Часть 4
26 июля 2023 г., 17:23
lightning — mehro
И душистая гирлянда расплелась. Расплелась вроде всего на кусочек стены, но своей ягодной и душистой улыбкой она поцеловала души мальчишек, книг и задорно резвящихся пчёлок, лапки которых то и дело липли к самодельному скотчу Кляксы. И это было счастье: когда Ван Енджина не выгнали из домика, когда книгам подарили ещё одну лиановую сказку, и когда Клякса что-то пообещала. Она же… Она никогда и никому ничего не обещала, даже когда говорила зайцам, что позовёт их на ужин и накормит хлопьями, в итоге всё равно давала морковки, а те обижались. Никто не верил обещаниям Кляксы, а вот Ван Енджин поверил. Глупо ли? Вероятно. Но пока что Клякса ему не врала. Если хотела выставить из дома — выставляла, если говорила, что уйдёт из леса — уходила. И теперь… Она пообещала не лгать. Это, конечно, посерьёзнее ухода или выпроваживания, но от этого и обещание хочется держать и хранить в себе сильнее. От этого и сердце горит как-то медовее и вкуснее.
― Я… Ван Енджин, у меня есть только это.
Мальчишка, поковырявшись под железной пружинистой кроватью, достаёт сплетённую корзину, в которой находится несколько стопочек с одеждой. Прозрачноволосый, вытащив две рубашки и две пары классических шорт, протягивает их брюнету, опуская взгляд и поджимая персиковые губы. Ему не хочется отдавать свои любимые рубашки, а вот сердцу совсем не жалко. Он вроде никогда с ним не ругался, отчего теперь приходится идти на поводу у плюшевой игрушки внутри и всучать этому невкусному Печенью свои вещи.
― Ну вот! А вы говор… ― Хенджин резко замолкает, медленно опускает уголки губ и сдвигает брови к переносице. ― То есть вам действительно не жалко это отдать?.. Тут же рубашки белые, а шорты… Тут всё чистое, Клякса.
― Мне не жалко. ― не жалко сердцу, но он об этом промолчит.
― Я всё испачкаю.
― Вы уже испачкали моё сердце, Ван Енджин, так что из-за каких-то глупых вещей переживать не стоит.
― Ваше сердце трогать не нужно… Не хочу пересаживать на него гниль со своего. ― усмехается мальчишка.
«Ваша душа настолько вкусна и ярка, что никакое гнилое сердце не затмит её, дорогой Ван Енджин. Не беспокойтесь о почти мёртвом глупом сердце, когда у вас есть такая бесконечная и ромашковая душа».
― Ладно уж, Клякса, значит, вещи, которые сейчас на нас, будут человеческими и уличными, а вот эти… Присаживайтесь на пол, сейчас мы создадим сказочный чердак.
Мальчишка лучезарно улыбается и мягко плюхается на попу, садясь в позу лотоса, пока Сирень, неуверенно облизнув губы и почувствовав вкус персика, кратко кивает и без такого же энтузиазма присаживается рядом, начиная наблюдать за темноволосым.
Лезть Сирень не смела, потому что видела, что эта маленькая недотёпа знает, что делать, и явно умеет со всем обращаться. Осторожно подтянув колени к своей груди, блондин мягко упирается подбородком в искусанные кости, залепленные пластырем с фиолетовой клубникой и жёлтым виноградом, и устремляет взгляд на чужие руки и пальцы, уже расстилающие ткань на полу и расставляющие рядом различные баночки с краской, кисти, которые белкам всё же удалось бесспросно одолжить у цветного королевства, всё те же кусочки скотча, ножницы и ягодки.
А Хенджин, уже словно и не замечая пристального взгляда, просто начинает творить, уходя в это волшебство и некую интимность с головой. Ведь теперь эта одежда будет только тут, ведь она создана им для них с Кляксой. Ведь она тоже пропитается черешнево-медовым запахом и на ней пчёлки тоже оставят пару крупиц пыльцы. Мальчишка, разложив первую рубашку, сначала тихонечко вздыхает, а после мягко прикусывает нижнюю пухлую сигаретную губу, выпуская из той частицы розового дыма с запахом ванили. Подумав совсем недолго, Печенье берёт ножницы, оттягивает один рукав, а после переводит взгляд на Кляксу.
― Уверены?
― Бейте, Ван Енджин.
И он ударил. Прямо лезвиями ножниц по белоснежным сшитым нитям, выпуская из тех небольшие жемчужные прозрачные пуговки. Пуговок вроде даже не было, но Хенджин точно услышал, что что-то покатилось по полу, а после и вовсе упало в одну из щелей половиц. Отрезав рукав, мальчишка сразу же принимается удалять второй, даже не спросив Кляксу, но та всё равно повторила сказанное ранее в своей голове, а после прикрыла глаза, слушая, как лезвия ножниц раз за разом смыкались, отдавая резким, но таким приятным звучанием. Печенье, отбросив ненужные части рубашки в сторону, сразу же берёт в одну руку кисть, а во вторую ― баночку с краской и, подумав лишь секунду, кратко усмехается, а после просто опускает кисточку в банку и, вытащив, начинает водить той в воздухе резкими движениями, разбрызгивая алую краску по всей ткани.
― А что Вы…
― Я показываю лето, Клякса! ― лишь смеётся Хенджин, вытерев ворс уже о свою белую рубашку, просовывает кисть в жёлтую баночку и потом снова проворачивает такой же ритуал с этим цветом.
С каждым взмахом изящной кукольной руки и сменой красок рубашка принимала всё более яркие кляксы и пятна, а улыбка Хенджина росла всё сильнее. Казалось, улыбаться настолько широко просто нельзя, но… И Ван Енджином быть нельзя, верно? И краски вот так использовать, и рубашку марать, и смеяться со своих проказ ― тоже нельзя. А он улыбается, а он мажет и смеётся. Для него нет слов «нельзя» или «плохо», у Ван Енджина в глазах всегда горит лето, а на языке так и крутится: «Клякса, ты как чердак! Клякса, ты как лето!». Поэтому Хенджину абсолютно плевать на то, что так широко улыбаться невозможно. Если он тянет уголки губ, значит, можно.
