Немытый яблочный чердак, волшебное лето, такой глупый Ван Енджин и такая медовая Клякса

Hotline Bling — Gibran Alcocer Июньское тёплое утро. Такое яркое, солнечное, блестящее и щекочущее нос. Солнышко, встав, как всегда, раньше остальных, сразу же начинает будить жителей леса и домика, ведь облака не любили разговоров, а ветерок был слишком навязчивым. Солнцу просто нравилось слушать мальчиков, наблюдать за играми животных и улыбаться величавым дубам, отчего оно и хотело поскорее всех разбудить. Нежно целуя в золотые щёки ромашки, оно тихонько шептало им, прямо как мама в детстве: «Просыпайся, соня»; как только бутоны распускались, из них вылетали жаворонки-пчёлы, которым хотелось поскорее напиться вкусной росы и приступить к работе. Они ребятки трудолюбивые и не любящие просиживать на месте ни минуты. Оглаживая яркими лучами зелёную траву, солнце поднимало росточки и протирало им глазки после сна. Слегка кланяясь перед дубами, жёлтое пятнышко заглядывало в домики белок и будило пушистые хвосты и уши, бесспросно и вежливо одалживая пару стеклянных орехов. Ёжики сами заметили лучи, их не пришлось целовать и будить. Они знали, что если проснутся раньше, то точно смогут набрать побольше ежевики и ничего не оставить зайцам, поэтому вставали чуть ли не раньше самого солнца. Зайцы прибегали уже позже, когда лучи добирались до самой чащи и будили деревья, веточки и птиц, а те своими зеваньями и шебуршанием мешали блестящим хвостам спать, отчего всё же приходилось открывать глазки и бежать до озера, чтобы умыть лапы, уши и нос. И только тогда, когда солнышко пробуждало всю округу, оно бежало обратно к поляне и аккуратно, лишь одним лучиком касалось двери и окошка, находящегося справа от неё. Яркий свет просачивался меж остроовальных щелей, в дырки-бублики и в приоткрытое окошко, запуская вместе с собой блестящую пыль, пару пчёлок и жучков. Медленно идя по деревянным половицам, солнышко забиралось сначала на кресло-качалку и полку с книгами, окрашивая те в более яркие цвета, после переползало на стол с земляникой, а уже потом настигало печь, чайник-мышку и своего любимого хозяина. Оно целовало слегка пунцовые щёчки, нос-кнопку и коричневые подрагивающие ресницы. Губы не трогало: их пусть целует ветер. Пчёлки стаскивали кусочек одеяла с хрупких плеч, а солнце осаживало на них часть себя, стараясь согреть естественным теплом и одарить парой веснушек. Но сегодняшнее утро было немного иным, ведь сегодня нужно было будить ещё одну соню, чьи волосы, растрепавшись, лежали так неаккуратно на спинке кресла, рубашка перекрутилась, где боковая часть уже была на спине, а воротник, всегда открывающий вид на ключицы и ямочку меж них, теперь демонстрировал молочную кожу плеча. Ноги всё же не удалось подмять под себя, а может быть, ночью стало уже неудобно спать, и мальчик просто свесил одну ногу с края, а вторую поставил на пол, пачкая белоснежные носки блёстками и парой еловых веточек. Солнце не знало, куда можно целовать юношу, а куда нельзя, отчего просто осело на белой рубашке, распаляя своё тепло по его торсу. Хенджин, недовольно нахмурив брови, чешет нос и начинает медленно вертеть головой в стороны. Пчёлки, глупые, пролетали над ним и упустили пару крупиц нектара. Впервые его утро было наполнено таким прекрасным свежим воздухом и еловым запахом, впервые он не слышал будильник, шум машин за окном, топот родителей за дверью или вибрацию смартфона под подушкой. Его тело затекло, в брюках и рубашке было невыносимо жарко, волосы были уже немного сальными, а лицо — отёкшим из-за неудобной позы во сне, но… Он был так счастлив. Никогда утро не было таким счастливым ещё до того, как он откроет глаза. Всегда что-то беспокоило, болело, шумело и мешало, но сейчас… Сейчас вокруг была природа и её живность, приятный запах, ласковое жужжание пчёл и чириканье птиц. От этого было так свободно и легко. Медленно приоткрыв карие очи, юноша замечает быстрые мелькания и, протерев глаза и открыв их шире, видит всё ту же Сирень, что бегает по дому и шёпотом прогоняет пчёл на улицу. Сегодня на ней надеты бежевого цвета шорты и снова белая рубашка, но уже с коротким рукавом. А на ногах белые высокие, но снова испачканные краской носки и чёрные конверсы с такой же перепачканной подошвой. ― Не стоит шептать, вы бы всё равно не разбудили меня. ― бубнит брюнет, потягиваясь на кресле. ― И Вам доброе утро. ― Клякса, слегка дёрнувшись, поворачивается на мальчишку. ― Я шептал не потому… В общем, неважно. Проснулись? ― Здесь хорошо… ― Хенджин прикрывает глаза и слабо вдыхает медово-еловый аромат. ― Чистите зубы и уходите. ― бурчит Клякса, застёгивая пуговицы розовой жилетки, надетой поверх рубашки. ― У вас ещё и локти побиты… ― Они сами так решили. Не лезьте к моим локтям. ― А зубы… ― Утром я поручил белкам соорудить ещё одну зубную щётку. Идите к реке, кроты дадут Вам мисочку, там перемешана мята с лимоном и добавлена пара капель росы с молочного озера. ― А… ― После можете не возвращаться. Отправляйтесь сразу искать дом. Пчёлы и так ругались, потому что Вы забрали их место и спали на кресле. Кратко кивнув, Хенджин неловко поджимает губы и, встав, плетётся к входной двери, предварительно взяв зубную щётку, которую всунула ему Клякса. Он помнил, что река находится около черешневого дуба, а чтобы к тому добраться, нужно взобраться на горку, оттуда пройти ежевичное поле с тюльпанами, а уже потом можно увидеть дуб. Хенджин так и пошёл. Не побежал, не попрыгал, а даже поплёлся. Было грустно покидать домик и Кляксу, грустно уходить от своего спокойствия и тепла. По сути, он никого там не знает, да и его тоже радушно не приняли, но всё равно отчего-то было грустно покидать то место. Взобравшись на горку, он медленно повернулся на домик, уже знакомое ромашковое поле, дубы и лужайку и кратко улыбнулся. Это не его дом, не его чердак, он был тут всего два дня, но… Здесь сердце не болело. Здесь душа не терялась, волосы — не вырывало, тело — не ломило, а лёгкие — дышали, искалывая себя еловыми иглами. Юноша, осторожно проходя через ежевичное поле, выискивал прошлые следы, оставленные ими с Кляксой, и старался не задеть какой-то росток или ягоду, чтобы не портить чужой дом и картину. Он не хотел делать им больно, потому что… Больно станет уже ему. Пчёлки летели вслед за мальчишкой, ветерок заносил пару кленовых листьев под рубашку, а солнышко будто бежало за ним, освещая путь и согревая спину. Если он обидит их друзей, то больно сделает уже себе. Выйдя к реке, темноволосый начал сразу же искать кротов, рыская глазами по берегу реки. Чёрных зверушек, к сожалению, не нашёл, зато увидел деревянную мисочку, стоящую на зелёном пучке из травинок. Кратко усмехнувшись, парень присаживается на траву, уже невзирая на её чистоту и кляксы, и принимается чистить зубы, отползая к дубу и откидывая на его кору голову, слегка