёнок до сих пор оставался голоден до обычной заботы. Иногда это перерастало в настоящую потребность, иногда становилось тихим гулом далёкого эхо. Непроработанная травма искалеченного детства просыпалась в самые неподходящие моменты, когда Лука тонул в уязвимости и липком чёрном страхе. Ему хотелось защиты, хрупкого спокойствия, возможности зайти за чью-то спину.       Он просто был напуган.       Было глупо отрицать факт наличия людей, оберегающих Юнги ценой собственной жизни, однако… Однако по-прежнему находились рычаги давления для искалеченного разума.       Звонкая пощёчина на миг затмила весь шум, на что Юнги даже не дёрнулся, только мотнул головой, выталкивая из сжавшегося вокруг колючего кома горла судорожный выдох.       — Я не знаю, — прозвучало тихое признание.       — Как бы там ни было, знай, что вместе с собой заберёшь и меня. И я не говорю о смене работы, ты ведь понимаешь? От рук Отца или же моих собственных, ты заберёшь меня с собой.       — Играешь на моей совести?       — Просто говорю факт. Моя жизнь зависит от тебя. И это совсем не про то, что мы с тобой можем стать предателями. А про то, что моя жизнь зависит от тебя.       С минуту мужчины буравили друг друга тяжёлыми взглядами, способными передать куда больше, чем произнесённые слова, а спустя миг всё переменилось, как по щелчку пальцев.       — Ты сказал об этом Боссу?       Дёрнув говорившего возлюбленного за руку, Юнги направился прочь из переулка, желая только скорее добраться до дома. Кофе в заведении с террасой на крыше до сих пор имел просто ужасное послевкусие, вот что действительно являлось настоящим преступлением.       — Нет, это просто разговор, — идущий впереди Юнги беспечно пожал плечами. — Только между мной и тем человеком.       — А если вас кто-то вид… Подожди, что? — нахмуренный Капо, позабыв про разговор и собственное возмущение, засмотрелся на стоящую на светофоре машину, мужчины в которой были чертовски знакомы, и очки тем совершенно не помогали в маскировке. Эти чувственные, необыкновенно мягкие губы, созданные для поцелуев, Хосок узнал бы из тысячи. — Да что за день сегодня?!       Как только красный сигнал сменился зелёным, автомобиль без промедления начал движение, исчезнув в потоке утреннего трафика, а убравший телефон в карман Юнги обернулся. Вновь ни единого уведомления.       — Что случилось? — спросил тот, привлекая возлюбленного ближе к себе, чтобы расслышать его тихое недоумение среди звонкого хаоса вокруг.       — Там… — неуверенно протянул совершенно сбитый с толку Хосок, старательная шагая по пешеходному переходу нога в ногу с младшим Боссом. — Я только что видел Аугусто? Он ведь… Почему он здесь?       — Ты меня сейчас спрашиваешь об этом? — улыбнулся Юнги, а боец, достигнув другого сторону улицы, замер среди бессмысленных пешеходов, пытаясь разглядеть машину.       — Какого чёрта?

*

      И Сокджина в той самой машине интересовал тот же вопрос.       — Какого чёрта? — спросил он у Консильери семьи Кампо, выглядящего крайне расслабленно для человека, который только что сказал самую дикую для своего положения вещь. — Прижать собственного Босса?       — Не прижать, — мягко поправил Томас, сворачивая на узкую улочку для объезда очередных дорожных работ. — Я хочу его уничтожить.       Спустивший очки на кончик носа Отец неверяще взглянул на довольного водителя, испытав сильное желание запустить пальцы в его лежащие аккуратными волнами локоны.       — Это безумие, — только и вымолвил Аугусто.       — Возможно, но вы ведь понимаете меня, верно? Дело не во власти, мне абсолютно плевать на положение. Моя семья обеспечена, она в безопасности на материке. Поэтому, не имея ничего, что могло меня остановить, я хочу покончить с этим человеком. Сейчас это совсем не тот Франсуа, которого я когда-то знал. Сейчас он… словно чужой, понимаете? Конченный кретин, даже по меркам нашего мира. Я никогда бы не подумал, что однажды спасший меня человек способен сломать кому-то жизнь, — Консильери мельком взглянул на осунувшегося мужчину рядом, чьи холодные ладони прятались между худых бёдер. — Меня одолевает вина, Дон Аугусто, что я не остановил его в тот вечер. Если бы… если бы я знал о его планах, то никогда не допустил подобного. Знаю, что даже не смею просить прощения, но, Дон, я на вашей стороне. Всегда был.       Аугусто словно сжался сильнее, становясь не больше хлебной крошки. От внимания Томаса не укрылось, как его пассажир оставался беспокойным, всякий раз ёрзая в попытках отыскать более комфортную позу. Аугусто будто состоял из сплошных запутанных линий, вибраций и низкого, постоянного гула.       — Всё в порядке, — наконец сказал Отец и дёрнулся от вспышки боли, когда сжал руки между бёдер излишне сильно. Белоснежные бинты ослепляли даже через тёмные стёкла очков. — То, что произошло, уже не имеет значения. Пожалуйста, не нужно меня жалеть.       — Это не жалость.       — Томас, — с долей усталости подал тусклый голос Аугусто. — Я ценю вас и ваши слова. Но это уже в прошлом, сейчас всё… немного иначе.       Остановившись на светофоре, помощник взглянул на своего пассажира с абсолютно искренним беспокойством, напугав и вынудив потерянно хлопнуть пушистыми ресницами.       — Что происходит? — вкрадчиво поинтересовался Консильери клана Кампо. — Вы можете мне доверять.       — Ничего не случилось.       — Ничего?       Отец неловко пожал плечами.       — Иногда бывает солнечно, иногда пасмурно. Всё проходит, пройдёт и это. Я всё исправлю.       Закативший глаза Томас раздосадовано вздохнул, проглатывая все вопросы и наставления. В этот самый момент он никак не мог отделаться от мысли, что видел перед собой далеко не большого и страшного Босса, а мальчишку, с которым имел честь познакомиться больше двадцати лет назад. Казалось, этот человек ни капли не изменился, по-прежнему продолжая хранить чистоту в сердце и толику наивности во взгляде.       Когда-то давно, когда лето выдалось необыкновенно душным, по стечению обстоятельств Томас встречал младшего наследника Пеларатти в порте Мессины. Обычно ни Марио, ни его лучший друг Франсуа не одобряли поездки своих детей за пределы острова без сопровождения, а это, как и другие наставления взрослых, всегда проходило мимо Аугусто, предпочитающего слушаться исключительно женскую часть семьи. Переходный возраст младшего сына стал для Марио настоящей нервотрёпкой, от которой в тёмных вихрах переливались серебристые нити. Безусловно, он любил Аугусто всем своим сердцем и душой, однако отцовские чувства часто затмевались необузданным нравом старшего Пеларатти, часто терявшего контроль в порыве дикой ярости. Когда выходки младшего сына накладывались на тяжёлые для бизнеса дни, всё обращалось катастрофой, а сам Томас нередко становился свидетелем того, как его собственный Босс срывался к лучшему другу, реже в клинику, откуда возвращался только через долгие часы.       Поэтому в тот день, когда рухнула одна из сделок Марио, покручивающий между пальцев тлеющую сигарету Томас прекрасно осознавал, что ожидало мальчишку через несколько часов, едва тот сойдёт с полупустого парома, прибывающего из Вилла-Сан-Джованни. Понимание того, что ни Томас, ни сам Аугусто не имели ни единой возможности ослушаться прямого приказа ранило хуже, чем ржавое тупое лезвие. Сбежавший на вечеринку со второго класса средней школы младший Кампо принимал последствия своего поступка, и, наверное, сделал бы это снова, смирившись с будущей болью ещё задолго до нежного поцелуя в щёку от дорогой Патриции перед тем, как покинуть дом.       Тёплая ночь ласкала черепичные крыши, а в её полумраке влажные глаза мерцали отголосками ощутимой кожей горькой тоски. Томас помнил доносящийся из динамика телефона полный ярости голос Марио, видел потерянного среди огней острова долговязого мальчишку, слышал, как тот едва слышно просил подождать, ведь звёзды той ночью были такими необычайно красивыми. Та поездка до дома была сравнима с бесконечностью, проносящейся мимо синеватыми пятнами бескрайнего неба, на котором россыпью мерцали далёкие звёзды, грозящие сорваться и рухнуть в глубокое море. Нависающий над головой месяц следовал рядом преданным псом, мягким свечением облизывая едва заметные волны. Молчаливый мальчишка, сжавшийся на пассажирском месте в клубок, поджимал обкусанные губы и упрямо отворачивался к открытому окну, изо всех сил стараясь избавиться от предательской солёной пелены, застилающей до боли печальные медовые глаза.       И сейчас на месте Дона Аугусто Консильери видел его, шестнадцатилетнего мальчишку.       