Как только когда-то белая рубашка приобретает по-настоящему радужный цвет, Печенье, недолго думая, сразу же начинает клеить на различные места скотч Кляксы, пусть и знает, что тот со временем отвалится.
― Клякса! ― неожиданно громко и по-детски кричит Хенджин, отчего блондин лишь дёргается и устремляет на него свои лиловые удивлённые кукольные очи. ― Теперь Клякса будет носить такую же кляксовую рубашку! Это ваше лето, Клякса! ― смеётся мальчишка, оголяя зубы и напрягая щёки, отчего Сирень лишь поджимает губы и опускает взгляд.
Ему тоже хочется улыбнуться. Ему тоже хочется засмеяться и начать рисовать, но… Ван Енджин принесёт зло. Ван Енджин всё сломает. Ван Енджин…
― Сирень! ― он снова кричит, а блондин снова поднимает на него свои очи. ― Сделайте и мне лето! ― протягивая вторую, ещё чистую рубашку, Хенджин широко улыбается и кивает на ту.
― Я… Я не умею…
― Почему даже ваши зайцы могут заниматься мазнёй на ваших коленях, а вы не умеете? Вы что, не знаете, как рисовать лето? Да каждый умеет рисовать лето, Клякса! ― смеётся мальчишка лишь сильнее, задирая голову и прикрывая на секунду глаза.
― Лето…
― Кассета, ― Хенджин улыбается мягче и нежнее и заглядывает в чужие звёздные очи. ― если я смог создать лето своим гнилым сердцем, то вы — с вашим здоровым — можете создать целый мир. Послушайте его, моя дорогая Кассета. Оно знает, как создавать лето.
«Вы ― лето, Ван Енджин. Вас нельзя создать заново, нарисовать, сплести или склеить. Вы сами себя создали, поэтому моё сердце… Каким бы здоровым оно ни было, такая сказка, как Вы, неподвластна даже ему».
― Только можете не смотреть?.. ― неловко проговаривает мальчишка, поджимая губы и опуская звёздно-лиловую сказку к полу.
― Вы же потом покажете? ― Хенджин лишь усмехается, замечая это до невероятности милое смущение.
― Вы будете это носить, Печенье! Что за глупые вопросы? ― всплёскивает руками Сирень, а Хенджин смеётся сильнее, потому что знал, что именно такой ответ и маленькое негодование должны были последовать после его вопроса.
Сирень лишь с громким фырком отворачивается от мальчишки, забирая с собой пару баночек с краской, несколько кусочков скотча и пару веточек ели, и после, слегка сгорбившись, начинает творить. Хенджин, улыбнувшись шире и облизнув губы, смотрит очами-полумесяцами на светло-бежевые шорты, а после берёт вторую кисть.
Блондин, тихонько выдыхая, всё же рискует опустить кисть в банку с фиолетовой краской, а после принимается наносить аккуратные кружки на ткань, создавая… Виноград! Точно! Можно нарисовать виноград! Ведь губы Хенджина тоже с гроздьями… Ох, там гроздья черешни… А теперь будет виноград! Плевать. Виноград красивый, вкусный и большой, а Хенджин… Хенджин невкусный, но тоже большой, поэтому такое сочетание будет просто идеальным! Но только вот если необычный Енджин, то пусть необычным будет и виноград. Пусть он будет не только фиолетовым, но и жёлтым! Фиолетовый и жёлтый ― это же красиво? Ну, даже если и нет, то лето сделает его красивым. Как только три рисунка виноградных гроздьев было усажено на рубашку, Клякса переводит взгляд на рукава, и…
«Жалко обрезать», ― вздыхает мысленно парнишка.
«С длинными рукавами Ван Енджину будет жарко», ― вздыхает сердце.
― Глупое…
Лишь шепчет мальчик плюшевой игрушке внутри, а после, скрипя зубами, берёт ножницы и начинает медленно отрезать рукава. И если на радужной рубашке Кляксы будут криво обрезанные рукава с торчащими нитями, то на рубашке Печенья… Он старается сделать всё красиво. Блондин желает сделать всё аккуратно из-за обычного перфекционизма, а сердце просто хочет, чтобы Енджин ходил с красиво обрезанными рукавами. Как только лоскутки отлетают в сторону, Сирень поджимает персиковые губы и на секунду задумывается, ведь одного винограда мало для такой большой и яркой плаксы. Недотёпу должны усаживать украшения сверху донизу, она должна состоять из рисунков и волшебства, поэтому всего лишь трёх гроздьев будет определённо мало. После взгляда на пустые участки в голову Кассеты приходит мысль о рисунке розовых солнышек. Солнце жёлтое? Да. Ван Енджин обычный для такого обычного цвета? Нет. Именно поэтому теперь розовые, аккуратно прорисованные солнышки заполняют ещё часть рубашки, иногда касаясь своими лучиками винограда. Они подружатся. Клякса это знает. Им стоит просто познакомиться. Розовый, фиолетовый и жёлтый ― это же красиво? Если и нет, лето сделает их красивыми. Место всё ещё остаётся, а Сирень понимает, что мало. Подумав пару минут, юноша наконец решает, чем можно закончить картину: цветы. Маленькими разноцветными цветочками. Оставив на пустых местах маленькие жёлтые кружочки, Клякса начинает опускать кончик кисточки в каждую баночку и осторожно прорисовывать разноцветные лепесточки, создавая последний штрих лета.
Хенджин сидел молча и старательно проводил разноцветные линии по бежевым шортам, часто съезжая с курса и создавая некие неровности, но… Пусть он не знает, но теперь Клякса хоть и медленно, но начинает любить всё, что делает Хенджин. Пусть она его боится, но вот его желаний и стараний в плане создания… Тут бояться не нужно. Тут тепло, медово и солнечно. Юноша просто водил кистью, пропитанной лишь розовой, оранжевой, голубой и белой краской, отчего на шортах вроде и не появлялось какого-то чёткого и даже красивого рисунка, но… Хенджин ведь старается: он закусывает губу, иногда высовывает язык, сдвигает брови к переносице и мажет собственные пальцы в краске, чтобы прорисовать хаотично разбросанные линии по всей ткани, и… Именно это красиво. Именно его старания и подарки его безграничной души красивы.