ударяясь затылком. Пены на самодельной зубной пасте не было, отчего и рубашку пачкать нечем, поэтому и у реки сидеть не нужно. Водя деревянной палочкой с не самой мягкой ворсой по зубам, Хенджин смотрит на лужайку, всё ещё залитую краской, видит ежей и зайцев, а также две коробки из-под печенья. Он не знал здесь никого, да и его никто не знал, точнее, даже знать не хотел. Он чердачный ребёнок со своими правилами и сказками, а они лесные и кляксовые. Ему сюда нельзя. Он сделает им плохо. Но… Они делают Хенджину хорошо. Ему не больно, не страшно и не горестно. Лес пахнет жизнью, а домик позволяет дышать. Кроме леса, никаких мест Хенджин не знал. Он бы с радостью пошёл к пням или к качелям, но… Единственный вход на тропинку был только через домик, а туда Хенджин возвращаться не хотел. Больно будет. Уйти потом не сможет, ребёнок. Заплачет же и слезами смоет краску с травы или собственную кожу окрасит в прозрачный. ― Тогда буду тут. ― тихонько говорит себе под нос, промывая щётку в реке и полоща рот. ― Тогда буду тут… ― говорит ещё тише, снова усаживаясь на траву и осматривая небольшую лужайку. Раз берег реки теперь дом Хенджина, тогда пусть он станет чердачным. Таким, где юноша хотя бы на секунду почувствует себя как дома. Тихонько вздохнув и встав на ноги, парень осматривает лужайку и принимается подбирать себе место для сна, а после отправляется на поиски лопухов, чтобы ложиться на те или хотя бы укрываться. Корячась и кряхтя, парень лазает в лопухах, находящихся поодаль от черешневого дуба, и собирает те в охапку, извиняясь перед ежами, которых испугал или забрал их одеяло. Придя обратно уже с большими листьями, насыпанными в рубашку, мальчик подходит к дубу и начинает стелить их, стараясь не занимать много места, но и чтобы маленькое жилище стало более комфортным. Он должен жить здесь, вроде место спальное есть, но… Для обычного человека этого было бы достаточно: какое-никакое спальное место, ягоды на полях, вода в реке ― что ещё нужно? Нужно. Чердачному ребёнку нужно. Такому, что привык жить в хаосе, со значками, наклейками, кассетами и красками. Ему нужно. Ему так дышится и любится. Погода была жаркой, а брюки и рубашка сковывали движения, создавая ещё большую духоту в теле, отчего мальчик просто шмякнулся попой на траву, прямо как тогда, в детстве, когда упал с забора, и начал разглядывать свои бёдра и колени. Нет, даже не так — он начал осматривать швы на брюках, ища хотя бы одну дырочку или ниточку. ― Извините… У вас не найдётся ножниц или… ― поняв, что силой тут дело не решить, парень начинает искать зверьков на полянке и, найдя тех самых кротов, жалобно смотрит на них. ― Мне бы брюки обрезать… Он не знает, как с ними разговаривать, не знает, насколько те дружелюбны и понимают ли его вообще, отчего просто поджимает губы и опускает взгляд, начиная рыскать им по траве и искать что-то острое. ― Ауч! ― почувствовав резкую боль в плече, Хенджин щурит глаза и злобно поворачивается назад, потирая плечо, в которое, судя по всему, что-то кинули, и ищет своего обидчика. Завидев белку, что пряталась меж ежевичных ростков, он вскидывает брови и медленно опускает взгляд, стараясь найти то, что она в него кинула. Камень. Она кинула в него камень, который мальчик позже заметил и, взяв в руки, начал прокручивать, ища острое ребро или хотя бы кончик. Если Чан мог отрезать новенькие брюки, а потом цеплять на те кучу значков, почему Хенджину нельзя? Можно. Можно, поэтому он потянул часть штанины в области колена вверх и, завидев там маленькую дырочку, просунул кончик камешка и резко дёрнул вбок. Если у других людей после пореза из раны течёт кровь, а из глаз — слёзы, то, вероятно, если бы представилась такая возможность, из брюк посыпались бы блёстки, а из кармашков начали бы выползать муравьи, собирая этот маленький салют в свои лапки. Печенье старалось резать осторожно, чтобы и ткань слишком сильно не повредить, и потом с порезанными ногами не ходить. Он не хочет быть похожим на Кляксу, а тем более повторять за ней. Вот Клякса пусть будет грязная и разрисованная шрамами и укусами, а он нет. Он будет красивым. Таким, как чердак: расписанным и обклеенным, но без царапинок и блестящей крови. Кряхтя и периодически высовывая язык, касаясь им припухлой нижней губы, Печенье раздирало свои брюки, позже откидывая лоскутки в сторону и соря нитями по всей траве. «Такая продуманная, но неуклюжая недотёпа», ― лишь усмехается черешневый дуб. Как только острые колени выпустили наружу, позволяя им увидеть что-то кроме тёмного полотна или старого чердака, яблочных малышек сразу же поцеловал ветер, а старый дуб опустил на те пару лепестков, словно знакомясь с костями, спрятанными за бледной тонкой кожей. Опёршись руками о траву и вытянув ноги, Хенджин задирает голову и прикрывает глаза, наслаждаясь летним тёплым солнышком, руганью кротов, пением птиц и шелестом черешни на дубе. Его сердцу было хорошо и спокойно, ему не хотелось плакать, гнить и умирать. Ему хотелось вырезать из себя этот погрызанный червями кусочек и выкинуть в реку, чтобы тот потом больше никогда не всплывал. Но, к сожалению, пока хозяин не разрешал, сердце не имело права вырезать из себя ненужные кусочки и отдать те на съедение рыбам. Хенджину всё ещё нужно чем-то дружить и с кем-то любить, сердцу нужно продолжать дышать, лёгким ― кратко постукивать, а душе ― радоваться и наслаждаться летним ветерком. Слегка выпятив нижнюю губу, Хенджин приоткрывает глаза и щурится от лучей проказного солнышка. Когда мальчишка оглядывает полянку и поворачивает голову к дереву, его взор падает на гирлянду из бабочек нежно-голубого цвета, что лежала рядом с толстыми корнями. Хенджин обещал не резать травой колени, но, лишь завидев бабочковую гирлянду, уже не смог ничего с собой поделать, отчего резко подорвался и пополз, словно мышь к сыру, к этому маленькому волшебству. Острые колени всё чаще знакомились с грунтом и травинками, а также собирали на себя кусочки неубранной краски. Как только мальчик подполз к корням дерева, то, расширив детские глаза, начал медленно скользить ими по каждой бабочке и связывающим их тонким веревочкам, усаженным блёстками и лепестками золотых ромашек. Пятая точка мягко приземлилась на толстый корень, а длинные, изящные, но почему-то такие дрожащие и прозрачные пальцы начали медленно оглаживать каждую малышку. ― Видимо, вам не хватило места на цветном королевстве. ― шепчет мальчик, с восторгом и улыбкой разглядывая каждое расписное крыло и завитые усики. ― Ничего страшного, малышки, я просто создам здесь своё чердачное королевство, и вы будете охранять его так же, как это делают ваши друзья. ― кратко усмехнувшись, темноволосый отползает на середину поляны и, плюхнувшись на ту попой, начинает ещё раз осматривать округу, но уже с большей серьёзностью и ответственностью. Бабочек не