Томас прекрасно был знаком с таким Аугусто, но в глубине души каждый раз надеялся никогда не встретить его вновь.       — Хорошо, — мягко отозвался Консильери. — Я понял вас.       — Что ты… Что ты хотел предложить?       — Как уже говорил, я хотел бы положить конец этому дерьму.       — Скорее звучит как дорога в один конец, — задумчиво пробормотал Сокджин, снимая солнцезащитные очки. Тёмные тени под его чайными глазами выглядели достаточно удручающе, чтобы в грудной клетке что-то перевернулось. — Это опасно. Кому, как не тебе, знать о том, что может произойти? Ты ведь… Его правая рука.       — Именно поэтому у меня есть доступ к определённым документам, — победная улыбка озарила лицо мужчины.       Старый город, по мере того как сменяли друг друга улицы, приобретал более современные, но от этого не менее живописные виды. Совершенно неважно, сколько лет Аугусто прожил в этих местах, каждый раз его детский восторг от увиденного оставался настоящим. Но даже такая бесподобная красота торжественного образа города имела тёмную, полную секретов сторону.       — Это безумие, — пробормотал Сокджин, взглянув за окно, где вдалеке кипела чья-то жизнь, шумели звоном столовых приборов ресторанчики и вовсю жужжали местные рынки. В Палермо не находилось ни одного спокойного уголка, даже там, где, казалось бы, под тенью раскидистой зелени не было место суматохе.       — Это наша реальность, Дон. Но тем интереснее, верно? Высокие ставки всегда требуют больших рисков.       — Мы знакомы с самого моего детства, — неожиданно Сокджин переменился, подарив светлую улыбку, — давай забудем о формальности?       Томас мягко рассмеялся.       — Простите, — тут же поправился помощник. — Прости. Чужие дети становятся взрослыми так быстро, ты ведь только недавно разбивал коленки и воровал апельсины в саду синьоры. Прекрасно помню, как ты втягивал меня в это наперекор всем наставлениям Франсуа.       — Ох, тётушка совершенно на меня не злилась! Всё дело в красивых глазах, понимаешь? Один взгляд, и всё для тебя. Я по-прежнему такой же красавчик, верно?       — Этого не отнять, — фыркнул от смеха Томас.       — Так…       Как по щелчку пальцев атмосфера стала более густой, смазывая приятную лёгкость от воспоминаний горьковатым осадком.       — У меня есть доступ к финансовым потокам, значит, есть возможность создания искусственного голода, но это слишком очевидно, да? Как и если я поставлю его фигуру под сомнение среди других Боссов, мне попросту никто не поверит. Поэтому, — опустивший на нос очки Консильери лукаво подмигнул. — У меня есть идея получше.       Автомобиль аккуратно остановился в тени величественного платана неподалёку от гудящей разговорами открытой террасы ресторанчика. Здесь, на самой оживлённой площади Палермо — Кастельнуово — переплеталось само время, соединяя воедино долгую историю с мечтами о будущем, ставшими настоящим. Это место отзывалось странным ноющем ощущением за рёбрами, заставляя испытать трепет перед временем, бегущим сквозь пальцы золотистым песком. Любовно обнимающие собой старую площадь здания чередовали в себе практичную современность и дух старины, словно именно здесь сходились такие разные миры.       Стекло опустилось, и тёплый воздух ударил по лицу ощутимой пощёчиной, отрезвляя.       — Вы выросли на моих глазах, Аугусто, — глубокий голос помощника становился единым целым со звучанием жизни города, — и, как бы это громко ни звучало, я доверяю вам, как себе. Доверяю тебе.       — Это звучит довольно громко, — фыркнул тот, дрогнувшей рукой снимая очки. Полные печали тусклые глаза прищурились от яркого света. — Но это взаимно.       — Мой план — «белые» активы, — щёлкнул пальцами Томас. — У твоей семьи есть же знакомство среди полицейских крыс?       Аугусто взглянул на мужчину.       — Активы?       — Недвижимость.       — Но она абсолютно легальна, — в недоумении Сокджин проследил за действиями помощника, указывающего на расположенные на противоположной стороне площади здания. Конечно, он прекрасно помнил их: апартаменты, построенные Франсуа с нуля во время реновации, и выкупленное на аукционе видавшее виды угловое здание, в котором находилась стоматологическая клиника.       Сокджин насупился, подобравшись.       Стоматологическая клиника.       Кому принадлежала клиника Лоренцо?       — Да, легальные, но не сами доходы. Эти деньги, вложенные в недвижимость, а конкретно в эти два объекта, возможно отследить по бумагам в архиве, к которому у меня есть доступ. Нужно хорошенько постараться и отыскать уязвимые моменты, указывающие на то, что этот доход был незаконным. Я выбрал именно это место только потому, что Франсуа редко вспоминает о нём, обычно всеми делами в этом районе занимаюсь исключительно я. Ремонт, поддержка, налоги. Ему больше интересны Отели на периферии города, новое строительство.       — Разве такая утечка не подставит нас всех?       — Нет, если знакомства среди крыс проверенные. Ты только представь, как будут счастливы крысы, заполучив в свои лапы такой лакомый кусок сыра. Франсуа сейчас и без этого находится не в лучшем положении. Несколько его людей взбунтовались, перегрызли другу другу глотки и укусили кормящую их руку. Какие-то полные идиоты, честное слово, понятия не имею, что на них нашло. Парочка даже попала под горячую руку.       — Любопытно, — тягуче протянул Сокджин с плохо скрываемой радостью.       — Тебе что-нибудь известно о людях нашего клана?       Сокджин хихикнул, пожав плечами.       — Не имею ни малейшего понятия, синьор.       — Ах ты, хитрый лис, — потянувшись, с улыбкой Томас щёлкнул мужчину по носу. — Будь осторожен с этим. Ты ведь знаешь Франсуа в гневе, лучше с ним таким не встречаться.       — Хорошо, папа, — шутливо протянул Сокджин.       — Или есть другой вариант. Как тебе идея переписать некоторые здания на себя?       — Возможно. Не знаю, на кого будет лучше. Может, отыскать несколько подставных фирм? Выберем ключевые объекты, на которых держится его территория, например, эти два. Франсуа ведь не заметит это сразу. Да вообще не заметит, полагаю. Насколько я помню, эти здания у него, кажется, появились ещё до моего рождения. А так как в нашем маленьком мире все держится на ресурсах, окажется, что у него этих ресурсов просто нет. Сначала эти здания, потом остальные. Значит, всё меньше контроля над территорией.       — Подожди-ка, а как же доход с этой недвижимости?       — Ты сам хоть помнишь, где находятся эти доверенности? Именно, никто не будет проверять то, что было подписано столько лет назад. Деньги будут продолжать поступать на счёт Франсуа, но, если что, он уже не будет иметь никаких прав.       — Нет, совершенно не помню, где они, — тихий смех наполнил салон.       — Вот видишь, — хмыкнул Сокджин.       — Если мы вновь говорим о бумагах, то можно затронуть и стройки.       — Я не хочу даже прикасаться к чиновникам.       — Этого и не потребуется, нужен только факт их подкупа, факт отсутствия разрешения на строительство и нарушения правил. Да, Франсуа в этом плане довольно порядочный, но даже он иногда с чем-то не хочет иметь дело.       — У него никогда нет проблем с качеством.       — Верно, но при этом полно знакомых, которые могут сыграть на руку. Нам просто необходимо собрать все доказательства нарушений, например, чертежи или записи о платежах, которые шли подрядчикам в карман. И потрясти этой папкой перед носом Франсуа, возможно, упомянуть о прокуроре.       — Звучит так, словно ему ничего не помешает убить каждого из нас за такой шантаж.       — Верно, — вздохнул Томас. — Но это лучше того, что мы имеем сейчас.       — Люблю твою жизнерадостность, — от прозвучавшего искреннего восторга Консильери хохотнул.       — Кстати говоря, одна птичка напела мне, что ты вчера предложил нашим прекрасным синьорам отдохнуть на лазурном берегу.       — Да, — не стал отнекиваться и юлить Аугусто. Он не находил ни единой причины вести себя так рядом с тем, кому доверял. — Там действительно хорошо. Спокойно.       — Что ты задумал?       — Это всё ведь не закончится вот так просто, верно? Мы уже, полагаю, перешли черту. Мне хочется, чтобы наши синьоры просто наслаждались жизнью. Они не виноваты, что судьба связала их с миром, где каждый день необходимо бороться за своё место под солнцем.       — Когда всё закончится, мы обязательно увидим и лазурный берег и свою новую жизнь.       Приподняв уголки мягких губ, Аугусто повернул голову в сторону мужчины.       — Я вижу наше будущее… и оно просто блестящее.