― Кассета? ― закончив своё творение, мальчишка поднимает голову на светлый затылок и торчащие из-под жилетки позвонки и кратко улыбается.
― Подождите. ― лишь грубо доносится спереди, но Хенджин не обижается. Он просто улыбается шире, ведь понимает, что Клякса рисует. Понимает, что она не отбросила идею и решила согласиться сделать вместе с ним чердачную одежду. ― Дайте мне шорты. ― лишь протягивая руку назад и расправляя миниатюрную ладошку, Сирень не поворачивает головы, продолжая мазать по рубашке.
Как только он получает желаемую вещь, то принимается расписывать её черешней, клубникой и малиной. Ягоды разноцветные, Клякса стала точно кляксой, губы поджимаются всё сильнее, а сердце буквально трепещет от того, что сегодня ему удалось заняться чем-то новым. Оно начинает гореть, буквально прожигая рёбра, потому что это приятно. Приятно вносить в свою жизнь что-то новое и небесное, приятно творить даже не для себя, а для кого-то, и приятно доверять, пусть и без дикого желания. Ван Енджин вроде страшный и плохой, но он такой летний и живой, отчего хочется поверить ему всего на секундочку и нарисовать эти несчастные ягодки, цветочки да солнышки.
― Я закончил. ― еле слышно бурчит блондин, на что Хенджин лишь тянет уголки губ вверх и задирает голову, стараясь заглянуть за плечо мальчишки и увидеть его картины.
― Покажете? ― произносит мягко и нежно.
― Ну… Ладно. Уговорили. Забирайте своё лето, Ван Енджин.
Как только Сирень, кряхтя и мыча, поворачивается на попе обратно, то сначала осторожно убирает все баночки, стоящие между ребятами, а после укладывает две вещицы перед Хенджином, опуская взгляд.
― Клякса… ― слышит он тихое, отчего начинает переживать.
Вообще, он не должен переживать из-за Хенджина, вообще, он очень уверен в себе и ничьё мнение ему не нужно, но… Тогда зачем сейчас он испугался? Слово Хенджина для него что-то значит? Вроде нет. Он обычное лето и обычная сказка. Он…
«Но ведь ни лето, ни сказки обычными не бывают…»
― Клякса… ― вторит мальчишка. ― А можно… Можно вас обнять?
Блондин резко поднимает голову и испуганно смотрит на нежно и восхищённо улыбающегося Хенджина.
― Кассета… Просто… Вы такой молодец. Вы настоящее чудо. Вы… Вы созвездие на пыльной полке со сказками, вы тёплое медовое солнце в дождливый и пасмурный день, вы самая вкусная клубничная сирень и самое лучшее творение черешневого дуба, Клякса…
И впервые блондин понимает, что значит говорить с восхищением. Он же просто разрисовал одежду, тогда почему… Почему плюшевое сердце так сжимается от этой похвалы, от этих слов и от этой улыбки и шоколадных глаз? Он не должен дружить с Ван Енджином, но зачем он так говорит? Зачем заставляет верить, что его сердце вовсе не мёртвое, а самое что ни наесть живое, сверкающее, яркое, радужное и небесное? Ван Енджин… Вы убьёте ребёнка. Прекратите, пожалуйста.
― Я не знаю, что такое объятия, но и узнавать мне не особо хочется. Поэтому нет, не нужно. ― отрезает блондин, поджимая колени к груди.
― Сирень… Это невероятно… ― продолжая разглядывать чужие рисунки, Хенджин лишь тянет уголки губ выше и медленно бродит двумя плитками тёмного шоколада по рубашке и шортам, не в силах оторваться. ― Хорошо, я не буду вас обнимать. ― усмехается юноша. ― Тогда держите и вы.
Хенджин кладёт рядом ещё одну рубашку и шорты, и… Прозрачноволосый чувствует, как по телу начинают бежать травянистые мурашки, пока глаза медленно, но широко открываются. Он понимал, что вещь делали для него, но… Прям для него? Прям специально? Прям он будет её носить, потому что она его? И Клякса пугается. Ведь она никогда не чувствовала небольшого давления в горле и груди, ведь глаза никогда не щипало, ведь… Ведь Ван Енджина никогда не было. Он просто пришёл и навёл тут беспорядок, из которого сложилась донельзя правильная картина. Он просто принёс чердак, а Клякса начала любить эти изменения. Любить Печенье нельзя, но вот его подарки и эмоции ― возможно, лишь чуть-чуть, но можно.
― Ваша… Моя одежда… Вы тоже молодец, Ван Енджин… ― он не рискует ответить что-то ещё, потому что понимает, что ему действительно нравится, а Хенджин не обижается, ведь видит этот восторг и любовь в детских глазах, на что лишь кратко кивает, смотря очами-полумесяцами на испуганное созвездие.
Мальчишки, молча поднявшись с пола, начинают убирать с того, чтобы после наконец лечь отдыхать. Хенджин не спрашивал, можно ли ему остаться, а Сирень почему-то и не прогоняла. Брюнет просто ходил мимо него, уносил баночки, убирал скотч, ножницы и рукава рубашки, а Клякса не решалась сказать даже слова. Вероятно, она даже боялась, что если сейчас хотя бы откроет рот, то Хенджин, не дослушав, сразу же выйдет за дверь и уйдёт в свой домик, но… Не надо, Хенджин. Не уходи. Не забирай лето, травянистые мурашки и щипание в глазах. Посиди ещё немножко, ребёнок, улыбнись глазами-полумесяцами, посмейся громко и нескромно, скажи пару глупостей и предложи поделать что-нибудь ещё, главное — не уходи, Хенджин.
Клякса, разложив около окна на полу чердачные вещи, молча принимается расстилать постель, а после, пока Хенджин возится с баночками на полке, расстилает ему кресло, переживая, что тот повернётся раньше и спросит «зачем?» ― и Сирень не будет знать, что ответить, потому что… А зачем? Если она не может ответить самой себе, то какому-то Печенью отвечать не станет и подавно. К счастью, Клякса успела расстелить обе кровати и, только прыгнув на свою, накрывшись тремя одеялами и отвернувшись к стене, она слышит немного тихое, но снова такое карамельно-нежное:
― Мои ноги снова не вмещаются.