пустили домой, а Хенджина оттуда выгнали; колени не хотели плакать блёстками, а траву порезали тонкой кожей; чёрные лоскутки брюк хотели поспать в одиночестве, а еловые ёжики, видимо, нашли себе новое тёмное одеялко. Всем не так, всем не то и словно понарошку. Берег реки… Как можно украсить берег реки? Нужно что-то чердачное, нужно… Камешки! Нужны камешки и краски! А ещё кисти! Тряпка не нужна: ею станет белая рубашка мальчишки, ведь если на чердаке имелись специальные кляксовые футболки, то, значит, и тут должна такая быть! Закатав рукава по самый локоть, юноша, ползая на коленях по всему берегу и забредая в кустики, собирал различного вида камни, складывая те в небольшую кучку. После, поняв, что больше маленьких холстов он здесь не найдёт, сел на корточки и попрыгал к кротам, что молча сидели и наблюдали за странными действиями незнакомца. ― Привет. ― лучезарно улыбается Печенье, отчего все зверьки сразу же разбегаются в стороны и прячутся в своих норках, оставляя снаружи лишь носы. К счастью, убежали все, кроме одного. Маленький кротёнок стоял на небольшой кучке и, вертя головой, рассматривал домик из камней. ― Малыш… ― заметив маленькую зверушку, Хенджин прыгает ближе. ― У вас не найдётся красок и кистей? Пусть Хенджин знал, что животные его не поймут, но он всё равно пытался с ними говорить. Если лес волшебный, то почему зверушки не могут быть такими же? Но крот лишь молча продолжил осматривать каменную горку, даже не поворачиваясь к юноше. Кратко вздохнув, Печенье кивает, поджимая губы, отползает обратно к корням и берёт нежно-голубую гирлянду. Уголки губ тянутся выше, а колени целуют твёрдую кору, пока мальчик, кряхтя и сводя брови к переносице, старается цеплять кусочки верёвочек на торчащие веточки или сколотые кусочки коры. Теперь дуб обвивала не только золотая гирлянда из белоснежных сердец, но и непринятое нежно-голубое королевство спящих и расписных детей. Дуб был черешневым, но Хенджин медленно превращал его в чердачный, вешая новое украшение и напевая песни себе под нос, что звучали из вежливо одолженного старого магнитофона сестры Бан Чана. Как только юноша заканчивает своё маленькое сооружение, то, встав на ноги, начинает медленно пятиться назад, но вдруг чувствует, как во что-то упирается, отчего резко поворачивается и смотрит вниз. Кроты принесли пару баночек с красками и листочки. Кистей не было, зато кленовые листья ― да. Широко улыбнувшись, Печенье поворачивается к домикам зверушек, видит спрятанные головы и торчащие носы и кланяется малышам за их помощь и доброту. Усевшись в позу лотоса, Хенджин начинает разгребать один камешек за другим, раскладывая те в две стопочки: «гладкие» и «ещё не поцелованные речной водой». ― Малыш? ― разложив камешки в две стопочки, Хенджин замечает, что поодаль от него садится тот самый маленький кротёнок и начинает внимательно следить за движениями рук юноши, на что Печенье поджимает губы, стараясь сдержать улыбку и не спугнуть это чудо чернильное. ― Конечно, можно, оставайся столько, сколько тебе захочется. Кротёнок не спрашивал, но Хенджин всё равно решил ответить. Немного поелозив попой на травинках, мальчик берёт в одну руку гладкий камешек, а во вторую кленовый листик, позже макая тот в баночку с зелёной краской. Листиком красить неудобно, как кистями, например, но Хенджин всё равно не сдаётся, стараясь творчески подойти к этому чердачному заданию: первый камешек был покрашен не полностью, на нём был оставлен лишь зелёный отпечаток кленового листа, который после Хенджин положил на траву для засыхания; второй камешек мальчишка полностью опустил в баночку, пачкая пальцы, а после вытирая их о рубашку; третьего малыша он искупал уже в оранжевой густоватой жидкости ― как раз в той, которую кроты недавно разлили в реку. Пока юноша сидел за этим увлекательным красочным занятием, кротёнок подобрался ближе и, взяв в лапки камешек из другой кучки, просто кинул тот в жёлтую баночку. ― Ну спасибо тебе. ― усмехается парень, вытирая тыльной стороной руки капли краски с лица и шеи. ― Хорошо, значит, это будет не поцелованное рекой солнце. ― мальчик осторожно достаёт из баночки камешек и кладёт его к остальным ― высыхающим. ― Давай так, чудо чернильное, ― обращается к любопытному малышу. ― бери все непоцелованные камешки и аккуратно клади их в баночки, потом доставай и складывай вон в ту кучку. Только клади рядом, не друг на дружку. Хенджин правда надеется, что зверушка его поймёт, и, оставив на этом свои полномочия, принимается заниматься гладкими камушками. Поняв, что листиком ничего толкового нарисовать не получится, юноша откладывает тот в сторону и, посмотрев на свои пальцы, находит себе новые кисти. Он медленно проносил пальцы в разного цвета жидкости, каждый раз вытирая те о рубашку, и рисовал на камнях, складывая те в уже пополняющуюся кучку. Кротёнок, видимо, понял его просьбу, отчего также аккуратно клал нецелованные вещицы в краску и складывал те поодаль. Лапки, правда, не мыл, как его попросили, но ничего, не самое страшное дело. На некоторых гладких камнях было нарисовано яркое солнышко, на каких-то цветы, где-то бабочки, а ещё камни превратились в однопарные носки и мягкие подушки, ведь их, благодаря плаксивой недотёпе, стали украшать: малина, морковь, бирюзовый виноград, розовые рыбы и клубничные коты. Ещё он хотел нарисовать кассету, ту самую, благодаря которой поселился в этом мире, но… Его кассета уже была нарисована. Нарисована в маленьком домике и на кресле-качалке с книгой в руке. ― Иди сюда, грязнуля. Как только дети заканчивают разукрашивать камни, Хенджин, взглянув на крота, кратко усмехается и, осторожно взяв ребёнка на руки, сажает к себе на колени, а после начинает вытирать маленькие когтистые лапки краем рубашки. ― Вот что мама твоя скажет? Отругает же. «Его мама была той, кто перевернул банку в реку, так что вряд ли она удивится», ― задорно смеётся ветер, проскальзывая меж тёмных прядей. Rewrite The Stars — James Arthur, Anne-Marie Солнышко сегодня грело сильно, даже немного припекало, осаживая небольшой загар на тюльпанах, отчего камешки быстро просохли, и юноша стал раскладывать малышей около берега, но не донося до реки. Она же смоет всю красоту чердака и превратит их в такие же прозрачные, какой является сама. Закончив раскладывать камешки, Хенджин тихонько выдыхает и, повернувшись на полянку, начинает искать новые украшения. ― А что Вы… Ван Енджин! ― услышав знакомый голос, Хенджин быстро поворачивается в сторону поля и видит свою кассету. ― Не думал, что вы придёте. ― Что Вы здесь устроили? ― Клякса медленно ступает на поляну и начинает осматривать увешанный гирляндой дуб, полоску цветных камней, заляпанную траву, банки с краской и ежей, мирно спящих на тёмных кусочках ткани, а ещё… Ещё она видит чердак. Такой заляпанный, с каплями краски на лице, в полностью испачканной