*

      — Там что, Аугусто?       — Где?       Убрав пухлый конверт во внутренний карман, насупленный Чимин осмотрелся в попытках найти то, на что указывал зажжённой сигаретой боец. Облако табачного дыма на секунду заполонило всё вокруг, из-за чего пришлось несколько раз взмахнуть ладонью перед лицом. Оставаться многозадачным на фоне стрессовых условий казалось чем-то почти выполнимым. Пока в мыслях до сих пор крутились полученные от ресторатора проценты, Чимин с трудом удерживал фокус на том, что так сильно взволновало возлюбленного.       — Я не вижу, — буркнул боец, вновь хлопая по груди, где во внутреннем кармане таился конверт. — Если с этого месяца повысилась арен-       — В той машине, смотри!       Длинные пальцы, пропитанные ароматом вишневого табака, крепко сжали мягкие щёки Чимина и повернули его голову в правильном направлении.       — Возможно, кто-то похожий, — пробубнил боец, на что Марко воззрился с таким видом, словно увидел перед собой саму Деву Марию.       — Ты много встречал людей, похожих на него?!       — Нет.       — Вот именно, — облако табачного дыма окутало Тэхёна, а его возлюбленный, освободившись, задвигал ноющими челюстями. Колючий страх укусил за душу. — Что вообще здесь происходит? Сегодня на рассвете я видел, как Лука куда-то уходил. Ничего не сказав, понимаешь? Он пожелал мне доброго утра, взял ключи и вышел из дома. Всё. Теперь Аугусто. Я ничего не понимаю или… не хочу понимать?       Голос Марко надломился на конце фразы.       — Пойдём, нам ещё нужно заправиться.       — Ты видел те папки на столе сегодня? — избавившись от окурка, послушным щенком Тэхён последовал за лучшим другом, на короткий момент переплетая с ним пальцы.       — Я к ним даже не притрагивался, — через плечо бросил Чимин. — И тебе советую.       — У тебя там такая идиотская фотография.       — Ты придурок, — хихикнул боец. — Садись.       Повисшее в салоне липкое напряжение ложилось на кожу толстым слоем, вынуждая выкрутить температуру на минимум, только бы фантомное ощущение стянутости перестало изводить и без того расшатанные нервы. Со вздохом запустив пятерню в светлые локоны, Чимин позволил себе секунду, чтобы перевести дух, а после завёл машину, вцепившись в руль. Чужое трясущееся колено не осталось незамеченным, как и дёрганые движения. Педаль сцепления поцеловала пол.       Отвлечь. Сменить фокус. Спасти.       С долей страха взглянув в сторону, куда ещё минуту назад указывал Марко, боец вздрогнул, замечая тот самый автомобиль с тем самым человеком, от вида которого сжималось сердце. Марко не ошибся, но знать это ему было совершенно необязательно ради собственного блага.       Заламывающий в беспокойстве пальцы Марко напоминал собой грозовое облако, готовое вот-вот разразиться бурным ливнем. Чимин помнил этого человека ещё совсем юным, обкусывающим ногти до алых полос, чем безумно раздражал управляющую детского дома, в котором тот жил долгие годы. Как помнил и расцветающие бутонами синяки на бледной коже; широкие зрачки после долгих ночей, когда Тэхёна исчезал сразу после скудного ужина; приходящих мужчин с белыми конверты для управляющей. Тэхён никогда не рассказывал о том, что происходило на нулевом этаже, но одного его вида было достаточно для понимания, что мальчишка ходил по этой земле только благодаря теплящейся в сердце мечте.       Тэхён всегда мечтал о семье.       О людях, которые бы любили его.       И сейчас Тэхён был вынужден взглянуть в глаза тому, кто предал не только его самого, но и его семью. Это разрывало душу, чьи клочья сгорали в зарождающемся пламени за рёбрами.       В такой ранний час мало кто заглядывал в места, подобные районам на задворках Палермо. Только шелест листвы, далёкие голоса птиц и сердцебиение, похожее на ритм крохотного сердечка загнанного в ловушку кролика.       — Готов?       Припарковавшись, Чимин не успел заглушить двигатель, как боец уже выскочил из салона, с долей паники потянувшись за истерзанной пачкой сигарет. Дым обжёг горло от слишком сильной затяжки, и Тэхён закашлялся, морщась. Это самую малость отрезвило, но не настолько, чтобы тяжесть с сердца улетучилась. Она объяснялась далеко не проделками совести, а простой обидой за преданное доверие, за семью, за себя. Окурок исчез под подошвой ботинок.       — Готов, — бросил хмурый Тэхён, чью подрагивающую руку обхватили, заземляя. — Надо было это сделать ещё тогда, когда мы приходили к нему домой.       — Эй, — подошедший ближе Чимин окутал теплом и таким необходимым спокойствием, из-за чего Тэхён потупился, цепляясь затуманенным пеленой взглядом за переплетенные пальцы. Боец уткнулся кончиком носа в щёку возлюбленного, довольно горячую от румянца. — Я с тобой, я рядом. И всегда буду.       — Чего это ты? — попытался отшутиться Марко, но, проглотив следующую фразу, поджал предательски задрожавшие губы.       — Всё в порядке, дорогуша, всё хорошо.       Обхватив горячее лицо бойца, Чимин приподнялся на носочках, чтобы прижаться лбом к чужому, прикрывая припухшие после тяжёлой ночи веки. Родное тепло коснулось его запястий, молочная кожа которых уже долгие годы имела на себе следы переживаний и боли, рассыпанные короткими, глубокими шрамами.       — Мы сейчас выглядим ужасно неловко, — дрогнувшим голосом выдавил из себя Тэхён, растягивая губы в робкой улыбке.       — Да мне плевать, — тут же твёрдо прозвучало в ответ. — Для меня главное только то, что находится в моих руках. Послушай, милый, даже если тебе кажется, что весь мир сейчас разваливается прямо под ногами, это не означает, что я последую за этим миром. Я твоя часть, а ты моя. Мы вместе, понимаешь? Единое целое. Куда ты, туда и я. Мы справимся со всем, что бы ни происходило.       — Мы ведь ему ничего не сделали, верно? Я ничего не сделал Тито, чтобы он поступил так с нами.       — Ты ни в чём не виноват, дорогой, — пухлые губы прижались к спинке носа крепким поцелуем. — Дело не в тебе, а в людях, и это не означает, что ты как-то можешь повлиять на это. У тебя есть я. Семья, способная уберечь от таких людей, которая любит тебя всем своим сердцем. Дерьмо случается.       Тэхён отстранился, не смея поднять глаз. Мягкая ладонь легла на его грудь, притягивая к себе разливающуюся тяжесть.       — Иногда мне кажется, что я притягиваю несчастья.       — Пора бы выкинуть эту сумасшедшую мысль из головы, как и все приносящие боль воспоминания.       — Дело не в них, — заполучив короткий поцелуй в уголок губ, Тэхён отстранился, чтобы добраться до лежащей в багажнике сумки с инструментами. — Просто… Тебе так не кажется? Выглядит, как какая-то глупая закономерность. Я привязываюсь, а за это получаю оплеуху. Я не говорю о семье, я говорю о людях за её пределами, но… Знаешь, этой ночью мне совершенно случайно удалось подслушать ссору Луки с нашим помощником. Я знаю, как кричал Аугусто ещё днём. Знаю, что он и Сариэль даже не желают находиться в одном пространстве одновременно. Просто хочу сказать, что если во всём этом хаосе ты станешь предателем, то я уйду вместе с тобой.       Чимин гулко сглотнул, наблюдая за чужим выбором между инструментами.       — Я никогда так не поступлю, — твёрдо заявил он.       — Конечно, — легко отозвался Марко. — Иначе представляешь как нам пришлось бы несладко вместе в одном гробу?       — Дело не в тебе или нас, — автомобильная сигнализация подала голос. — Дело в людях вокруг, дорогой. Наша семья абсолютно в порядке. А вот окружающие нас люди иногда полны дерьма. И это нормально.       — Нормально?       Чимин лукаво прищурился и протянул руку, солнечно улыбаясь, когда пальцы вновь оказались переплетены.       — Конечно, — легко ответил он. — Иначе с кем мы бы веселились, верно?       Нечто неуловимое менялось в Марко, когда часть его души в лице лучистого Чимина оказывалась бок о бок рядом с ним. Нередко Намджун называл их попугайчиками-неразлучниками, двумя частями единого целого, даже в самых страшных кошмарах не представляя их чужаками друг для друга. Казалось, эта жизнь была для них не первой, а тернистый путь рука об руку проходил через все миры и Вселенные, из раза в раз имея один и тот же конец.       — Один гроб? — пробубнил расхаживающий по залам бюро боец, с любопытством рассматривая дорогостоящие деревянные ящики на специальных конструкциях. Удушающий аромат пробирался в лёгкие густыми потёками искусственных нот. Тошнота надавила на корень языка. — Как мы, чёрт возьми, поместимся?       Каждый шаг тяжёлых ботинок отзывался эхом и скрипом старых половиц. Здесь ничего не менялось, тот же полумрак, те же нелепые цветочные обои, такая же тягостная атмосфера бесконечного одиночества. Чимин никогда не мог понять любви Тэхёна к этому бюро, в котором находилось только ему одному известное спокойствие. Поведя плечами от неприятных мурашек, боец повернулся вокруг своей оси и замер, прислушиваясь к шорохам старого здания, пугающего ничуть не хуже столпившихся рядом голодных свиней в загоне.       — Тито!       И вновь тишина, разбавляемая далёким шумом где-то в глубине.       — Марко! — голос прозвучал более напугано, чем думал Чимин, сорвавшийся с места, даже не дождавшись ответа. — Марко! Марко!       — Я здесь! — послышался какой-то стук. — Я… сейчас!       