― У меня на полке есть клячка. Сотрите части, которые не влезают, и просто ложитесь спать, Ван Енджин.
Мальчишка лишь усмехается, кратко кивая, проходит к креслу и, улёгшись в не самую удобную позу, снова засыпает под песнь светлячков, жужжание пчёлок-сов, а не жаворонков, и игры тёплого, но такого свежего и душистого ветерка.
***
Don't Give Up On Me (From «Five Feet Apart») — Andy Grammer Такое утреннее душистое солнышко целовало пунцовые или звёздные щёки двух маленьких детей, не желающих открывать очей. От мягких, но таких ярких лучей сегодня исходил запах медово-еловых веточек, периодически сменяющихся на петрикор, ― такой свежий, душистый и даже слегка прохладный. Давно Хенджин не чувствовал настолько чистого и естественного запаха, не смешанного с чем-то городским и людским, отчего разлепил слегка опухшие очи первым. И снова его встретил уже полюбившийся домик. Они вроде даже толком не успели познакомиться, чтобы начать какую-то глупую любовь, но… Одним своим пчелиным очарованием, чугунным чайником-мышкой и полкой со сказками домик заставляет любить себя без всяких знакомств. Когда ты чувствуешь, что тебе здесь хорошо, когда знаешь, что никто не обидит, а даже подарит искреннюю улыбку и поцелует в само сердце, не боясь гнили и острых крупиц, тогда даже не стоит думать о каких-то глупых знакомствах. Тебе хорошо в этом месте? Здорово! Люби. Пусть тебя не любят в ответ, но пока твоей душе спокойно хотя бы от собственного наслаждения, не стоит задумываться о чём-то другом. Просто храни это в себе и старайся не потерять, дорогой Ван Енджин. Медленно приняв сидячее положение, мальчишка устало выдыхает, прикрывает глаза и потирает заспанное лицо руками, периодически зарываясь в волосы и почёсывая кожу головы. «Снова пчёлки еловых иголочек набросали», ― усмехается мальчишка. «Просто Ван Енджин начинает сплетаться с этой сказкой, отчего медленно превращается в лесного ребёнка», ― усмехается природа. Тихонько встав на ноги, он смотрит в сторону кровати Кляксы и, заметив, что та ещё спит, так же тихо выходит из домика, чтобы почистить зубы. И теперь его никто не боится. Самым пугливым в их сказочном лесу был домик, но если даже это деревянное чудо перестало дёргаться от тяжелых шагов или громкого крика темноволосого мальчишки, то все остальные уж и подавно перестали бояться его. И Хенджин чувствует это. Ощущает сердцем и душой, когда пчёлки больше не кусают, а лишь, резвясь, сыплют пыльцу ему за воротник, когда птицы больше не обкидывают красной голубикой, когда кроты не разбегаются в стороны, а зайцы не кусают за пятки во время того, пока он чистит зубы. Пусть его не считали родным, любовным или даже дружным, ведь до дружбы там очень далеко, но всё равно многие начинали чувствовать, что этот росток начинает медленно прорастать всё выше и выше, чтобы после окутать своими листочками какой-нибудь дуб и уснуть на его тёплой коре, больше не чувствуя этой противной гнили внутри. Уже почистив зубы, юноша так же осторожно, как и всегда, пробравшись меж серебристых тюльпанов, выходит на горку и уже оттуда видит свою дорогую Кляксу, выходящую из домика и потирающую заспанные лиловые очи. И он правда рад. И Клякса правда дорога ему. Пусть бурчит, злится, многое запрещает или не поддерживает его игры, но… Ведь никто ранее не бурчал на Хенджина. Все жалели его из-за больного сердца, из-за тяжёлой судьбы и непродолжительной жизни, а Клякса, зная всё это, даже не старается быть мягче и добрее. Ей плевать, а Хенджину очень дружно и тепло. Он чувствует, что теперь он действительно живёт, что теперь к нему относятся как к нормальному человеку, а не как к хрустальной вазе, сдувая с той пылинки. ― Сирень! ― и он кричит так громко и ярко, что даже облака слегка подпрыгивают, устремляя на него свои закатные нежно-розовые очи, открывшиеся ещё на рассвете. ― Подожди меня, Сирень! Ты куда? Я с тобой! Я тоже хочу! И он начинает бежать. Просто летит с горы, сбивая своими длинными ногами пролетающих букашек, торчащие ростки, или даже цепляя пчёлок, отправляя тех на листики ромашек. Он такой яркий, летний, он настоящий декабрьский июнь, он январский июль и февральский август. Такой человеческий, большой, громкий, но такой детский и летний. Хенджин кричит, а птички радуются, потому что счастливы слышать детский смех. Хенджин бежит, оголив зубы в широкой улыбке, а белки влюбляются, потому что они начинают не видеть, а чувствовать счастье и детство. Мальчишка спотыкается о ямки, через раз вдыхает тёплый воздух, оставляя пару пчёлок на лёгких, смеётся, расставляет руки в стороны, по пути убирает упавшую на лоб чёлку, и… Он так блестит своими глазами. Помнится, ещё вчера он посадил прямо в них лучистое солнышко, и теперь оно горит, светит и пахнет. И солнышку нравится сидеть в этих карих глазах, потому что Хенджин добрый и медовый, потому что Хенджин любит жизнь и любит их Кляксу. И Кассета ведь всё видит. Замечает каждое движение, вздох, улыбку и даже моргание, и… Она теряется, потому что понимает, что раньше испугалась бы такого крика, бега и полнейшей вакханалии, а если бы не испугалась, то обязательно поругала бы, но… Сейчас ведь не страшно, сейчас ведь даже ругать не хочется. Сейчас смеяться хочется, сейчас хочется посадить солнце даже не в глаза, а в сердце, потому что тоже хочется светиться так же, как и Хенджин. Только вот, к сожалению, Клякса не понимает, что светится Хенджин вовсе не от жёлтой звезды… ― И Вам доброе утро, Ван Енджин. ― проговаривает спокойно, сдерживая дрожь в голосе и уголки губ, чтобы те не поднялись. ― А как же зубы, Сирень? ― Я уже почистил их, не беспокойтесь. Успел сходить к молочному озеру. ― Вот же ж… ― недовольно хмыкает мальчишка, складывая руки на груди и выпячивая нижнюю губу. ― Значит, меня отправляете