и теперь уже яркой рубашке, счёсанные зелёные колени и поцарапанную траву. Это был самый настоящий чердак, счастливо улыбающийся своей маленькой проказе и созданным украшениям, а ещё так по-детски и с надеждой смотрящий на Клубничную Сирень. ― Я… Я сделал чердак. ― лишь отвечает Печенье и улыбается шире. ― Эх… Ван Енджин… ― усмехается мальчишка и присаживается на корень дуба. ― Ваше сознание всё-таки не запечатано двумя буквами «Х», а ваша фантазия вырывается наружу, желая создать что-то живое вокруг себя. Он смотрит на Печенье и продолжает: ― Потому что сами Вы жить не можете. Такой потерянный среди пустого мира ребёнок и такой найденный среди дремучего леса чердак. ― Я… Вы сказали найти себе дом. ― присаживаясь на траву, Хенджин смотрит на Кассету. ― И Вы его создали. ― Нет, это он создал меня. ― Что с Вашей рубашкой? Сами же ругали меня за неопрятность. ― Она так захотела. Ей нужно одеяло и друзья. ― А Ваши брюки? ― Коленям было жарко. ― Есть в Вас хоть что-то, чем можете управлять только Вы? Чтобы хотели именно Вы. ― К счастью или сожалению ― нет. Если хочет сердце, то хочу и я, а… ― А сердца у Вас нет. ― улыбается Клякса. ― А сердца у меня нет. ― так же улыбается Хенджин. ― Вы обедали? ― Я рисовал. ― Краски нельзя кушать. ― Вы же их едите, и ничего. ― Мне можно, а Вам лучше питаться чем-то чердачным. До лесного Вам пока рано. ― хмыкает блондин и устремляет взгляд на реку. ― Пообедайте чем-нибудь несъедобным, чтобы были силы существовать, Ван Енджин. ― Я… ― Вы можете есть что-то несъедобное. Если могли пропитать свои губы сигаретным дымом, то и в желудок можете пропустить пару золотых листьев или лепестков, а позже, если останется место, закусить ягодами. ― Разве не наоборот? ― Наоборот не получится, моё Ромашковое Печенье, наоборот выйдет лишь так, если Вы отдадите свои карие искрящиеся очи золотым ромашкам, осы сварят из них мёд, а с Вами даже не поделятся. Тогда Вы останетесь незрячим, да ещё и голодным. ― Осы жадные. ― Нет, просто Вам не нужно делать что-то наоборот. Здесь нельзя поступать по-чердачьи, здесь такие правила не работают. ― Что же мне тогда делать? ― Вам пора сливаться с закатными рассветами, золотом ромашек и осиным мёдом. Пора теряться, Ван Енджин, здесь Вы не найдётесь. ― Вы… ― Хотя бы у одного из нас есть сердце, и, если оно говорит именно так, будем слушать его. ― Плюшевая игрушка не может говорить. ― Кто сказал? Хенджин опускает взгляд и поджимает губы, понимая, что он действительно не прав, а вот Клякса говорит самые нужные и правильные вещи, которые ему удавалось слышать за всю свою жизнь. ― Ваше сознание и фантазия рвутся, выбираясь из клетки букв «Х», Ваш мозг хочет создавать пейзажные портреты, рисуя из природы что-то живое и человеческое, а Ваше тело поддаётся, создавая из себя портретный пейзаж. ― Я создаю человека из природы? ― Именно. Я же создал себя ― Вам тоже можно. О чём это я… Ах, точно, все вокруг идут навстречу сказке и чудесам, но Ваше сердце… Оно гнилое, потопленное и сломанное, отчего именно оно не даёт вам воли на все желания и не даёт разрушить границы миров и сознаний. Клякса улыбается, осматривая чистую реку и яркую зелень, а Хенджин медленно кладёт ладонь на грудь и сжимает рубашку, понимая, что Сирень права. Он хочет — оно не разрешает, ведь если разрешит и Хенджин пустится в сказку… В сказке ведь не место чему-то сломанному и некрасивому, а его сердце именно такое, поэтому оно понимает, что его просто выкинут. Оно боится одиночества. Ведь сердце не помогает Хенджину жить, оно его только убивает. Оно ему не нужно, лишь мешается и приносит дискомфорт. Сердце слишком эгоистично, а душа мягка и податлива, слушая разорванную мягкую игрушку и не вырываясь наружу. ― Что ж… Раз создали себе дом, ничего не испортили и не причинили кому-то боль, то я могу быть спокоен. Поэтому ухожу. ― А куда вы? ― Хенджин, повернувшись, видит, что Кассета вновь убредает в поле. ― Я, мой Милый Друг, отправляюсь за ягодами. Домик нужно чем-то кормить. ― А кто накормит вас? ― Домик кормит меня своим теплом и воспоминаниями. А большего мне и не нужно. Клякса снова начала теряться меж ежевичных тюльпанов, осаживая на собственных, таких прозрачных радужных волосах несколько пчёл, пачкая побитые колени жёлтой пыльцой, а некогда чистые кроссовки ― опадающей ежевикой и листьями тех. Хенджин, повернувшись на свой новый дом, мягко улыбнулся и подумал о том, что Кассету можно отпустить. Не нужно ей мешать и докучать той, но… Кассета позволяет ему дышать. Даёт эмоции, улыбку и вкусные-вкусные ягоды. А ещё Кассета живёт в таком книжном медовом доме. Хенджин тоже хочет жить там: там ему не болеется и не плачется, там лишь дружится и улыбается. Мальчишка знает, что Кассета не будет брать его с собой, поэтому, быстренько прикусив собственную губу и ещё раз взглянув на цветные камешки, он просто срывается с места и прыгает, словно заяц, по чужим следам, стараясь не задеть ежевичные колосья. Клякса, задрав голову кверху, медленно, но уверенно шла в лес, наслаждаясь солнечными лучиками и пением птиц, а также иногда чувствуя, как её ног касаются хвосты блестящих зайцев, отчего хотелось улыбаться. Хотелось жить, смеяться и наслаждаться теплом и сказкой с такими ненастоящими дубами и игрушечным домиком. Это его дом, его душа и сердце, которое любит дружить, любит любить и улыбаться. А вот Печенье, такое детское и яркое Печенье с лепестками ромашек в волосах, бежало так быстро-быстро, расставив руки в стороны, широко улыбаясь и смотря на голубое небо с лиловыми облаками и таким жёлтым-жёлтым солнцем. Оно снова проказничало и пускало свои лучи в карие или фиолетовые очи, а Печенье же принимало их. Сегодня оно не уводило взгляда, не прикрывалось руками или не отворачивалось, сегодня Печенье принимало сказочные лиловые лучи в своё сердце, позволяя тому согреться и залечить гнилые трещины или залатать откусанные пчёлами кусочки. Они пытались залепить трещинки сердца осиным мёдом, но тот лишь растекался по венам и создавал из Хенджина настоящую сладость, что стоит на полках магазинов или кафе и радует покупателей своей красотой. Сегодня мальчишке хотелось купаться в лучах солнца, бегать по ежевичным полям, чувствуя, как росточки или цветочки мягко целуют его оголённые, такие призрачные бока, а стопы приминают грунт, пачкаясь в краске и рассыпанной на той блёстках. Возможно, Клякса знала, что этот чердачный ребёнок бежит сзади, возможно, даже украдкой улыбалась, слыша детский смех и негромкий топот, но всё равно не поворачивалась. Даже не из-за того, что ей не хотелось, нет. Она просто не хотела нарушать идиллию плаксивой недотёпы и портить её своими лиловыми взглядами. Пусть ребёнок играет и бегает, пусть он живёт. Как только юноши вновь зашли в лес, Кассета, остановившись лишь на секунду, подождала, пока звук топота чужих ножек увеличится, а