Сжав рукоятку пистолета крепче, Чимин обернулся лишь раз перед тем, как ускорить шаг, не желая оставаться в этом месте один на один с собственной головой. Он переступил порог небольшой кухоньки с абсолютным бесстрашием человека, готового нажать на курок без предупреждения. Желание убраться из этого места как можно быстрее затмевало разум, и только чудо, казалось, позволило влажной от руке сдвинуться, не совершив то, что невозможно исправить. Перед наставленным стволом стоял лишь взвизгнувший от неожиданности Марко, чьи щёки забавно округлились, он закашлялся и хлопнул себя по груди, с трудом прожевав ломтик хлеба под отборные итальянские ругательства. Цветная плитка на полу расплывалась от слёз из-за надрывного кашля.       — Да что ты тут вообще делаешь, идиот?! А если бы я выстрелил, а если бы… — возмущённо воскликнул подбежавший к возлюбленному Габриэль, закрывая маслёнку и откидывая нож в раковину. Злость улетучилась в одно мгновение от слишком милого вида мужчины, на чьи блестящие от масла губы налипли хлебные крошки. Стало немного легче. Чимин просто не умел злиться на этого человека. Он протянул Тэхёну стакан с водой, едва сдерживая смешок. — Держи.       — Ты же знаешь, — Марко залпом осушил стакан, позволяя смахнуть с себя крошки. — Я всегда голодный, когда волнуюсь.       — Да у тебя здесь и правда второй дом. Вот куда ты от нас всегда убегал, да? Шум.       Чимин обернулся и накрыл ладонью рот хотевшего заговорить Марко, стискивая пальцами его губы совершенно безжалостно. Шорох повторился вновь, а схваченный с рабочей поверхности пистолет теперь смотрел прямиком на дверной проём.       — А вот и хозяин этого дома, — расцветая улыбкой, сказал Габриэль.       Тито Моретти, владелец похоронного бюро, когда соглашался на щедрое вознаграждение за послушание от Дона Кампо, уже отчётливо понимал, чем всё должно закончится. Он проклинал себя за случившееся, проклинал полученные деньги, которые так и остались нетронутыми на счету. Это было ошибкой, почти стоящей несколько жизней, и Тито не мог простить себя, как не смел самолично явиться на порог семьи, которую предал. Все извинения превращались в пустой шум. Безусловно, если бы Тито знал о планах Кампо, он никогда не позволил этому случится, однако это бюро принадлежало ему, и в этом заключалось главное дерьмо.       Ответственность.       Бойцы не встретили сопротивления, следуя за дядюшкой на второй этаж двумя бесшумными тенями. Единственное, что бросил Тито, была мягкая просьба поберечь его любимый ковёр в кабинете, чему, конечно, Тэхён не стал противиться, застелив пол плёнкой прежде, чем забрал у хозяина бюро землю из-под ног. То, как Марко выбивал дурь из мерзавцев, всегда являлось любимым представлением для Чимина. Сейчас он, поглядывая на алые брызги, брезгливо морщился от раздражающе высоких звуков, попутно скользя подушечками по поверхности добротной дубовой мебели.       — Ай, аккуратней, — раздражённо фыркнул Чимин, заполучив плевок прямо на носок ботинка. — Берись уже за щипцы.       — Я ничего не знаю! — вскричал Тито. — Я уже всё сказал! Я…       Звук удара вышел подозрительно слишком влажным, сопровождаясь натужным мычанием. Марко вновь не рассчитал силу. Изучив лежащие на столе бумаги, заскучавший Габриэль лишь хмыкнул, вновь возвращаясь к барахтающийся парочке на полу. Никакой новой информации, никаких зацепок. Громкий стон вонзился в тишину кабинета, когда тяжесть ботинка легла на измазанную кровью щёку, прижимая голову хнычущего мужчины к плёнке.       — Подумай ещё раз, дядюшка, — почти нежно прощебетал Чимин, чуть склоняясь. — Давай же. Чем быстрее ты заговоришь, тем быстрее мы закончим.       — Ничего не было! — захрипел тот. — Этот ублюдок больше не связывался со мной!       — И нам стоит в это верить?       — Клянусь собственной жизнью!       — Почему же не жизнью своих детей?       — Клянусь! — крик ударил по перепонкам. — Я даже не трогал его деньги! Я ничего не знаю!       — Бери щипцы, — раздражённо бросил Габриэль, усиливая давление. — Бери, сука, щипцы!       — Нет!       Севший на пятки Марко смахнул перепачканными руками мешающуюся светлую чёлку, делая несколько глубоких вдохов в попытке успокоить бушующий в разуме дикий шторм. Обида и не думала исчезать, только разгораясь ярче от каждого удара. Сказанные дядюшкой слова едва ли касались слуха бойца, смешиваясь с шумом крови за перепонками. Человек, являющийся долгие годы безопасным местом вдалеке от грязного мира, вдруг превратился в чудовище, от кого Тэхён бежал все эти годы. Проигнорировав массивные щипцы, боец схватился за лежащий рядом нож и с силой прижал чужую руку запястьем к полу, без раздумий вонзая лезвие под оглушающий вопль.       Никаких сожалений.

*

      Окровавленный изнутри пластиковый пакет с парочкой отрубленных пальцев упал на обеденный стол среди пустых чашек. Стул скрипнул, когда на него устало опустился Марко, всё ещё пытающийся выровнять дыхание после спешки. Что-то неуловимое переменилось в прохладном воздухе резиденции, словно он стал более густым, раздражающим слизистую. Солнечные лучи прятались за тёмными гардинами, не смея даже прикоснуться к хрупкой тишине среди старых стен. Лежащая на краю стола аккуратная стопка личных дел с самого утра оставалась нетронутой, только слегка покосившейся от случайного удара чьим-то локтем.       Окурок упал в хрустальную пепельницу рядом с пакетом, и сидевший во главе стола Дон наконец-то поднял на потрёпанного бойца тусклый взгляд чайных глаз, скользя по засохшим бордовым пятнам на обласканной солнцем коже. Его драгоценность. Его дорогой зайчонок.       Заострившиеся черты Аугусто смягчились.       — Тито принял во внимание данное предупреждение? — спокойно поинтересовался он, кончиком ручки подтягивая к себе пакет. — Прекрасная работа, милый.       Лёгкий румянец укусил Марко за мягкие щёки, и боец смущённо потупился, разом теряя весь свой образ, вселяющий леденящий ужас. Гордо расправив плечи, самодовольный Чимин нежно заправил светлый локон возлюбленного за ухо. Вид разгорячённого, украшенного кровавыми пятнами, словно маковыми бутонами, Марко всегда вызывал волну любовного трепета, переходящего в томное возбуждение, бурлящее в крови подобно винным пузырькам. Чимин поспешил впиться зубами в щёку изнутри, оттягивая край куртки ниже.       — Спасибо, — прочистив горло, заговорил Марко. — Думаю, он осознал свой поступок.       — Ты же оставил его в живых?       — Всё в порядке, — вмешался Чимин. — Всё под контролем.       — Он нам ещё пригодится, полагаю, — Отец нажал ручкой на плоть через пластик. — Присмотрите за ним, за его сыновьями. Только не трогайте синьору.       — Да, Отец.       — Я же просила, никаких конечностей на обеденном столе, patatina, — устало упрекнула тётушка с едва заметной улыбкой, на что Сокджин, забавно сморщив нос, передал пакет стоявшему за его правым плечом Консильери.       — Тито сказал что-то ещё?       — Да, — Марко, завозившись, протянул Боссу измятый листок с телефонным номером и парочкой кровавых отпечатков. Аугусто принял его без доли брезгливости. — Он сказал, что этот номер оставил Ноэль, когда… приходил к нему в тот раз. Он не ответил зачем, всё твердил про какую-то подстраховку на случай, если что-то пойдёт не так. Но он так и не звонил по нему, сказал, что в тот день люди Кампо стояли рядом с его квартирой, не позволяя выйти, так что Тито даже не было в бюро.       — Ноэль приходил к нему?       — Перед вашим, — Марко замялся, — похищением. Тито рассказал, что братья заезжали к нему, чтобы арендовать его бюро на пару дней без каких-либо объяснений. Гробовщик не знал, с чем будет иметь дело, куда важнее для него были деньги. А после похищения больше не появлялись.       — Хорошо, — прошелестел Дон, устало откидываясь на спинку стула. Зажатый между двумя пальцами листок указал на Алессандро, тут же подскочившего на ноги. — Проверь.       — Подождите! — неожиданно раздавшийся громкий голос заставил клан вздрогнуть.       — Что-то не так?       Все взгляды устремились на встрепенувшегося киллера, который потянулся за находкой, но так и не забирая её, только долгую минуту изучал взглядом. Он растерянно вцепился в собственную руку, беспокойно растирая кожу через тонкий хлопок кофты.       — Мне показалось, — буркнул Чонгук. — Простите.       — Знакомый номер? — озадаченно взглянув на листок, уточнил Хосок.       — Нет, просто… не знаю, простите.       — У меня тоже есть кое-что, — так и не взглянув на киллера, Сокджин принялся шуршать бумагами. Возможно, игнорирование в данной ситуации было совершенно не к месту, но брошенные в порыве гнева киллером слова во время ссоры до сих пор ранили, входя фантомным лезвием всё глубже до физической боли. Чонгук поджал губы, явно поддерживая происходящую между ним и Доном обиду. Слишком гордые, слишком уязвимые, слишком напуганные. — Немного не своевременно, но это всё моя вина, я пытался разобраться. Этот конверт вместе с запиской был найден мной в той деревне рядом с обувью Суа. Он чистый, аккуратный и из плотной бумаги. Явно принадлежит не уличным подельникам, а кому-то более высокому.       Записка легла на стол, длинные пальцы тут же перевернули её, позволяя сгрудившимся вокруг членам клана хорошо её рассмотреть. Сдавленный звук вырвался из горла киллера.       — Что здесь написано? — недовольно пробубнил Марко. — Этот чёртов французский…       — Не самые приятные вещи, — поморщился Аугусто, и киллер впервые за день мягко перебил его.       — Кто-то вежливо просит не совершать глупостей, если дорога голова. И почему-то говорится о вине, о сделанной ошибке. Здесь… написано, что о ребёнке позаботятся.       — Какого? — возмущение повисло над столом тяжёлым облаком.       — Я проверю номер, — прервал долгую тишину Хосок и поднялся из-за стола, оставляя клан томиться в молчании.       — Что бы это ни значило, — вдруг заговорила Патриция, обращаясь к Аугусто так, словно никого более не было в комнате, — дорогой, ты ведь понимаешь, что Франсуа всегда и во всём лгал? Ложь всегда была его частью, иначе бы он не стал тем, кем является.       — Знаю, — отрешенно отозвался тот. — Всегда знал.       — Это не отменяет того, что говорит и правду. Я лишь хочу сказать, что мы не можем доверять ни его поступкам, ни словам. Если тогда, на яхте, он сказал тебе о своей непричастности к случившемуся с Сиеррой и Франческой, это не означает, что он не солгал. Как и в этот раз.       Обветренные губы Сокджина беззвучно распахнулись, но, так и не выпустив ни единого звука, сжались в линию. О случившемся на яхте за исключением разговоров знали всего четверо, а рассказать о подробностях Патриции Отец, казалось, не мог заставить себя физически. Колючий комок распирал горло. И дело заключалось даже не в липком страхе, а в обжигающем стыде за собственное бессилие, вину. Если бы он был сильнее, если бы смог докричаться, если бы…       — Конечно, — согласился Сокджин. — Думаю, для всех довольно очевидны мотивы Кампо, он хочет слияния наших кланов. Выгодно, правда? Всё это давление, создаваемое со стороны бизнеса, финансов, угроз от других семей направлено исключительно на то, чтобы напугать и заставить меня, как и всех нас, попроситься под его крыло. Да, мы и так под ним, но мы разные кланы, разные семьи. Если бы я пришёл к Франсуа и сказал, что мне слишком трудно, он непременно предложил бы объединение, обосновав это тем, что на него никто не посмеет поднять руку, а я и моя семья автоматически попадают под его защиту. Безопасность… что может ценнее, правда?       Горькая ухмылка исказила губы Отца.       — Это верно, — задумчиво согласилась Патриция, — никто не хочет конфликтовать с тем, под чьей властью находится остров.       — Звучит довольно соблазнительно, да? Набирайся сил, опыта, — хмыкнул Сокджин. — Но на неделе мы лишились бы абсолютно всего. Все активы, все дела, все территории перейдут к нему, даже если на бумагах будут по-прежнему принадлежать нам. Франсуа любит власть, и он к ней стремится. Вчера, когда мы были вдалеке от города, кто-то проявлял интерес к некоторым нашим зданиям, словно желая устроить нечто больше, чем экскурсию. Нас выманивали ради этого, но это вновь оказался лишь отвлекающий манёвр. Наши люди проверили эти объекты и не нашли ничего подозрительного. Они жилые, в них находятся апартаменты. Если бы… если бы что-то пошло не так, меня мог спасти только один человек.       — Франсуа, — на выдохе произнёс Намджун, сжимая челюсти.       — Но почему… этот придурок считает нашу семью таковой? — несмело подал голос Чимин. — Мы ведь не хуже других.       — Потому что мы слишком молоды, моё золотце, — голос Дона смягчился. — В этом я сильно уступаю всем остальным. Те, кто занял место глав в моём возрасте, обычно заканчивали не слишком хорошо в силу своей же глупости. Большая власть может легко вскружить голову, особенно, если вокруг столько денег и возможностей.       — Но если Франсуа нужны наши ресурсы, зачем ему Суа? — на листе перед заговорившим Лукой вырисовывались ручкой бесконечные круги. — Она рычаг, но рычаг чего? Если он думает, что подстроенное похищение принцессы заставит нас броситься к нему за помощью, то, очевидно, он полный придурок.       Прикусив щёку изнутри, Сокджин покачал головой. Он лукавил, показывая абсолютное непонимание подобного хода. Не так давно, когда Ангел исчез, Отец оказался на коленях дядюшки с его похотливым языком в своём рту, что, вероятно, стало той самой бабочкой, чей взмах крыла повлёк за собой всё случившееся. Или же нет. Одно Сокджин знал наверняка, что попал в капкан чужой одержимости ещё задолго до самого поцелуя. Стальная хватка, которой тогда Франсуа сжал подбородок Аугусто, вынудив посмотреть на себя в полном послушании, до сих пор чувствовалась на ноющей челюсти чем-то настоящим. Как и брошенные в тот момент слова. Франсуа не умел делиться, а его одержимость медвежонком, облаченная в симпатичный образ чистой любви, требовала беспрекословной преданности. Именно поэтому дядюшка хотел избавиться от каждого, чьи поцелуи касались его собственности, а киллера, завоевавшего сердце и душу Аугусто, он желал уничтожить.       Крошка Суа же послужила прекрасным рычагом, способным избавить идеальный мир Франсуа от назойливого идиота.       Кампо был зависим от Аугусто, как от синтетического вещества, не смея делить свою любовь ни с одной душо.       — Я не знаю, — тихо произнёс Сокджин. — Это не имеет никакого смысла. А он ли это сделал?       — О, милый, не начинай, — взмолилась Патриция.       Взгляды киллера и Отца на мгновение пересеклись, и тонкие волоски на руках тут же приподнялись вкупе с пробежавшими вдоль позвонков мурашками. Но всё исчезло, стоило Аугусто перевести всё внимание на помощника, который задумчиво сложил на груди руки. Безмолвная тень за спиной Дона вздохнула, нахмурившись.       — Сариэль, — обратился к киллеру Консильери. — Мы знаем, что ты растишь свою принцессу один, однако, мать Суа, кто она?       — Я… — растерялся Чонгук, а от пристального внимания членов семьи к своей персоне он ощутил, насколько горячими стали кончики ушей. — Не знаю, к своему стыду, простите. А почему такой вопрос?       — А как она выглядит?       — Как все? — неловко рассмеялся киллер, растирая и без того покрасневшую шею. — Я не знаю. Помню какие-то отрывки, но внешность вся расплывчатая. Мы даже с ней не были толком знакомы, и… Кажется, вся наша встреча длилась не дольше десяти минут. Просто случайная связь.       Кто-то из бойцов присвистнул, за что сразу же получил локтем в бок, возмущённо ойкнув.       — Всё в порядке, приятель, — большая ладонь помощника ободряюще сжала напряжённое плечо. Бросив беглый взгляд на слишком тихого Босса, Чонгук задержал дыхание от вида крепко сцепившего челюсти мужчины. О, так не выглядело просто раздражение. Аугусто стал воплощением целой смеси зубодробительных эмоций, обжигающих как свежесваренный кофе. Наёмник поспешил опустить взгляд на пустые бумаги перед собой. — Промелькнула мысль, что эта женщина могла быть причастна.       — Я видел и слышал её в последний раз, когда она вручила мне Суа. Это… случилось шесть лет назад, а во мне на тот момент стабильно были щедрые дозы сильных обезболивающих.       — Сосредоточимся на насущном, — холодно бросил Аугусто. — Где носит Алессандро?!       — Здесь! — подоспел запыхавшийся Капо, который плюхнулся на свой стул так, что кружки на столе звякнули. — Я пробил этот номер и не нашёл ничего общего с Кампо. Номер принадлежит Маттео Риччи, но имя подставное, и сейчас поясню почему! Последний сицилийский Маттео Риччи попрощался с жизнью пять лет назад. Похоже, что этот номер одноразовый, не в прямом смысле… Вы меня поняли. Совершали звонки исключительно на один номер, исключительно после десяти вечера. И вот он уже не отслеживается. А что сказал Тито?       — Он сказал, что этот листок Ноэль передал ему и велел позвонить, если что-то пойдёт не так, — вновь повторил Чимин. — Как страховка, думаю.       Раздевшаяся трель звонка заставила бойцов вздрогнуть, а Дон со вздохом выудил телефон из кармана, нажал на громкую связь, едва взглянув на имя контакта.       — Отец! — послышался бодрый голос из динамика, от звучания которого Аугусто переменился, растеряв всю злость. Бесконечная усталость обнажилась, демонстрируя уязвимость Босса.       — Доминик, — отозвался Дон. — Я слушаю тебя.       — Порт Трапани, Дон Аугусто, люди говорят, что этой ночью там было больше машин, чем обычно. Вы знаете, там в такое время почти никого нет. Ни одно пассажирское судно в порт не заходило.       В волнении Чонгук осмотрел настороженных членов семьи, отчаянно пытаясь выцепить из беглой итальянской речи хоть какие-то знакомые слова. В ободряющем жесте ладонь Консильери легла на затылок киллера, пригладив взъерошенные локоны.       — Может, была какая-то поставка? Это ведь не наша территория, — поменяв положение, поморщившийся Сокджин закинул под столом одну ногу на другую.       — Да, но мы подняли на уши всех поверенных, кого могли. Вы знаете, Дон, мы никому чужому, только наши люди. Немного зашли дальше, всё аккуратно, Дон! Самое главное, ночью, несмотря на оживление, там не было машин Дона Гаттони. Никого из них. Но было что-то… странное?       Сердце пропустило удар. Фредерик Гаттони, ставший кроликом Роджера на званом ужине в резиденции Антонелли.       — Были ли какие-то лодки или, может, корабли? — как можно более спокойно поинтересовался Аугусто, с трудом удерживая себя от того, чтобы не показать нахлынувшее волнение.       — Нет! Ничего! — абсолютно искренне изумился парень. — Вот поэтому и странно, Дон! У нас в городе всё тихо, в районе тоже. Наш порт чист. Нам показалось подозрительным, зачем могли понадобиться столько машин, если ничего не происходило. Ни поставок, ни встреч, ни сделок. Город тот ведь маленький и ночью совершенно пустой. Да и знаете, Дон, люди говорят, что Гаттони не появлялся уже пару дней, а эти машины вообще не принадлежали его клану.       Нежная улыбка коснулась пухлых губ.       — Как у тебя жизнь, Доминик? Слышал, ты не так давно успешно закончил кулинарную школу. Один из лучших.       — Я… да! — в смущения замялся юноша. — Если бы не вы…       — Брось, это всё твой талант. И ты заслуживаешь каждый момент триумфа.       — Спасибо, я… так благодарен! Я уже начал рассылать резюме, завтра собираюсь на своё первое собеседование!       — Я так горжусь тобой, дорогой. Прекрасная работа.       — Да благословит вас Бог, Отец.

