Флешбеки Ван Гога

Несмотря на доводы Тессеракта, примерно через неделю Ван Гог не выдержал и в свободное время снова стал рисовать, погружаясь в недра сознания, вспоминая детство, книжки со сказками, запах свежевыпавшего снега, огни фонарей в бесконечной ночной мгле и стук детских цветных мелков друг о друга. Почему-то среди воспоминаний, особенно приятных, отыскивались лишь моменты созерцания окружающего мира. Детство было наполнено чем угодно – зимними разноцветными огоньками, воем метели за окном, безумно красивыми бликами и переливами в грязной апрельской луже – но только не людьми. Будто их лица и имена были выброшены из памяти, как ненужный хлам. Зато он прекрасно помнил резную люстру у них на потолке, каждый её изгиб и узор. Если бы захотел, мог бы вылепить из глины точно такую же, ведь он порой пялился на неё часами, опустошив голову от мыслей, и даже будто становился с ней одним целым в такие мгновения. Конечно, у него не было амнезии, и он помнил самых важных людей в жизни, и какие-то отдельные события с ними, просто их обнаруживалось гораздо меньше, чем одиноких моментов. Но как можно найти свою идентичность, если ты не знаешь, как относятся к тебе другие люди? Точно так же человек, ни разу в жизни не встречавшийся с зеркалом или любой другой отражающей поверхностью, не сможет описать свою внешность. Он лишь ответит, что у него есть руки, ноги, глаза. Они же у всех есть, и он ими пользуется, значит, всё верно. А в случае с поиском себя в качестве зеркала выступают другие люди и их мнение. По крайней мере, в детстве. Так, дети с чрезмерно любящими родителями вырастают с мыслью, что они особенные. Дети, оставшиеся без внимания, думают, что они хуже других и не заслуживают любви. Дети, которых ругали за малейший проступок, вырастают неудачниками, и наоборот, поощряемые дети делают успешную карьеру. Но кто такой Ван Гог? Кто такой Гойя? Родители его любили... вроде. Это логично. Со сверстниками он общался мало, так что понятия не имеет о своей репутации среди них. Родственники и соседи восхищались и постоянно кудахтали. Это очень бесило. Когда толстая бабища, от которой несёт ядрёным парфюмом, жирной рукой с красными когтями тянется, чтобы потрепать за щёку, отрывая от созерцания люстры, и потом бухтит над головой: "Какой милый и талантливый мальчик!". А Гойе было пиздец страшно. Оглянувшись, он мог наблюдать скалящихся взрослых, оглушительный смех и умилительный тон голоса, от которого хотелось блевать. Конечно же, дяде надо обязательно погладить его по голове и лукаво подмигнуть. Мороз по коже. Не любил Гойя взрослых. Когда удавалось вырваться из круга объятий – это было самой отвратительной процедурой – он бежал на чердак и прятался там, пока гости не уйдут. Позднее он натаскал туда свечей, чтобы рисовать, и стал заранее укрываться, как только становилось известно о прибытии гостей. Темнело всегда очень рано, даже летом. Сутки длились дольше, и вместо 24 часов в них было 30. По этой причине в большинстве воспоминаний присутствовали рыжие огни и огромное чёрное небо с бледным месяцем, вместо солнца и еловой зелени. Ночь казалась даже как-то привычнее, роднее. Но правда, лучше бы он сидел среди противных гостей, чем шлялся по округе – родителям не нравилось, что их сын пропадает на чердаке, и в какой-то момент они заперли ход туда, так что Гойе не оставалось ничего другого, кроме как искать новое укрытие. И зря... Недаром детям говорят не гулять в тёмное время суток. В Брабанте это правило помягче, но кто ж знал, что опасность может представлять кто-то настолько близкий. Человечеству стоит сказать огромное спасибо психике за её замечательное свойство утилизировать воспоминания, которые могут нанести хозяину вред. Но увы, не без последствий. Гойя и раньше терпеть не мог прикосновений к себе, а после тех событий и вовсе едва ли не ловил панические атаки. К счастью, с возрастом это сгладилось, и он мог силой воли подавлять ледяные позывы страха. К Тессеракту у него вовсе выработался иммунитет – через что им только не пришлось пройти. В худшие времена, когда они несколько суток ехали по заснеженному лесу в продовольственной повозке, приходилось прижиматься друг к другу, чтобы не замёрзнуть насмерть. Сборы проводились в спешке, и из тёплой одежды практически ничего не было. А однажды они направились на один остров в жарком море, чтобы стыбзить у местного негритянского населения пару идолов – один влиятельный друг Тессеракта попросил их об этом, и отказ означал бы потерю крутого союзника. В итоге они едва убрались оттуда на лодке, и потом посреди бесконечной воды под луной доставали друг из друга стрелы, перевязывали раны, чтобы остановить кровотечение. Случалось побывать и в Инкве, где они траванулись местной кухней, и потом их рвало по очереди в кустах, и дристали там же. Всё-таки не стоило покупать еду у мутных торговцев на рынке... – Кх.. Кххх... Д-долбаёб блять... Так и знал, что н-не надо было покупать ебучие внутренности козерог- Тессеракт не успел договорить... Его стошнило. Опять. – П-пошёл нахуй... Это вообще из-за твоего жаренного в масле собачьего хуя... – Ван Гог сидел на коленках, согнувшись и схватившись за живот – С-с-ссука, ну почему они поставили туалет в самом конце рынка! – Д-да эти узкоглазые небось наживаются на нас! Ходят потом и собирают навоз... — Тессеракту ненадолго стало лучше, и он прислонился лбом к стволу дерева. – Пиздец... В следующий раз точно послушаемся гида... – ещё немного, и всё выйдет... Ван Гог это чувствовал... С тех пор в Инкву они не возвращались, зато были в Эльфии, где им понравилось гораздо больше. Особенно Ван Гогу, потому что там всё очень красивое, и люди в том числе. То был период, когда он рисовал вообще всем людям острые уши, за что получал нагоняев от товарища – так подделку легко отличат от оригинала! Были ещё и в Джериконе, где Тессеракту очень упорно пытались продать жену, и он едва не купил, но Ван Гог смог его остановить. Как уже можно было догадаться, Тессеракт не гнушался время от времени пользоваться публичными домами, однако отношений дольше недели у него ни разу не случалось. Он и Ван Гогу предлагал сходить за компанию, только тот каждый раз отказывался. Тогда Тессеракт сулил ему становление магом к тридцати годам, а Ван Гог отвечал, что уже является им с рождения, в доказательство меняя цвет какой-нибудь безделушки. Пройдя через столько трудностей и смертельных опасностей, они были уже как родные. Ван Гог доверял Тессеракту, но не мог сказать, что чувствует привязанность к нему. Так он думал. Он не знал, каково это. Да, у него имелась любимая кисть, любимая рубашка, любимое время суток, только всё это сопровождалось практической ценностью: кисть хорошо наносит мазки, рубашка спасает от холода и в ней комфортно коже, ночью на улицах нет людей, зато есть красивые фонари и госпожа луна. Ван Гог иногда мысленно разговаривал с ней, и если вдруг видел, как та выходит из-за туч, то здоровался. Он не помнил, когда начал это делать, как будто с самого рождения, и когда в детстве его спрашивали о наличии друзей, он, честно глядя в глаза собеседнику, называл луну. За этим утверждением следовал смех, а Гойя реально не мог понять, почему все ржут. Ван Гог глубоко вздохнул – чтобы найти стиль, надо, в первую очередь, понять, кто ты такой. Копания в памяти ни к чему не привели. Недолго думая, он направился к Тессеракту, чтобы задать этот вопрос напрямую. Застал он недо-механика опять за своими магнитами. Он делал какие-то железные браслеты и подвешивал их на нити. "Как чокнутый" – подумал Ван Гог, потому что действия товарища ну никак не напоминали нормальную деятельность инженера. Это больше походило на детскую игру в учёного. – Эй, ты. Тессеракт обернулся, мол, чё надо? Ван Гог сделал максимально серьёзное лицо и таким же серьёзным тоном спросил: – Кто я нахуй? – Волшебная урожайная фея, спустившаяся со звёзд. – он подавил усмешку. – Я серьёзно. – Окей. Ты великий фальсификатор, художник и скульптор, полторашк- кхм кхм, уроженец севера, пожиратель мела и уничтожитель кофя. Ты это хотел услышать? – Хмм... – Ван Гог приложил палец к подбородку – Неа. – Тогда изъясняйся почётче. – Не мог бы ты сказать что-то о моей личности? – Похвалу пытаешься выпросить? – Размечтался. Плевать мне на это. – Понял, буду разъёбывать по фактам максимально жёстко. – Тессеракт улыбнулся и повернулся на крутящемся стуле к Ван Гогу, крутя на пальце ножницы, – Тыыы... Сыч-домосед с острым языком и отвратительным характером, который клал на всё, кроме творчества. Несмотря на очевидную тупость, ты весьма умён. Парадокс, правда? – Тессеракт ухмыльнулся – Из тебя вышел бы неплохой ассистент, однако ты выбрал иную стезю, зато каких высот добился! Но, как говорил один знаменитый композитор: "музЫку я разъял, как труп, а толку никакого нет". Тебе недостаёт силы воли, чтоб стать как я, и чувствительности, чтоб быть настоящим художником. – он сделал небольшую паузу – Иногда смотрю на тебя, работающего в ночи, и мне мерещится не живой человек, а подвижная статуя из камня. Вот и теперь: я тебя засираю, а твоё лицо не выражает ровным счётом ничего). Знаешь, что сделал бы нормальный человек? Он дал бы мне в морду! А ты тряпка, ты бесхребетное насекомое, не способное ни постоять за себя, ни контролировать собственную жизнь, – Тессеракт аж приподнялся – Это ещё хорошо, что ты наркотики не пробовал, а то б мне пришлось приложить куда больше усилий, дабы вытравить из тебя эту дрянь. Ван Гог стоял и слушал, не воспринимая информацию на свой счёт, анализируя её так, будто бы это о ком-то другом. Он сейчас был очень сосредоточен на том, чтобы уловить эфемерный оттенок, лёгкий намёк на личность, дабы синтезировать это в стиль. Тессеракт же хотел вывести товарища из себя, проверить, возможно ли это вообще, и что тот будет делать. – Несмотря на обилие талантов, никто не станет терпеть тебя рядом с собой. Людям нужны в первую очередь живые эмоции, а не способность без экзиса. Которая ещё и требует тщательного ухода, словно фиалка. – Фиалка... – можно было услышать, как скрипят извилины Ван Гога, – Я похож на фиалку? – ... – Да... Я попробую работать в фиолетовом. Спасибо за подсказку, Тессеракт. – Ван Гог бледно улыбнулся и стремительно направился к двери. – Да ты скорее валенок... – пробормотал Тессеракт, когда дверь захлопнулась. А потом он долго беззвучно смеялся.