после двинулась дальше, прямо к реке. Прямо к качелям, стрекозам и молочному озеру. ― Кассета! Детский смех и чердачный голос озаряют всю поляну и плетёные качели, на что кляксовый мальчишка лишь тихонько улыбается и после присаживается к кустику с голубикой, начиная набирать ягоды в кармашки жилета. ― Кассета! Ты чувствуешь его? ― кричит ещё громче и бежит с горки, спускаясь к качелям. ― Это лето! Ты чувствуешь лето? Оно так пахнет, Кассета, оно так смеётся и живёт! Мне так хорошо, Кассета, Господи, как же мне хорошо! Печенье подбегает к берегу озера, плюхнувшись на землю попой, быстро стягивает кроссовки и, вскочив на ноги, медленно заходит в воду, сразу же подминая пальцами песочек и пугая мальков. Он живёт. Он улыбается так широко и ярко, что аж щёки начинает сводить, а губы трескаются. В трещинки залетали маленькие стрекозы и оставляли там блёстки со своих крыльев и нежный розовый нектар. ― Что Вы делаете? ― он слышит крик Кляксы позади, но так не хочет поворачиваться. Лишь улыбается сильнее да руки шире расставляет, позволяя молочному озеру окутывать грунтовые стопы, искусанные щиколотки и грязные от краски и побитые колени. Лишь позволяет солнечным лучам целовать его уже пунцовые щёки и блестящие губы сильнее, просачиваться в карие радужки и оставлять там жёлтые крапинки, чтобы солнце жило не только на небе, но и в самом Хенджине. Чтобы ночью он освещал путь ёжикам, не успевшим добежать до норок, или помогал Кассете искать нужную книгу и после, прикрывая очи и забирая солнце, слушал его такой мелодичный, пусть и слегка недовольный голос. Пусть река окутает тело, пусть солнце поселится в глазах, а стрекозы сядут на влажные пальцы и запястья. Пусть. Ведь это и было лето. Это были пение и игры птиц, было цветное королевство, яркие листья на деревьях, еловый запах, окутывающий лёгкие, и это была Кассета с медовым домиком, которые не любили Печенье, не дружили с его хаотичностью и неуклюжестью, но всё равно уже любили его. ― Я живу, Клякса! Я дышу и чувствую! ― кричит ребёнок и просто ныряет в воду. Сирень на секунду охает и, расширив глаза, начинает бегать ими по озеру, ища это чудо непутёвое. А потом он резко выныривает, и… Это было лето. Он показал всем лето своими влажными, прилизанными и блестящими волосами, своим ярким и громким смехом, ярым плесканием в воде и счастливыми взглядами на облака, солнце, стрекоз и Кассету. Он смотрел так, словно видел своё спасение и жизнь, смотрел так, словно и не жил никогда вовсе. Сирень показала ему лето, а он показал Сирени детство и любовь. Пусть они не влюблялись и даже не знакомились толком, он уже чувствовал, что это его самая лучшая и прекрасная любовь. Пусть он скоро умрёт, пусть мёд не удержит сердце и то просто лопнет, словно мыльный пузырь, но если сейчас он дарит дружбу и наполняет клубничную душу своей ромашковой, то тогда да, он будет любить его и дарить ему бесконечное лето, пока Печенье будет счастливо улыбаться, даря чувство лёгкости и любви. Он хотел его остановить, хотел заставить вылезти и даже хотел начать ругать, но… Он не смог. Ему было слишком любовно. Мягко присев на кучку листиков, Сирень тепло улыбнулась и начала наблюдать за тем, как это чудо несчастное плещется в молочном озере, уплывая от озорных стрекоз или плескаясь водой на птиц. А проказные и весёлые пташки, в свою очередь, кидались голубикой, иногда даже попадая парню прямо по лбу или носу, отчего Клякса улыбалась шире, а Хенджин смеялся громче, снова ныряя и оставляя голубые ягоды в озере. Теперь это было не молочное, а голубичное озеро, теперь пришёл чердачный ребёнок и начал строить здесь свой дом. А никто и не против. Конечно, они ему этого не скажут, но внутри себя будут чувствовать, что им хорошо. ― Ван Енджин! Я ухожу! ― кричит Сирень, поднимаясь со своего места и проверяя карманы, наполненные голубикой. ― А как же я? ― Вы сможете сами найти выход из леса? ― А я хочу? ― снова улыбается. ― А вы не хотите. ― говорит тише, чтобы Печенье не услышало. ― Ладно! Я сейчас! ― юноша начинает плыть к берегу. ― Я пока схожу за мятой, обсушитесь тут. Сирень снова уходит, а Печенье, выбравшись на берег, так же широко улыбается, снова поворачивается к солнцу и, расставив руки, начинает просто трясти головой в стороны. А солнышко грело эту голубичную каплю, рубашка которой была уже не белой, но и не цветной, просто с мутными яркими пятнами, а нити с обрезанных брюк прилипали к острым коленям, на которых уже сидели стрекозы и собирали лапками маленькие капельки. А ещё оно грело пунцовые щёки, блестящие губы, широкую улыбку и тёмные взъерошенные влажные волосы, пряди которых торчали в разные стороны, отпуская от себя озёрные капли и оставляя те на рядом стоящих деревьях и кустах. Как только Хенджин почувствовал, что ладони и лицо подсохли, то быстренько перебежал с берега на поляну и с разбега прыгнул на качели, сразу же хватаясь ладонями за нити, сплетённые из роз, и царапая бархатную кожу о плюшевые шипы. ― Сирень! Клякса! Кассета! Ты просто настоящее лето! Ты чудо этого мира! Кричит мальчишка, начиная раскачиваться и болтать ногами, сбивая с молочных стоп последние капли и травинки. Он качается так быстро, живо и по-летнему. Ему дышится так живо и живётся так свободно. ― Прошу, я хочу привести сюда морковного хозяина и малиновую бестию! Позволь! Молю! Он вроде и просит, вроде и должен грустить, что друзей нет рядом, но уголки губ всё равно тянутся вверх, а глаза-щёлочки смотрят на макушки деревьев, пока шею и кадык обдувает тёплый ветерок. ― Печенье! ― кричит Сирень с горки. ― Я ухожу! ― улыбается она кратко, чтобы тот не заметил его любви. ― А я? А я с вами! Меня-меня подождите! Клякса хоть и не стала ждать, но пошла немного медленнее, чем обычно, и пусть и не улыбалась губами, зато лиловые очи сверкали ярче солнца. А Печенье же спешило: длинные ноги помогали в беге, но вот оголённые стопы, часто наступающие на камешки и веточки, замедляли спешку, прерываясь частым шипеньем, пока кроссовки оно держало в руках. ― Так. Как только ребята вновь пришли на уже словно родную и любимую поляну, которая, в свою очередь, была рада видеть уже не только Кляксу, но и Печенье, а в особенности были рады пчёлки, Клякса резко развернулась и… Она не смогла держать улыбки. За ним бежало лето. Такое растрёпанное, в мокрой одежде, на которой висели веточки, листочки и пара букашек, колени которого были испачканы в краске, босые ступни смело и задорно прыгали на траве, а руки уже держали не только заляпанные краской конверсы, но ещё и пару ягодок голубики и малины. Это было лето. Такое детское, яркое и солнечное. Это была дружба, зарождающаяся в прозрачном и гнилом сердце, были лиловые и солнечно-карие глаза, лёгкие дёрганья уголками губ и широкая улыбка. Худенькое лицо, усыпанное лепестками сирени, и пунцовые болящие щёки, цепляющие к