к реке, а сами озером наслаждаетесь. ― Не обесценивайте реку, Ван Енджин. Если молочное озеро блестит, пахнет и выглядит самым невероятным на свете, это не значит, что именно таковым оно и является. Оно может скрывать в своих глубинах страшные корни деревьев, кости давно уснувших рыб, а также такие же гнилые сердца, как у Вас. А вот река, такая простая, с пятнами краски и без какого-либо запаха, может быть самой вкусной и чистейшей, где даже рыбам живётся ярче, лучше и медовее. Так что не стоит превозносить озеро выше реки лишь из-за его оболочки, моё дорогое Печенье. Мальчишка лишь виновато опускает очи, поджимая губы и тихонько вздыхая. Теперь перед рекой стыдно. Она согласилась его приютить, позволила разложить камешки, подружила с кротами, и… Боже, именно около реки Хенджин впервые встретился с Кляксой… А он с ней вот так некрасиво и даже грубо, выставляя красивое молочное озеро выше, потому что… Ну, оно же правда красивое, а ещё там феи и стрекозы с лилиями… Действительно глупый. Действительно стыдно. ― А чем мы займёмся? ― вздыхая сильнее и оголяя белоснежные зубы, слегка всплёскивает руками темноволосый, позже обивая те о бока и бедренные кости, и солнечными очами смотрит на прозрачноволосого. ― Мы?.. «Мы», дорогая Клякса, «мы». Ты не знаешь, сколько здесь пробудет Ван Енджин, но пока он рядом, тебе нужно привыкнуть к этому «мы». Хочет ли сама Сирень этого «мы»? Раньше бы она без раздумий сказала: «Нет! Ни в коем случае и разе!», — а сейчас… Сейчас почему-то волосы становятся менее прозрачными, трава почему-то зеленеет сама и без краски, а всегда здоровое и в такт бьющееся сердце начало кратко подрагивать. Сейчас всё как-то человечнее становится. Клякса теряется, а Ван Енджин продолжает улыбаться. ― Я собирался за сотами… ― опуская миниатюрное лицо, он прикусывает нижнюю губу изнутри, начиная кратко перебирать короткими искусанными пальчиками края шорт. Почему ему неловко? Почему не может так спокойно развернуться и уйти? Почему не хочет ставить Печенье в неловкое положение и, оставляя того в одиночестве, молча уходить? ― А можно с тобой, Клякса? ― С Вами. ― поправляет его мальчишка, всё ещё стараясь сохранить своё лицо и холодность. ― Прости? ― Ван Енджин, мы с Вами не друзья и даже не знакомые, поэтому Вы снова поступаете некультурно и по-детски, тыкая мне. ― гордо задирая подбородок, блондин едва заметно хмыкает и, развернувшись, молча уходит в лес, где-то в глубине души надеясь, что не сильно обидел мальчонку. ― По-детски? Будто бы вы сильно взрослый… ― начинает бурчать себе под нос темноволосый, смотря с небольшим недовольством на удаляющийся светлый затылок. ― Вот уж нашёлся самый культурный и познавший жизнь… ― продолжая бурчать, Хенджин начинает медленно плестись за мальчишкой, стараясь не упустить копну прозрачных волос. И снова лес цветёт, живёт и пахнет. И снова пни устало зевают, смотря через деревянные щели в коре на двух мальчишек, лианы сильнее обнимают толстые стволы, а ветерок, замирая, опускает призрачные очи и разглядывает детей. Одного он уже выучил хорошо: такую кроху с белоснежной кожей, радужными волосами и искусанными или изрисованными локтями или коленями забыть очень сложно; да и вдобавок ко всему каким бы строгим и спокойным мальчишка ни был, он ведь всегда оставлял пару ягодок для птиц, несколько крупиц нектара для фей и стрекоз и немного водицы для королевства бабочек, помогая ветру. Он не злой, он просто не умеет показывать эмоции либо же боится тех, отчего все остальные считают его грубым, боясь подходить. Клякса привыкла к этому, а это привыкло к Кляксе. И со временем все поняли, что мальчишка не собирается меняться, лишь бы другим стало легче, отчего они начали свыкаться с его характером, а также заметили, что пусть он и кажется солнечной маленькой льдинкой, которая вечно всем указывает и приказывает, но если у кого-то заболит коленка, рука или живот, он сделает всё, чтобы помочь, да ещё и по голове пожалеет. Сирень очень хорошая, просто эту черту нужно поискать. Она почти как люди, которые тоже не всегда показывают свои души, только она точно хорошая и добрая, а вот некоторые люди могут оказаться даже внутри такими же холодными и грубыми, каковыми показывают себя изначально. Она вроде как человек, но только сказочнее и медовее немножко. А вот второго мальчика ветерок видит лишь третий или четвёртый раз. И ветер не глупый, чтобы не понять, что если ребёнок выглядит солнечным, то таковым он и является внутри. Лес не пускает злых детей, поэтому и Печенье, и Сирень находятся здесь, понемногу знакомясь и открываясь друг другу с самых различных сторон. И Печенье или же Плаксивая Недотёпа нравится ветерку, потому что только она осмелилась прыгнуть в озеро, распугать всех рыб, повеселить птиц и стрекоз, а также только она садилась мокрой попой на песок, невзирая на грязь и пыль, только она качалась на качелях так сильно, что аж верхушки сосен смотрели на неё сверху вниз, немного наклонившись, и только она рискнула кричать Кассете через весь лес, не боясь кого-то напугать, разбудить или потревожить. Это вроде совсем некультурно, но так по-летнему и по-детски, отчего аж душа начинает петь и кричать громче. У ветра вроде даже души нет, а этот ребёнок рождает её там, сажая ростки ромашки и клубники и поливая их смехом и улыбкой. Этого мальчика никто не знал, но всем определённо нравилось с ним знакомиться и наблюдать, как он не отлипает от их Кляксы. Правда, Клякса же ничья: ни леса, ни ветра, ни природы в целом, ни Ван Енджина и даже не своя. Но все так любят считать её своей, потому что только от этого осознания в их сердцах появляется что-то радужное, а всё плохое и ненастное становится прозрачным. Только, к сожалению, никто не понимает, что сердце Ван Енджина