*

      Часы шли один за другим, а Сокджин продолжал иногда оговариваться, неосознанно подменяя имя юной принцессы именем своей дочери, даже не замечая подобного. Раньше, когда Чонгук только переступил порог сицилийской резиденции, Аугусто казался наёмнику тем, кто определённо находился не в себе, а сомнение в нём, как в человеке, подпитывалось частыми приступами, сопровождающимися моментами, когда киллер задумывался о возвращении домой.       Пережитая Аугусто травма оставалась кровоточащей раной месяцы спустя, не думая затягиваться, время же ни черта не помогало. Киллер видел, как Консильери медленно превращался в того, кто смирился, но отчаянно пытался помочь. Создавалось впечатление, словно помощник оставался единственным, кто был способен вытянуть сознание Дона на поверхность реальности.       Чонгук помнил громкие ссоры Консильери с младшим Боссом, слышал, как ночами Патриция спускалась на кухню, долго расписывая листы в крошечном дневнике. Лука настаивал на хорошей клинике, отличных специалистах и медикаментозном лечении, уверяя, что всё обязательно станет лучше. Что их прежний Аугусто вновь вернётся. Что всё станет как прежде. И Дону действительно стало легче, только намного позже и без клиники, киллер лично видел эти ясные глаза, искреннюю улыбку и жизнь, струящуюся по венам. В какой-то момент, плетя цветочный венок на колючем пледе посреди душистого сада, Чонгук увидел перед собой того самого Аугусто, улыбающегося так невообразимо солнечно, не оставляя ни единого шанса не влюбиться в себя.       С того момента мрак, мелькая тенями в углах комнат, больше не возвращался большим и страшным монстром, дрожа в страхе перед грозным взглядом киллера, охраняющего любимых людей, подобно опасному Церберу.       И теперь, вновь слыша имя Франчески из уст возлюбленного, Чонгук не находил в себе сил на злость. Он не спешил исправлять Аугусто, не мог заставить себя увидеть, как всё возвращалось назад, в объятия тьмы и боли.       Сокджин понимал своего Ангела слишком хорошо, проживая каждую проклятую секунду в шкуре отца.       И Чонгук не смел его винить.       — В Трапани есть старые холодильные камеры и склады, слишком очевидное место, но нам необходимо проверить их. Мы не можем подвести Франческу.       — Суа, милый, — мягко поправил Босса его помощник в тысячный раз, — ты говоришь о Суа.       — Да, конечно, — тут же пытался исправиться тот, но безуспешно. — О том, что касается Франчески, я подумал…       И подобное продолжалось до бесконечности, как смена локаций, планов и надежд. Это походило на гигантское колесо, крутящееся без остановки день за днём. Только одно поддерживало в Чонгуке жизнь — стойкое ощущение, предчувствие, что она, его дорогая Суа, была жива. Уверенность в этом оставалась непоколебима не из-за животных законов мафии, так звучала связь, до боли впивающаяся красной нитью в кожу.       Киллер просто знал.       За эти чёртовы сутки после громкой ссоры ни Чонгук, ни сам Дон не желали втягивать друг друга в беседу, за исключением брошенных редких фраз. Для закатывающего на подобное глаза Консильери это походило на глупую ссору, слишком неуместную для нынешней реальности. Ни слов, ни прикосновений, только взгляды.       Во всяком случае, Аугусто тоже являлся отцом, и Чонгук, казалось бы, понял это слишком поздно, чтобы задеть того острыми словами.       Даже если здесь и сейчас Франческа не находилась рядом, Аугусто до конца своих дней будет оставаться отцом.       С силой растерев ноющую грудь сквозь шуршащую ткань куртки, погрязший в вине Чонгук поморщился, отходя чуть в сторону от собирающихся в прихожей мужчин. Ощущение, что желудок скрутился в тугой жгут, было слишком реальным. Он не мог больше терпеть это дерьмо, они должны были поговорить. Показав взволнованной тётушке большой палец, киллер с трудом проглотил слюну и огляделся в поисках одного-единственного человека. Едва нахмуренный Чонгук решился на шаг, как возникший рядом подручный забрал все внимание Аугусто на себя.       — Мы можем поговорить? — тихо спросил Юнги. — Наедине.       — Это может подождать?       — Нет.       Перед тем, как отойти за угол, Аугусто коротко взглянул на нахмуренного киллера, который тут же отвернулся, безразлично пряча руки в карманы брюк. От Чонгука веяло холодом, разгоняющим чувство вины до невообразимых скоростей. Усталый вздох сорвался с пухлых губ.       — Что-то случилось? — узловатые пальцы ловко застегнули пуговицы короткого тренча и подняли воротник. Возможно, Намджун был прав, однажды сказав, что безупречные, до глупого дорогие образы для Аугусто всегда являлись своеобразной бронёй. Именно поэтому, когда дело касалось работы, он неизменно выглядел идеально. Единственным изъяном в его образах оставался взгляд, за все годы тренировок, за которые Марио создавал личного Ангела, так и не сумевший обрести пустоту.       Киллер заправил прядь волос за ухо и прильнул к стене, прислушиваясь.       — Я хочу попросить прощения.       — Лука…       — Нет, послушай меня, — Юнги вскинул руку. — Мой тон вчера был недопустимым, я признаю это. И прошу прощения за это. Ты имеешь полное право проучить меня так, как считаешь нужным. Но перед этим я хочу сказать о причине своего состояния, не как оправдание.       — Эти дни были трудным, Лука. Этот разговор может дождаться ночи.       — Дон Пекора лично, а также через своего Консильери несколько раз приглашал меня на встречу. Я согласился, но не ради собственного блага.       Юнги готов был поклясться, что увидел, как в медовых глазах напротив промелькнула болезненная тоска, после исчезнув без следа.       — Встречу? — голос Сокджина стал ниже.       — Он предлагал мне должность в своём клане.       — Ну, если ты хочешь-       — Дай мне договорить! — в чувствах рыкнул Лука. — Во-первых, ты ни хрена не отделаешься от меня, ты — моя семья. Во-вторых, этого чёртов придурок, который целовал тебе руку, заявил мне прямо в лицо, что ты жалкий кусок дерьма. Как тебе? Сказал, что наша семья не имеет ни власти, ни ценности, что ты просто сопляк, теряющий деньги на самых простых сделках.       Хмурая морщинка между бровей вдруг исчезла, а на лице Отца расцвела обманчиво светлая улыбка. Именно так выглядело затишье перед бурей. Однако Лука не имел сил продолжать носить в себе чувство вины, которое он пытался обернуть спасением того, кого любил.       — Хорошо, — спокойно согласился Отец. — Это всё?       В беспокойстве Юнги сжал чужой рукав.       — Я ведь предупреждаю тебя, Аугусто. Слова Пекора могут создать проблемы, нам нужно быть осторожными, слышишь? Прошу тебя, не рискуй. Не действуй в одиночку. Я умоляю тебя, Аугусто. Знаю, что проблемы со сделками произошли не по твоей вине. Знаю, что ты достойный Дон. Но ты должен услышать меня и мои опасения, ты должен прислушаться к настроениям на острове прежде, чем что-то делать.       — Мне следует бояться какого-то старика, потому что он так сказал? — звук, вырвавшийся из горла, походил на смешок.       — Ты должен быть осторожен, у него есть власть, как и у тебя.       Улыбка стала чуть шире, приобретая оттенок далёкого безумия, которое когда-то Марио лично вложил в своего сына, как и дорогой вкус. Аугусто чуть наклонился, не сводя блестящих глаз с помощника, и зазвучал тихо, чертовски опасно.       — Тогда пусть он скажет мне все претензии в лицо или отсосёт, раз так одержим мной, — миролюбиво проговорил Отец. — А я снесу голову на глазах его жёнушки. Лично. А после отправлю ей подарок на их годовщину свадьбы.       Юнги сглотнул.       — Что если он настроит остальных против нас, ты не подумал об этом? Суа может оказаться в ещё большей опасности.       — Тебе не плевать, что говорит какой-то старый идиот? У тебя есть своя семья, о которой ты должен думать.       — Потому что я, чёрт побери, волнуюсь за свою семью! Потому что реалии показывают нас не в лучшем свете! Потому что все знают, что мы уязвимы из-за нового члена семьи! Потому что какой-то, блядь, ублюдок может этим воспользоваться! Потому что нас могут разрушить!       Аугусто выпрямился, а улыбка исчезла с его лица.       — На то он и кусок дерьма, чтобы вонять, — щелчок по подбородку вынудил Юнги послушно прикусить язык и опустить голову в подчинении, он почувствовал, как длинный палец уткнулся ему в грудь. — Я благодарен тебе за информацию, но, Лука, даже если я говорю, что прощаю тебя, это не означает, что мы оставили всё позади, ты ведь понимаешь это? Ты молчал, ты действовал за моей спиной. Откуда мне знать, что ты не часть плана Пекора?       — Что за чушь?! — зашипел рассерженной кошкой Юнги.       — Докажи мне, что я не прав, и тогда мы поговорим.       — Моё сердце, душа и тело принадлежат тебе с того самого момента, как наши жизни пересеклись.       — А разум? Где была твоя голова, когда ты принимал предложение Пекора? — отстранившись, Отец поправил безупречно сидящий на его угловатой фигуре тренч. — Нам нужно выдви-       — Я не принимал его предложения.       Но Аугусто, одарив мужчину лёгкой улыбкой, без единого слова направился к своим людям, не замечая тени, когда притаившийся киллер отпрянул от стены. Грудь сдавило фантомной болью, а фамилия Дона крутилась на языке горечью. Именно у этого ублюдка прислуживал Асмодей, с усмешкой заявляющий в день похищения о жарком слухе среди кланов. Полные пронизывающего холода чайные глаза вонзились в проходящего мимо подручного, вынудив того обернуться.       Слухи про чёртову крысу, принадлежащей одной из семей.       Всё катилось к чертям.       Создавалось впечатление, словно судьба следовала исключительно пунктам своего плана. Оказавшись на заднем сидении чёрного автомобиля, Чонгук позволил себе тяжёлый вздох, рывком расстёгивая воротник лёгкой куртки, который совершенно точно не был удушающим еще пять минут назад. Одиночество в дорогом салоне, пропитанном табаком и нотами сандала, ложилось на плечи грузом более невыносимым, чем вина. Там, в отражении зеркала открывался вид на то, как вышедший из дома Консильери, взглянув на наручные часы, зашёл в дом всего на минуту, чтобы после вернуться с бутылкой воды и, конечно же, зажатым в кулаке лекарством. На этот раз Аугусто принял его сам, не возражая и не сопротивляясь. Чонгук вздохнул. В воздухе висело стойкое ощущение чего-то незнакомого, тревожного. Как тяжёлые грозовые июньские тучи над бесконечными зелёными полями.       Липкое чувство улеглось внутри только после того, как лежащую на сиденье руку киллера накрыло собой родное тепло, переплетая пальцы с долей робости, перерастающей в нечто отчаянное. Вдох застрял где-то там, ещё в груди, распирая рёбра. Бросив беглый взгляд на Консильери впереди, Чонгук осторожно сдвинулся чуть влево, а спустя несколько километров пути на его плечо опустилась голова Дона. Наёмник задержал дыхание на долгую минуту, позволив себе расслабиться только после того, как помощник покинул салон на пригородной заправке, а Чон наконец-то прижался поцелуем к карамельным прядкам спящего Отца.

*

      Через приоткрытые окна в салон попадал далёкий солоноватый аромат моря, щекоча слизистую и вынуждая морщить нос. Однако сколько бы киллер ни вертел головой, морской горизонт не проявлялся, спрятанный за густые посадки мастикового кустарника вдоль прибрежной трассы.       — Эта территория тоже принадлежит вам? — поинтересовался Чонгук, наблюдавший за мелькающими вдалеке на въезде в город домами, больше похожими на желтоватые коробки.       — Конечно, нет, — спокойно отозвался Намджун, щёлкая поворотником на развилке пустой трассы. Киллер прислушался. Ровное и глубокое дыхание с тихим сопением принадлежало дремлющему на его плече Дону. — А что?       — И вы вот так просто собираетесь зайти в чужой порт?       Консильери кинул быстрый взгляд на наёмника через зеркало заднего вида.       — Мы хотим просто поговорить, Ангел. Люди решают проблемы разговорами, а не насилием.       — Странно слышать это от мафии.       Но Намджун лишь пожал плечами. Коробки жилых домов на периферии города пестрили балкончиками и белыми блоками кондиционеров. Никакой роскоши, только максимальная практичность. Узкие улочки с заброшенными зданиями, граффити на стенах, видавшие виды малолитражки и скутеры у обочин. Всё вокруг выглядело тоскливо, даже одиноко, совсем не так, как в оживлённом, ставшим родным Палермо.       — Клементе, — вновь подал голос Чонгук, осторожно прощупывая почву. — У вас, как у клана, есть какие-то догадки, почему это произошло с моей дочерью?       — У нас нет догадок, у нас есть Франсуа. Он — наша единственная зацепка.       — Думаешь, это его рук дело?       — Я думаю, мой Ангел, — нежно сказал Намджун, — что он определённо замешан в этом, но как и зачем, для меня остаётся тайной. Не могу знать наверняка, не могу быть уверенным, но я чувствую. Мы намерены разобраться с ним в любом случае, как только у него не окажется прямых рычагов давления. Если Аугусто будет против, то я намерен действовать за его спиной, потому что у меня нет никакого херова желания спускать с рук то, что произошло с Доном и его семьёй. С твоей дочерью. С нами.       Несколько машин пронеслись мимо.       — Сколько думаю об этом, не могу… — после минутной тишины снова подал голос Чонгук. — Не могу понять одержимость Франсуа.       — Он просто больной ублюдок, дорогой. Это тянется ещё с детства Аугусто, и вполне ясно, почему наш Дон остаётся нерешительным в вопросе своего дяди. Он не знает другой жизни. Его воспоминания, они… как клубок, понимаешь? Сложно отличить реальность ото сна, когда тебя так долго и часто кормят каким-то дерьмом, чтобы сделать безвольным. Аугусто совсем не ангел, особенно не был таким в юности. Он делал всё, чтобы сбежать из реальности. Травка, лёгкие синтетические вещества. Я даже не догадывался, что Франсуа добавлял к этому что-то ещё, привязывая к себе сильнее. Если бы мы узнали об этом раньше, всё было бы иначе. Аугусто, — вздохнул Намджун, — он слишком долго находился под влиянием этого идиота, чтобы вот так просто оставить деструктивную связь в прошлом. Это не любовь, нет, это глубокая, токсичная привязанность. Пока сам Аугусто этого не поймёт, то никто из нас не сможет разрушить порочный круг.       Чонгук задумчиво замычал, почувствовав, как расслабленное тело отца слегка дёрнулось. По какой-то причине на долю секунды образ Консильери, помогающий Аугусто принять лекарства, сменился образом Франсуа, из-за чего Чонгук тут же затряс головой, словно пёс.       — Неужели ты считаешь, что он вернётся к своему насильнику снова? — Намджун обернулся к говорящему наёмнику. — Ведь дело уже не в веществах, а в насилии.       — Вернётся, потому что в глубине души думает, что этот человек таковым не является. И во всём виноват исключительно он сам. Мы на месте.       Автомобиль мягко припарковался между светлым седаном и чёрным скутером у обочины дороги, ведущей к порту.       — Ты любишь его? — прозвучало более дерзко, чем того хотел Чонгук. Намджун обернулся.       — Да, — ответил тот. — Я люблю его так, как никого и никогда не любил. Я умру за него. Но я не собирался и не собираюсь мешать ни вам двоим, ни другим членам клана. Однако, Ангел мой, если ты или твой поступок станете причиной его боли, я незамедлительно вынесу тебе мозги.       В густой тишине киллер только успел распахнуть рот, как прохладный воздух ударил по лицу, когда Консильери выскользнул из машины, мгновением позже открывая заднюю дверь со стороны Отца. Упершись одним коленом в сиденье, Намджун склонился над безмятежно спящим Аугусто, касаясь его невообразимо бережно.       — Любовь моя, — нежно защебетал Намджун, обволакивая каждым произнесённым словом. Длинные пальцы помощника скользнули в мягкие карамельные локоны, заправляя их за ухо. Лёгкие, почти невесомые прикосновения обласкали линию челюсти и сонное лицо, а поцелуи нашли своё место на трепещущих веках. От недовольного бормотания Консильери озарился любовной улыбкой, которую Чонгук никогда не видел прежде.       Нахмуренный Аугусто в протесте недовольно замычал, выглядя при этом до боли очаровательно.       Когда Дон завозился, позволяя сильным рукам помочь себе выбраться на прохладный воздух, Чонгук спешно покинул машину, хлопнув дверью достаточно громко, чтобы напугать себя самого. От конца разговора до порыва морского ветра прошло менее минуты.       — Ладно, — выдохнул Чонгук и похлопал себя по щекам. — Ладно.       Следуя тенью за кланом по направлению к порту, киллер питал полную уверенность, что этот старый склад был пуст. Возможно, когда-то здесь действительно находилась Суа, но здесь и сейчас в этом месте не имелось ничего другого, кроме следов упущенной возможности. И это никак не было связано со скоростью реакции самого клана. Сжимающий кулаки киллер изо всех сил старался успокоить вспыхнувшую злость. Они не виноваты. Доминик не виноват. Никто не был виновен в том, что они опоздали.       