себе взгляд каждого дуба и заставляющие тех тихонько усмехнуться. Вот такое лето и такая дружба, о которой говорить ещё очень страшно. Страшнее, чем о глупой любви. ― Что? ― подбежав к блондину, Хенджин широко улыбается и начинает тяжело дышать. ― Вы… ― усмехается блондин, хотя всё ещё старается «держать лицо» и не подавать вида дружбы. ― Вы грязный, Ван Енджин. ― Зато я постирал лес и реку! Теперь чистые они! ― задорно смеётся юноша и поворачивается на лес, и Клякса успевает пропустить лёгкий смешок, чтобы тот не увидел и не услышал. ― Но… Вы как леший, Ван Енджин. Как дубовая веточка. ― Хенджин вскидывает брови, а Клякса снова забавно хмыкает. Она не улыбается, но глаза горят радостью и счастьем пуще прежнего. ― На дубовых веточках тоже много коры, листиков и цветочков. Те тоже заляпаны краской, и… Ваши волосы как макушки деревьев: такие же лохматые и торчащие в разные стороны. Вероятно, Хенджин должен был начать сбрасывать с себя лесные украшения, усаженное на нос и глаза солнце и начать приглаживать свои волосы, но… ― Правда? Это же здорово! Ничего более он не говорит, лишь бежит на середину их полянки и просто падает на мягкую траву, распадаясь там в форме звёздочки, так ещё и собственной рукой трепля волосы лишь сильнее. Клякса должна уйти и оставить, но… Она лишь молча присаживается на траву и наблюдает за тем, как пчёлки начинают кружить над звездой, осыпая её лепестками ромашек, а зайцы выхватывают из его рук кроссовки и убегают в сторону реки. Они знают, где лежат краски, а ещё они очень любят рисовать. ― Вам хорошо? ― Мне летне и живо! ― отвечает мальчишка и, громко выдохнув и снова улыбнувшись, просто кладёт одну руку под голову, а вторую — на собственный торс и поднимает карие солнечные очи к небу, разглядывая розово-оранжевые рассветные облака. ― Мне пора обедать, а Вам — домой, Ван Енджин. ― А можно… Можно пообедать с вами? ― поднявшись на локтях, Хенджин, щурясь от солнышка, ласково смотрит на Кляксу. ― Домик пока что боится Вас. ― «А может, боюсь и я. Боюсь дружбы, моё Ромашковое Печенье». ― А я не прошусь в домик. Давайте пообедаем здесь. Как на пикнике! ― Пик… Пикнике?.. ― Вы что, не знаете, что такое пикник? ― Впервые слышу. ― Да как же? ― Хенджин резко подрывается с места и усаживается на колени, с восторгом смотря на блондина. ― На пикниках люди кушают на природе! ― Так делают животные, Ван Енджин. ― Так делают чердачные, Сирень! Давайте я покажу? Нет-нет, я точно покажу! Вы просто сидите здесь! ― Хенджин встаёт на ноги и бежит к домику. ― Только ничего не свалите! ― кричит недовольно, но потом всё равно улыбается. Блондин продолжает сидеть на траве и наблюдать за своим царством, слыша периодическое шуршание или грохот в домике, но вставать и бежать не рискует. Либо боится смотреть на тот разгром, что устроила недотёпа, либо глубоко в душе надеется, что тот оставит от себя что-то чердачное и озёрное. ― Кассета! ― Это… ― Пикник! Обернувшись, Клякса видит, как мальчик, кряхтя и шатаясь, в одной руке тащит персиковую сказку, а в другой — чашечку с ягодами, солнечно улыбаясь и щурясь от солнышка. ― Вы пока разверните плед, а я сейчас! Не дослушав, Хенджин убегает обратно в домик и начинает набирать новую порцию медовых вкусностей. Схватив в одну руку чашечку с лимонным пирогом и коробку с хлопьями, а во вторую аккуратно взяв две чашки мятного чая, брюнет выходит наружу и видит, как Кассета, корячась, расстилает плед посередине поляны и мягко плюхается на тот попой. ― Та-ак, ― протягивает Хван, осторожно садясь на персиковую сказку и начиная ставить чашечки. ― это вам, вы же любите. ― протягивает коробку с хлопьями. ― Спасибо… А что делать дальше? ― блондин опускает непонимающий взгляд на посуду и еду и сводит брови к переносице. ― Как что? Наслаждаться природой и кушать! ― смеётся Хенджин. ― Ну-ну, не спешите. Куда Вы с такими волосами? Сейчас же всё в еду будете пускать. ― Тогда завяжите их! ― улыбается Печенье и разворачивается к мальчику спиной, протягивая влажную резинку, которую достал из кармана самодельных шорт. ― Ждите тут. ― лишь бросает Клякса и убегает. И Хенджин ждёт, молча сидит, улыбается и смотрит на ромашковое золотое поле и игру ежей меж ростков. Через пару минут Кассета возвращается на место, упав на колени, становится позади Печенья и аккуратно берёт его голову, немного отклоняя ту назад. Он бегал за гребешком. Такого малинового цвета, но, к сожалению, без рисунков. Начиная осторожно расчёсывать запутавшиеся концы, Клякса молча смотрит на чужую макушку и чувствует эту солнечную и детскую улыбку. Мальчик, стоя на коленях позади сидящего в позе лотоса, осторожно распутывал озёрные пряди, периодически помогая себе пальцами, ведь эта недотёпа мало того, что головой просто трясла, так ещё и потом специально всё рукой растрепала ещё сильнее. ― Как Вы обычно завязываете их? ― Как хотите вы. Завязываю так, как умеете вы. ― Вы знали, что Вы странный? ― А как же! Я же с чердака пришёл, какого вы ещё ожидали? Кратко усмехнувшись, Клякса берёт боковые верхние пряди и начинает плести маленькие косички с двух сторон, позже завязывая те на затылке, оставляя нижние прядки распущенными и прикрывающими стройную шею. ― Спасибо! ― разворачивается Хенджин и, отсаживаясь подальше, продолжает. ― А ещё смотрите, как надо! ― смеётся он и, просовывая указательные пальцы меж прядок около лба, выпускает те наружу, и тёмные солнечные колоски опадают на лицо, прикрывая карие очи и пунцовые щёки. ― Так… Нам просто кушать?.. ― Клякса… Нам наслаждаться природой и солнцем, а кушать ― дело не самое важное, это так, если успеется. Теперь поляну украшали не только золотое ромашковое поле и игры зайцев и белок, теперь здесь была персиковая сказка, на которой мирно сопели две белоснежных чашечки с ароматным мятным чаем и плавающими в нём лепестками сирени, на которой сидела расписная тарелочка с лимонным пирогом, мисочка с голубикой и малиной, наблюдающая за лиловыми облаками, а также на персиковой сказке жили два мальчика. Один был таким прозрачным и черешневым, а второй — плаксивым и чердачным. Были. Всегда такими были. А теперь они стали такими летними, пунцовыми и солнечными. Теперь не дети жили в домике, на поляне или у реки, а они жили в этих детях. В прозрачных кляксовых прядях, в гнилых сердцах, побитых коленях и каре-лиловых очах. Клякса не понимала, почему Хенджин так сильно радовался этому странному пикнику. Но не понимала ровно до того момента, пока не подняла сиреневые очи на мальчика, что сидел в позе лотоса, повёрнутый к солнцу, опёршись руками о позади находящуюся сказку, и наслаждался солнечными лучами, лёгким ветерком и нечастыми криками птиц. Он молчал и смотрел на плаксивую недотёпу, но, как только почувствовал на своей шее тот ветерок, который целовал юношеское лицо, понял, про что пикник. Пикник не про еду и разговоры. Пикник