тоже должно стать прозрачным, чтобы не приносить ненастья, но этой плюшевой игрушке с выскакивающими кусками ваты так нравится находиться в волшебном лесу, что она просто не хочет убегать отсюда и покидать это место. Если бы у них была возможность, они бы отругали сердце за то, что мучает мальчишку, но сердце… Это же тоже больной ребёнок. Которому хочется так же смеяться, улыбаться, кричать и качаться на качелях. Все пытаются прогнать сердце, чтобы Ван Енджин смог вздохнуть полной грудью и больше ни о чём не переживать, вот только никто не видит и не понимает, что только в этом месте сердце не беспокоит Ван Енджина, отчего и спасать его не от чего. Этого они, к сожалению, не понимают, лишь прогоняя больного ребёнка прочь, заботясь о другом. ― Клякса! Слышит блондин позади себя, пробираясь через кусты и деревья, и… Он должен повернуться? Замедлиться? Идти дальше? Остановиться? Что ему делать? Печенье кричит так громко, оно не успевает, потому что перепрыгивает через веточки, пни и листочки, стараясь не наступить на те, потому что забоится и боится обидеть, а Клякса… Ну не знает она, что делать. Ей и жалко, и плевать, и совсем непонятно, отчего, слыша чужой крик, мальчишка начинает либо дёргаться, пытаясь остановиться, либо снова идёт, стараясь относиться наплевательски, либо замедляется, но потом снова возвращает свой темп. И как только он слышит позади себя более чёткие и громкие шаги, ― выдыхает. Потому что больше не придётся метаться из стороны в сторону, потому что ребёнок догнал и потому что можно больше не мучить свою голову. Осиные домики находились немного дальше качелей, как раз где Хенджин ещё не был, поэтому, только пройдя через кусты и поваленные брёвна толстых или маленьких деревьев, ребята выходят на новое, ещё не виданное солнечными очами поле. И Хенджин охает, замирая и расширяя глаза, а Кассета просто останавливается, начиная выискать домики своих крылатых друзей. Wildfire — SYML А перед мальчишками открылось новое, ещё не тронутое ни пчёлами, ни чужими босыми ступнями, ни зайцами или белками — поле мандариновых роз. Цветы были такого ярко-оранжевого цвета с маленькими блёстками на лепестках и со слегка погрызанными листочками белого цвета. Поле широкое, такое вкусно пахнущее, такое медовое, яркое и действительно летнее. За мандариновыми розами располагались новые луга, деревья, кусты и растения. И Хенджин понял, что открыл для себя новую главу, в которой хочется жить, дышать и любить. И Хенджин почувствовал, где действительно его место, его спокойствие и отсутствие боли. Нет, не только мандариновые розы, а каждая глава этого волшебного леса, показывающая себя не слишком быстро, но так неожиданно, отчего аж уши загораются, а по вискам начинает стучать так сильно-сильно, но так мелодично и сладко, что даже совсем и не больно. ― Клякса… ― продолжая стоять с открытым ртом, Хенджин осторожно ступает на шаг вперёд, разглядывая портретный пейзаж и рассветно-закатное солнце с лиловыми лучами. ― Верно, дорогое Печенье, здесь прекрасно. ― тянет уголки губ вверх, вдыхая карамельный запах мандариновых роз. ― Осы собирают нектар с роз? Это же невозможно! ― Невозможно признавать что-то невозможным, Ван Енджин. Всё возможно в нашей жизни, стоит только захотеть. Если даже такие маленькие осы смогли раздобыть медовый нектар на мандариновых розах, то Вы считаете, что такое большое и громкое Печенье, как Вы, не сможет чего-то сделать? Усмехается мальчишка, складывая руки на груди и продолжая рассматривать природу. ― Вот такое суждение просто невозможно, нереально и абсурдно. Если Вы запираете себя в такие рамки, то лучше молчите о них, ведь другие могут только приоткрывать дверцу этих рамок, а Ваши слова могут так сильно по ним ударить, что они закроют её и больше никогда не рискнут попробовать, хотя там их мог ждать целый волшебный мир. Постарайтесь, пожалуйста, думать о том, что говорите, дорогой Ван Енджин. И Хенджину снова стыдно. И Клякса снова права. А тёплый ветерок лишь убеждается в строгости, но доброте прозрачноволосого и в глупости, но понимании солнечноочего. Блондин, завидев медовые домики, начинает медленно двигаться в их сторону, а Хенджин принимается бежать за мальчишкой, стараясь снова ступать по его следам, чтобы не зацепить цветы или маленькие росточки. ― Сирень! Тут листья и стебли белого цвета! ― округляя глаза, темноволосый замедляется и, пригибаясь, рассматривает необычное для него явление. ― Вы очень наблюдательный. ― усмехается юноша, не поворачиваясь. ― Но это же неправильно! Такого не может быть! ― с улыбкой произносит парень, устремляя взгляд на светлый затылок. ― А кто решает, что правильно, а что нет? ― Ну… Так мама говорила, в книгах пишут, в школе этому обучают, да и сам я видел и знаю, что растения должны быть зелёного цвета… ― А зачем Вы слушаете других? Они говорят так, потому что видели только одну сторону определённого явления и теперь считают это чистой правдой. Мозг людей настолько узок и напичкан стольким количеством рамок… Это даже забавно… ― усмехается Клякса, всё ещё продолжая идти вперёд. ― Но вы мне постоянно что-то говорите, и я вас слушаю. Получается, вы тоже недостоверный источник? ― продолжая прыгать по чужим следам, юноша то и дело либо поднимает, либо опускает голову, стараясь уследить и за отпечатками подошвы на пыльной земле, и за самим мальчишкой. ― Ничто не является достоверным источником. Просто я знаю немножко больше. Вероятно, где-то есть ещё более разумная и просветлённая Клякса, умеющая, например, летать. Поэтому я не верю даже самому себе. Да, я что-то понимаю, но во всех моих словах можно усомниться, поэтому мне можно верить, но только чуть-чуть. Совсем немножко. ― Потому что границы вашего разума немного шире нашего? Человеческого? ― Верно, Ван