Родительского инстинкта у людей никогда не существовало, оставаясь совокупностью факторов, а не закрепленным на подкорке инстинктом. Как не существовало мгновенной любви. Для всего требовалось своё время. Однако, та связь, которая связывала две души через множество Вселенных крепкой алой нитью, всегда возникала при первом же взгляде. Возможно, именно поэтому все члены клана, за исключением Аугусто, не могли полностью осознать те чувства, которые испытывал родитель, оставшийся в неведении вдалеке от своего ребёнка. Чонгук не ставил это в вину никому из клана. Но где-то глубоко-глубоко в душе не мог осознать, почему один-единственный человек, способный понять, отказывался прислушиваться к нему, руководствуясь исключительно опытом, а не родительским чувством.       Конечно, здесь ни черта уже не было.       Конечно, здесь не осталось ни единой зацепки.       Но судьба умела радовать.       Осмотревшись по сторонам, Чон проследил взглядом за мужчинами, удаляющимися к старым рыбным складам, а после направился в противоположную сторону к небольшому служебному зданию, в маленьком окне которого дрожал едва заметный свет. Если рабочие пространства и оставались пусты, кто-то из работников наверняка имел немного информации о том, что здесь происходило за прошедшие сутки. Нельзя работать в таком месте и при этом не любить слухи. Просто невозможно.       У самого входа в небольшой домик с плоской крышей пахло крепким табаком. На несколько секунд замерев под старым навесом, Чонгук приподнял ногу, замечая под ней на асфальте придавленный подошвой ещё свежий окурок.       Вдох, выдох.       Дверные петли натужно заскрипели, а сырость ударила по рецепторам, укладываясь на кожу липкой плёнкой. Несколько белых хлопьев старой краски рухнули с потолка, падая снегом на плечо киллера. От затхлого воздуха маленьких помещений просыпалась головная боль. Скользнув подушечками пальцев по облупившейся отделке стены рядом со старым стационарным телефоном, киллер хмыкнул, снимая и опуская трубку, которая теперь болталась на длинном проводе.       Действующий бесшумной тенью Чонгук преодолел крошечный коридор, замирая у старых двустворчатых дверей, мутные стекла которых позволяли рассмотреть лишь далёкий силуэт. От неожиданного сквозняка двери чуть приоткрылись. Там, в полумраке служебного помещения, перед заваленным бумагами столом стоял только один человек, чью промелькнувшую на руке татуировку Чон смог бы узнать из тысячи. Чернильный рисунок исчез под тканью форменной куртки.       Бывший наёмник, если таковые существовали.       — Cristo santo, mi facisti pigghiari un colpo! — мужчина рассмеялся, так и не повернувшись на звук шагов, он продолжал бегло записывать что-то в потрёпанный журнал. — Cchiù tardu arriva ‘na consegna, ci pensi tu. Iu aju a vidiri a unu.       Чонгук сделал шаг вперёд, из-за чего что-то захрустело под его ногами, привлекая внимание.       — Porca puttana, — выплюнул работник, оборачиваясь. — Che cazzo fai?       Встретить в дальнем уголке мира давнего коллегу не стало чем-то удивительным, скорее это являлось неким подтверждением того, что прошлое наёмника никогда не исчезало бесследно. На всём протяжении своего присутствия на острове киллеру часто попадались под руку те, кто должен был давно остаться позади. И теперь всё медленно складывалось в хрупкую цепочку событий, приобретающую паршивый смысл.       Тогда, принимая от Дона предложение, от которого невозможно отказаться, Чонгук руководствовался не только благими намерениями безоблачного будущего для единственной дочери, но и жгучим желанием сбежать, спастись. Люди из прошлого кружили голодными коршунами над головой, пока далёкий дивный остров казался местом, где не существовало зла.       Рука опустилась, так и не дотронувшись до оружия.       — Неужели тебя кто-то подобрал после всего, что произошло? — знакомый французский язык наполнял брошенные фразы смыслом. Откинувший ручку на стол мужчина хмыкнул и повернулся к незваному гостю, лукаво прищурившись. Когда-то полученный грубый шрам, пересекающий бровь и веко, со временем стал совсем светлым. Работник сложил руки на груди, с неким отвращением оглядывая стоявшего перед ним наёмника с ног до головы. — Выглядишь отвратительно, приятель. Новый хозяин совершенно о тебе не заботится?       — Что ты здесь делаешь? — не реагируя ни на одну колкость, спокойно поинтересовался киллер.       — Работаю, чёрт тебя дери, — Чонгук сделал шаг вперёд, но мужчина и не подумал отступить. — Приятель, я совру, если скажу, что рад тебя видеть. Слышал, твой дружок Асмодей тоже на острове. Скажи мне, что вас тянет сюда, как помойных мух? Я приехал за спокойной жизнью, почему вы, сука, продолжаете путаться у меня под ногами?       Потребовалось всего несколько секунд, чтобы наёмники наставили друг на друга своё оружие.       — Не слишком гостеприимно, — бездушно отозвался Чонгук.       — Ты даже представить не можешь, сколько мне отвалят за твою голову.       — Кто? — щелчок предохранителей врезался в тишину. Густые брови работника порта приподнялись, а сам он выглядел искренне удивлённым. Скрипучий смех вырвался из его горла.       — Отцовство тебя так поглотило, что ты даже не знаешь, что происходит вокруг?! Это, блядь, смешно!       — Кто? — повторил свой вопрос Чонгук, на что только закатили глаза.       — Так будет неинтересно, — протянул мужчина, игриво толкая чужой ствол своим. — Знаешь, от стресса мясо становится жёстким, не нервничай так.       — Ты же не думаешь, что мы разойдемся полюбовно?       — Неужели ты забыл про Рицци? Из всех, сука, свободных наёмников тогда выбрали именно тебя, золотого ребёнка, который нихрена не оправдал надежд. Сотни тысяч евро, сотни, а ты всё проебал. Напомни, каким был бонус на тот момент, полмиллиона?       — Прошло почти десять долбаных лет, о чём ты вообще говоришь?       — Не притворяйся, ты никогда этого не умел.       — Ты что, приятель, до сих пор держишь на меня обиду?       — Это совсем не обида, ангелок. Любопытно, да? Что же это могло быть…       — Я не имею ни малейшего понятия.       — Адриан Рицци жив, тот самый, кто был твоей целью. А ты думал, что вы разойдётесь с ним, словно ничего не случилось? — с издёвкой выплюнул мужчина. — Да тебя, видимо, тогда хорошенько приложили. Припоминаешь? Ты даже не представляешь, сколько денег он предлагает за твою пустую голову. Слишком щедро, но кто мы такие, чтобы противиться, верно? Можешь прийти к нему сам, тогда, может, тебе хватит денег для оплаты колледжа дочери. Хотя стой-ка… У тебя же больше её нет.       Громкий, злорадный смех прервался далеко не выстрелом, а крепким ударом рукоятки в челюсть, от чего мужчина, булькнув смешком, широко улыбнулся окровавленными деснами, продолжая забавляться. Чонгук схватил его за грудки.       — Где сейчас Рицци? — процедил киллер, склоняясь достаточно близко, чтобы в нос ударил запах крови. С появлением в жизни юной принцессы Чонгук заимел слабую точку, способную разрушить его за один удар. — Где он?!       — Не знаю, — хихикнул мужчина. — А где твоя дочь?       — Где этот ублюдок?! — рыкнул Чонгук, получив в ответ оскал.       — Спроси у своего хозяина, кретин.       Щедрая порция слюны с примесью алой жидкости теперь растекалась по влажному от пота лицу киллера, щипая покрасневшие от лопнувших капилляров глаза.       — Ах, да… — продолжил работник порта, коснувшись кончиком языка разбитой губы. — Раз мы говорим о дочерях, спешу сообщить тебе, что прелестная дочурка Рицци передаёт тебе горячий привет. Помнишь её, ублюдок? Повезло же твоей дочери, её отец кусок дерьма, а мать тупоголовая шлюха.       Это был первый раз, когда тело отреагировало быстрее, чем разум. Тяжёлое дыхание смешивалось с доносившимся шумом волн из приоткрытого окна и оглушительным сердцебиением, способным проломить грудную клетку. Чонгук осознал это только тогда, когда рука в замахе замерла, дрожа. Духота маленького помещения с примесью нот свежей крови действовала опьяняюще, затмевая рассудок. Издевательский смех становился всё тише, пока не исчез полностью. Алые капли брызнули на раскрытый журнал, рядом с которым обмякло тело, неловко завалившись на стол.       Оружие так и осталось холодным, а сбитые костяшки приобрели бордовый оттенок. Пять, семь, десять, пятнадцать… Чонгук сбился со счёта, совершая удар за ударом, словно сорвался с цепи. Только после того, как кисть пронзило острой болью, он сделал шаг назад, тяжело дыша.       Вдох, выдох.       Впившись нечитаемым взглядом в тело перед собой, Чон отступил, остановившись, когда что-то уткнулось ему в ноги. Медленно сев на старый диван, скрипучие пружины которого неприятно врезались в тело даже сквозь накинутое сверху покрывало, не сводящий взгляда с мужчины киллер почувствовал, как его собственное тело наконец расслабилось, а ярость ушла, оставляя после только мелко подрагивающие ноги. Грудная клетка работника порта поднималась медленно, почти незаметно.       Вдох, выдох.