про лето, про ласкающий шею ветерок, палящее солнце и озёрного мальчика. Ты забываешь о еде и начинаешь растворяться в лете, удовольствие приносит не вкусный лакомый кусочек, а плед, который ласкают твои пальцы и ступни, и… Да, пикник совсем не о еде. Да, пикник совсем о лете. ― Сирень… А если я не хочу уходить к себе… На берег. ― Вы знаете, что Вам нужно. ― Вы так сказали? ― Вы просто это знаете. ― Знаю, но… Мне отчего-то не хочется. Тут дышится легче. ― Но Вы ведь его украсили. ― Пусть кротам остаётся. ― тихо хмыкает Хенджин. ― Я… Я могу украсить домик. ― А он согласится? ― А нужно ли спрашивать? ― А как же вежливость? ― Она потеряна так же, как и мы с вами. Только у нас нет варианта найтись, а у него есть. ― И какой же? ― Его найдут новые украшения и помогут дышать ярче и смотреть глубже. ― Если домик согласится, то сказки… ― Сказки будут храниться в новой сказке, Клякса. Им будет комфортнее в новом одеянии. Их трогать не буду, обещаю. Если только они сами не попросят. ― Осторожнее, Ван Енждин. Если Вы слишком сильно понравитесь сказкам, они затянут Вас на свои страницы и создадут новую книгу под названием… ― «Немытый яблочный чердак, волшебное лето, такой глупый Ван Енджин и такая медовая Клякса». ― усмехается темноволосый и, задрав голову, задумчиво смотрит в небо. ― Не давайте сказкам идеи для названий, иначе, если им понравится, они точно заберут Вас. ― Вас уже забрали? ― Я молчалив. ― Вы просто проводите с ними своё время, но, если уйдёте и вы, их некому будет читать, моя Сирень. Их просто сгрызут зайцы или порвут белки. Такая смерть им не нравится. Хоть и Клякса не дала явного согласия на то, чтобы Печенье осталось, но Хенджин уже знал, что его не прогонят и даже разрешат внести кусочек своего разбитого сердца и чердачной души в эту медовую историю, чьи стены пропитаны чернильными буквами, прозрачными страницами и черешневыми пчёлами. Ему не отказывали, не разрешали, а два детских сердца уже знали: всё, о чём бы ни попросил Хенджин, ― делать можно. Потому что он дарит лето. Потому что он дарит жизнь, хотя не может спасти даже себя. Это стоит очень многого: мальчишка, который не мог удержать на месте собственное сердце и жизнь, спасал других и пытался дарить им что-то дружное и сказочное. Не каждый… Нет, так не сможет никто. Не сможет не биться в истерике, не впадать в депрессию, апатию, тревогу или стресс, — а просто лепить из неодушевлённых вещей что-то живое и радоваться так, словно он спас себя, а не их. Вероятно, даже от собственного спасения он не чувствовал бы такой радости, как от спасения других. Просто чердачный ребёнок, для которого украшения и Кассета важнее собственной жизни. Умереть он может всегда, успеется ещё, а вот насладить миры и всех их обитателей счастьем и любовью, оставить частички себя в каждом уголке или чужих сердцах ― такое представляется не каждый день. Он знал, что болезнь просто заберёт его тело и душу целиком, а этот ребёнок, опережая саму смерть, раздавал кусочки себя всем, кому мог, чтобы и смерть по итогу осталась с пустыми руками, и во всех жило лето, печенье, чердаки, домики, краски, наклейки и плаксивая недотёпа, или же по-другому ― чтобы во всех жил глупый-глупый Ван Енджин. ― Прошу, будьте с ним мягче. ― осторожно пропуская мальчишку внутрь, Кассета поджимает губы и опускает взгляд, словно боясь посмотреть на испуганные стены и трещинки в тех. ― Я его не обижу, Клякса. Он будет жить и дышать. Это просто украшения, они не причинят боли. Клякса не ответила, а Хенджин, медленно пройдя в середину комнаты, задрал голову и начал кружить вокруг своей оси, осматривая каждый уголок и стену домика. ― Тут слишком пусто. ― указывает он на стену, находящуюся слева от входной двери, где стоит только маленький столик да креслице в углу. ― Это не пустота. Тут просто всё прозрачное. ― А нужно ли ему таким быть? ― А нужно ли? ― У вас есть верёвка? ― Есть только сплетённая из лиан конструкция. ― Подойдёт. Несите. Клякса осторожно вышла за дверь и побрела за домик ― прямиком в лес, а Хенджин, выскочив на полянку, принялся собирать упавшие ягоды и листья различных растений. Как только Кассета притащила собственноручно сплетённую лиану, Хенджин мягко плюхнулся на пол, уселся в позу лотоса и, взяв в руки чужое сооружение, начал лепить собственное. ― Можно мёду? ― Мёд? ― Клея у вас нет, как я понимаю. ― Значит, мёд. Как только Кассета принесла небольшой горшочек, вежливо одолженный у ос, Хенджин принялся брать ягодки голубики, черешни, земляники или малины, окунать попку растения в горшочек и после осторожно клеить на различные части будущей гирлянды. Пусть она не будет светиться, ведь розетки у Кляксы нет, но зато вместо глаз она будет одаривать ноздри и лёгкие своим душистым запахом лета. Как только все ягодки были осторожно рассажены по своим местам, Хенджин взял листики дуба, клёна и пару веточек ели и начал так же усаживать малышей на свободные места. Пока Печенье возилось с этой душистой гирляндой, иногда высовывая кончик языка или прикусывая губу, Клякса молча сидела на своей кровати и смотрела на спину мальчишки, не зная, что творится за широкими плечами. Он вроде был таким большим, даже мускулы были, но… Это всё ещё ребёнок, которому Клякса боялась доверять. Хотела, а боялась. А может, и наоборот ― не хотела, но и не боялась. Он сам не мог определиться с тем, как поступать с этой плаксивой недотёпой. Мальчик не делал ничего плохого, но он пугал. Просто пугал своим существованием и иным взглядом на жизнь. Клякса привыкла всю жизнь жить в одиночестве, общаться со зверушками, цветами и ветром. Здороваться с луной, прощаться с солнцем, красить прозрачное, убирать цвета с чего-то яркого, и… Клякса привыкла к одиночеству. Никто не помогал, не мешал, не поддерживал или не перечил. Она сама по себе. А тут приходит что-то чердачное, такое глупое, неуклюжее, пытающееся помочь и придумать новое. Которое смеётся, купается в реке и кричит, словно ненормальный. Но только вот Кляксе не плохо, не громко и не страшно, но ей и не хорошо. Она сама не понимает, можно ли доверять то, что хранится под черешневыми рёбрами, этой Недотёпе. Не понимает, сможет ли Недотёпа принять его дружбу или просто растопчет мягкую игрушку. И Бог с игрушкой — не растопчет ли Недотёпа его лес, домик, берег и всю живность. Доверять ― страшно, проверять ― ещё страшнее. ― Я закончил! ― Кассета дёргается, округляя кукольные лиловые глаза, а Печенье, ловко развернувшись на попе, демонстрирует мальчишке своё сооружение. Душистая гирлянда растягивалась в воздухе, держась за тонкие оцарапанные липкие пальцы мальчишки, а позади неё виднелась улыбка на сигаретных пухлых губах. На сплетённые лианы усадили ягоды и листики с деревьев, и, честно говоря, пусть это было секретом для самой Кассеты, но домику и даже книгам очень понравилось это украшение. Оно