Енджин. ― Тогда чему же мне верить, Кассета? ― уже выходя из мандариновых роз, темноволосый равняется с блондином и поворачивает на того голову, продолжая идти с ним практически в ногу. ― Думаю… Ничему. Можно просто что-то услышать, подумать и действовать по тому варианту, который просто оказался полезнее и достовернее. Никогда и нигде нет верного и правильного ответа, но нам всё равно нужно принимать решения, отчего остаётся лишь действовать так, как нам кажется правильнее. Пусть это не будет правильным, но мы хотя бы немножко подберёмся к этому, нежели будем действовать наобум, доверяя всем и вся, отчего можем потерпеть очень сильную неудачу, а также принесём проблемы как себе, так и другим. ― Это как с рамками? Я могу быть заключён в них, думать иначе, но никому о них не скажу, ведь человек может послушать меня и поступить не так, как ему хотелось. И лучше я подумаю, попримеряю, словно наряды, разные варианты и приму сам для себя более-менее безопасное, полезное и верное решение? ― Именно, Печенье. Знаете, ― Клякса останавливается, поворачиваясь на мальчишку и задирая голову. ― с Вами, оказывается, приятно вести диалог, когда Вы действительно можете услышать собеседника и сразу вынести из этого что-то полезное, а не пропустить мимо ушей. ― усмехается блондин, снова поворачиваясь и направляясь уже к близстоящим домикам. Хенджин молчит, сводя брови к переносице, а потом медленно поворачивается на блондина и тяжело вздыхает, чувствуя, как кончики ушей слегка загорелись. ― Я не глупый, Клякса! И не нужно говорить со мной такими умными словами! Я вообще-то всё понимаю! И не пропускаю я ничего мимо ушей! ― хмыкает мальчишка и, уже недовольно и громко топая, плетётся за прозрачноволосым. ― Охотно верю, дорогое Печенье! Лишь кратко усмехается мальчишка, не поворачиваясь на другого, и наконец подходит к знакомым осиным домикам. Все жители этой части леса знали Кассету, отчего, только завидев его около своей территории, сразу же принялись лететь в его сторону, после начав кружить вокруг, здороваясь с тем и целуя в изумрудные колени и алмазные локти. Клякса никогда не улыбалась своим соседям или даже тем, кто живёт рядом; она всегда лишь только кратко дёргала уголком губ, после смотрела улыбчивым взглядом на собеседника и только потом сразу же делала серьёзное выражение лица, чтобы те не расслаблялись. Он добр, он вкусен и прозрачен, но также все знают, что Сирень может быть пусть не злой, но довольно строгой и справедливой, отчего на рожон никто и никогда не смел лезть. Знают же, что проиграют в любом случае, оказавшись либо задавленными умными словами, либо полным игнорированием и краткими усмешками, понимая, что тот лишь манипулирует, а они всё равно ведутся, злятся и в конце концов всё же проигрывают. Как только блондин, поздоровавшись с осами, проходит немного дальше, чтобы взять своё сиреневое ведёрко, оставленное специально для подобных дел, мальчишка присаживается около одного из домиков и, взяв кленовый листик, начинает осторожно собирать соты в сосуд, стараясь часто не вдыхать. Пусть медовый запах невероятен и вкусен, но если дышать таким постоянно, то может даже начать тошнить, а такого Кляксе не надо. Вероятно, спроси Кассету в самом начале, что она выберет для запаха Ван Енджина, ― она без раздумий сказала бы «мёд», потому что тогда не пришлось бы так часто проводить с ним время, ведь начнёт тошнить, но сейчас… Сейчас Кляксу лучше не спрашивать о запахе Ван Енджина, потому что о мёде она не решится сказать так громко и открыто, а о других запахах не захочет задумываться, ведь знает, что если найдёт определённый вкус и цвет Печенья, то позже, если будет улавливать тот самый запах, будет сразу же вспоминать того самого дорогого Ван Енджина. А надо ли это ей? А ей это… Ну вроде не надо же? Хенджин, наконец спустившись к домикам, резко замирает, потому что осы заметили его и повернулись в сторону мальчишки, затихая. А он испугался: осы же плохие, они больно кусают, они не думают о чувствах других, но… Как же Клякса говорила… «Не верить всему, что слышишь и видишь»? Она же вроде говорила именно так, тогда, может быть, эти осы не злые? Этот мир другой, может, и осы тоже другие? Тем более они делают мёд… Ну какие осы могут делать мёд? Кляксовые разве что. И мальчишка стоит, не понимая, что ему делать. Бежать? Кричать? Здороваться? Махать рукой? А вдруг он испугает их? А вдруг покажется угрозой? Он не знает, осы — тоже, поэтому мандариновые дети продолжают смотреть друг на друга, не понимая, что им делать. ― У него на лёгких сидят мои пчёлы! ― лишь усмехается Сирень, продолжая собирать мёд. ― Он их не съел, вы не подумайте. Просто они залетели погреться, а потом и остались там. Вероятно, если пчёлам нравится эта Плаксивая Недотёпа, то и вам будет неплохо с ней. И Хенджин благодарит Кляксу за спасение, и осы благодарят Кассету за разъяснение, и… Зачем Клякса вообще взялась помогать? Ну покусали бы мальчишку, ну поплакал бы, ну испугался, ну… Жалко ребёнка. Сирень бы сказала, что не стала бы возиться с его укусами и слезами, да вот только всё равно забрала бы его к себе и помогла бы обработать раны, пока мысленно стирала большим покусанным пальцем чужие хрустальные крупицы, катящиеся по прокуренным пухлым губам из кукольных и совсем красиво-некрасивых глаз. Осы, медленно подлетев к мальчишке, осторожно присаживаются на его макушку, плечи, руки и рубашку, и… «Лето…» И именно это его запах: такой яркий, черешневый, яблочный, тепло-вечерний, закатный и звёздный. Осы почуяли, осы услышали пчёлок из лёгких и осы даже не заметили гнилого кусочка внутри, потому что лето настолько дурманило и сводило с ума, что какая-то там сломанная игрушка не имела значения. И игрушка понимает, что она лишняя, что не нужна, что