было… Оно было таким правильным в их пространстве. Оно помогало дышать и теряться без возможности найтись. ― Это… ― Сирень гордо приподнимает подбородок. ― Книги сказали, что это красиво. ― и пусть книги молчали, а Клякса просто прикрывалась ими, чтобы не показывать собственного восторга, но все молчали, лишь тихо усмехаясь. ― Как это можно прикрепить на стену? ― Это… ― сдвинув бровки, Сирень опускает взгляд, начиная обдумывать вопрос. ― У вас есть скотч? ― Скотч? ― Липкая штука с рисунками. ― Липкая штука есть, рисунков нет. ― Значит ― нарисуем! И будет нам скотч! ― Не знаю, что это, но пусть будет скотч. ― поджав губы, блондин выскакивает из домика и снова куда-то убегает, возвратившись лишь минут через десять или пятнадцать. ― Держите. Клякса протягивает Печенью липкие вещицы, где на маленьких кусочках тонкой бумаги, вероятно, содранной с коробки, были нанесены древесный клей и капля мёда. ― А краски? ― Пальцем нарисуете? ― А как иначе? ― Ждите. Кассета выбирается на улицу и, свистнув зайцам, чтобы те притащили с берега краски, которыми ещё утром Хенджин развлекался вместе с кротёнком, присаживается на порог, став дожидаться пушисто-блестящих созданий. ― Вот. Как только перед Хенджином появляются уже знакомые баночки, юноша усмехается, берёт осторожно сложенные на полу кусочки с бумагой и на какие-то принимается наносить просто маленькие точки своим пальцем, делая те большего или меньшего размера, а на каких-то, найдя веточку, — рисовать различные узоры. ― Возьмите два кусочка скотча и одну сторону гирлянды и встаньте со стороны кресла. Кассета, ничего не ответив, осторожно взяла бумажки в одну руку, а во вторую ― гирлянду и встала на указанное место. Она следила за тем, как юноша осторожно прикладывает душистый кусочек к стене, а после клеит её края тем самым неизвестным скотчем. Сдвинув брови домиком, Клякса прикусывает губу и начинает делать то же самое со своей стороной, стараясь приклеить всё как можно аккуратнее и красивее. ― Не стоит так стараться. Украшения на то и украшения, чтобы создавать хаос из своей странно слепленной конструкции. Если вы сделаете всё слишком красивым и аккуратным, то это уже будут не украшения, а обычные вылизанные картинки, которые не украсят дом или стену, а, наоборот, испортят её. ― Чем же? Они висят так же красиво. ― Именно красотой испортят, Клякса. Тут важно не то, как вы их клеите, а то, с какими чувствами вы искали, создавали и клеили украшение. И если всё висит слишком красиво, а сделано или найдено так же ― аккуратно, — это значит, что в вашей голове сплошная красота и порядок. ― Не понимаю Вас. ― Это будет ложью, Кассета. В нашей голове никогда не бывает порядка и красоты. В ней постоянно крутятся сотни, кабы не тысячи мыслей. Они переплетаются своими золотыми нитями друг с другом, они сливаются воспоминаниями, чувствами и переживаниями, впоследствии вынося какую-то золотую кашу в наш мозг. Поэтому если украшение висит красиво, то либо человек солгал о своих чувствах, когда вешал её, либо… ― Либо у человека и вовсе нет чувств и голова пуста настолько, что пришлось лгать даже самому себе, чтобы повесить украшение. ― У пустых людей только украшения и являются радостью в жизни. Если они будут видеть перед собой красивую и чем-то наполненную картинку, то будут считать, что и у них всё так же. ― Но это не так. ― Но это не так. Тем самым они будут вводить себя в заблуждение, но… ― Такая ложь не доводит до хорошего. В итоге человек просто рассыплется, словно песочное печенье. ― И его крошки унесёт ветер и скормит рыбам. Лгите кому угодно, Клякса. Лгите. Но главное ― не лгите самому себе. ― Тогда я… ― Кассета поднимает голову и смотрит на идеально приклеенный кусочек. ― Ваша голова не пуста — это скажет любой. Поэтому сойдёмся на том, что вы просто солгали о своих чувствах, но обещайте ― делать так больше не станете. ― Обещаю. И Кассета обещала даже не Печенью, а самой себе. Это обещание показалось слишком тёплым и искренним, отчего захотелось подарить его не другому человеку, а самому себе, чтобы оставить этот тёплый солнечный кусочек глубоко в своей душе. ― Ну теперь смотрите, Кассета! ― Хенджин, отойдя от стены, взмахивает рукой и указывает на красивую душистую гирлянду. ― Теперь тут есть украшение! Мы и боли домику не причинили, и сделали его немножко краше — надеюсь, ему понравилось. И ему понравилось. ― А теперь… Клякса, а у вас есть другая одежда? ― Другая? ― Нужна чердачная! Такая, в которую можно одеваться только на чердаке, потому что только она украшена кляксами краски, увешана значками, порезана ножницами или усыпана блёстками. ― А почему в такой нужно ходить только на чердаке? ― Потому что, моя дорогая Клякса, она родилась там. Волшебство, оно же какое ― маленькое, скромное и яркое. Волшебство нельзя подарить каждому или пригласить его в свой волшебный мир, потому что не у всех глаза горят чем-то сказочным и волшебным, потому что не каждый воспринимает сказку именно сказочной, потому что не все верят в неё. Именно поэтому если одежда создалась в волшебном месте, тогда пусть там и остаётся. Не нужно посвящать кого-то лишнего в эту жизнь, потому что… ― Потому что волшебство — это что-то новое и потаённое. Именно тайна волшебства делает его по-настоящему недосягаемым и волшебным, а если об этом будут знать все и каждый, то… ― То какое же это волшебство, Клякса? ― усмехается мальчишка. ― Это уже обычное дело. А сказки нельзя подвергать чему-то обычному. ― Во всём обычном они погибнут. ― Именно так, моя дорогая Кассета. Поэтому я предлагаю создать собственную черд… ― Печенье резко замолкает и с улыбкой опускает взгляд. ― Черешневую одежду. ― заканчивает предложение верно и улыбается шире. ― У вас есть лишняя? ― Лишней нет, но… ― А мы сделаем! Будет лишней! Она есть, просто вы воспринимаете её не так. Вот смотрите, ― Хенджин указывает рукой на одежду, надетую на мальчишке. ― это будет вашей обычной одеждой, которую можно показать всем и каждому, как и моя, а мы сделаем такую, в которой будем ходить только в домике или на берегу. ― Но пока мы будем бежать до берега, все увидят нашу волшебную одежду, Печенье. ― А вы попросите их закрыть глазки. ― подмигивает Хенджин и снова улыбается, оголяя верхний ряд зубов. ― Хорошо, Ван Енджин, я подарю Вам и себе одежду, но… ― Обещаю, я не сделаю ей больно. «Вы уже сделали больно мне. Вы своим, таким неживым и гнилым сердцем сделали больно моему здоровому и бьющемуся. Это больно, Ван Енджин, но… Я не желаю отказываться от этой боли. Она нравится мне. Это будет волшебной болью, которую я никому не покажу и о которой не расскажу, и буду тихо наслаждаться ею. Мне всё ещё страшно с Вами, Ван Енджин, но моё сердце так тянется к Вашей мёртвой игрушке, что я просто не могу устоять перед его желанием. Пусть дружат наши сердца, но над нашими душами я всё ещё подумаю».