портит и лишь болеет, но она всё равно радуется, ведь если осы и пчёлы рады хозяину, значит, и сердце может услышать и почувствовать эту радость. Пусть сердце не любят, зато сердцу можно любить и дышать. И очень-очень зря Клякса услышала это от ос. Они так громко жужжали на запах лета, что она просто не могла не услышать. И это плохо, потому что… Хенджин ведь пах летом, а Сирень любит лето. Не хочет дружить с Ван Енджином, зато дружит с летом. И теперь что получается, это одно и то же создание? Теперь Хенджин действительно портретный пейзаж? Теперь… Теперь у Кляксы дружная любовь или любовная дружба? Нужно же выбрать что-то одно, только вот… Сама же Кассета является пейзажным портретом. Она сама не является чем-то одним, так какое право она имеет требовать того же от Ван Енджина? И теперь, когда Печенье покинет его, блондин каждое лето будет вспоминать о чердачном ребёнке, будет помнить даже о гнилом сердце и назойливых криках. Клякса мечтала позабыть Ван Енджина и отдать на съедение медведям или зайцам, но теперь неважно, существует Печенье в любых мирах или нет, Клякса будет помнить о нём всегда, ведь лето будет приходить всегда, а вместе с ним ― воспоминания о дорогом и прекрасном Ван Енджине, списанном с портретно-пейзажного натюрморта, осыпанного солнечными ночными звёздами, обрамлённого закатными лучами после рассвета и поцелованного самим черешневым дубом в карие солнечные очи, задевая пунцовые щёки, хрустальную родинку под глазом и такие невероятные, но отвратительно пухлые сигаретные губы с дымком ванили. Такое не забыть, дорогая Клякса, не пытайся и не старайся, ведь такую плаксивую недотёпу забыть просто невозможно. ― Кассета! И он слышит его. Теперь не только чувствует, но и слышит. Нельзя. Нельзя дружить, целовать в разбитые колени, осыпать блестящую пыль со стоп и плести небесные косы на таких тёмных, словно медвежья лапка, волосах. Пусть Клякса любит, но к дружбе её сердце ещё не готово. ― Осы! Я понравился осам, Сирень! Я… ― Стойте. In The Same Way or Another — Park Sejun (박세준), Woo Ji Hun (우지훈) Резко встав на ноги и уже держа в руках наполненное ведёрко с мёдом, блондин выставляет руку вперёд и серьёзно смотрит на мальчишку. Хенджин не делал ничего плохого, Хенджин не капризничал, не бедокурил, Хенджин вносил свои краски, цвета и запахи, но сейчас Клякса смотрела так, словно ребёнок разрушил целый мир, не жалея никого. И, как бы грустно это ни звучало, пока Хенджин строил мир в сказочном лесу, пока украшал домик, знакомился с жителями и вносил лето в их и без того летнюю жизнь, он рушил мир такой хрупкой Клубничной Сирени. Ей так больно, так страшно и непонятно, отчего она понимает, что пора заканчивать. Жить ещё хочется, а Ван Енджин не так уж и важен. ― Думаю, на сегодня игр хватит. Отправляйтесь домой. ― она говорит так серьёзно, так тихо, но так оглушающе, что даже гнилое сердце начало биться сильнее, хотя оно вроде даже и биться не должно. ― Домой? ― он всё ещё не перестаёт улыбаться, потому что… Ведь именно улыбка всегда спасала Хенджина от строгости Кляксы, вот и сейчас он снова пытается спастись. ― Вы не спасётесь, дорогое Печенье. Вам пора уходить. ― Я… Думаете, река меня примет?.. ― Ван Енджин, река ― не ваш дом. Домик в лесу ― тоже не ваш дом. Ваше место ― на чердаке, с вашими друзьями и яблоками, но не тут. Пора возвращаться, нельзя так долго присутствовать в чьём-то доме, где Вас не желают видеть. ― Вы… Вы правда больше не желаете меня видеть?.. ― Нет, Ван Енджин. Не желал никогда. Вы просто влюблённый гость, с которым дружить я не планирую. Нельзя причинять ребёнку боль. Хенджину никогда не было больно, кроме как от собственного сердца, но сейчас… Его впервые обидело чужое сердце. Оно ударило так сильно, громко и безжалостно. И Хенджин впервые в таком красочном мире, в таком счастье и уюте, захотел заплакать. Он действительно всё испортил? Его правда не хотят здесь любить, дружить, видеть и чувствовать? Он… Он не нужен? ― Я не нужен? ― Вы не нужны. Он не нужен. И от этого больнее всего. Больно понимать, что Кассета уходит, а ты не можешь ничего сказать, потому что ты ей не нужен, потому что не желает видеть и потому что не любит. Больно осознавать, что его прогоняют из этого мира, потому что он никто, ничто и никогда. Ван Енджина не существует? Для Кляксы он был действительно никем? Не понравился даже чуть-чуть? Даже капельку? Как же так… И теперь даже пчёлок стало больно держать, потому что без Кляксы они стали липкими, злыми и громко жужжащими. Хенджин, стоя около мандаринового поля, видит, как с каждой секундой силуэт Сирени становится всё менее чётким, а шагов и вовсе не слышно, и… Он дрожит. Его тело, сердце, губы и глаза ― всё дрожит. Это так громко и сильно жужжат пчёлки внутри? Вероятнее всего… Сирень покинула его так же неожиданно, как и появилась. Она смеялась над его буквами «Х», а теперь говорит, что он не нужен. Буквы «Х»… Хенджин даже позабыл, что звать его, на самом деле, именно Хван Хенджином, а не Ван Енджином. Два разных, но два таких созвучных имени. Прямо как чердак и черешневый дуб. Они вроде похожи, из них вроде можно строить миры, но они всё равно такие разные. И он не хочет быть Хван Хенджином, потому что… Рамки. О рамках говорила Клякса, она смеялась, она бурчала и учила, она… Она не жалела и общалась с ним, как с нормальным человеком, невзирая на больное сердце. Он чувствовал себя живым только с ней, а теперь она даже не желает его видеть. ― Так вот как разбивается сердце… — шепчет в пустоту мальчишка. «Так вот как разбились два сердца», — шепчет в пустоту природа. И Кассета действительно ушла. Она просто прошла через мандариновое поле, через качели, через лес и вышла к домику. И зайцы с белками удивились, ведь… Колени Сирени исписаны, локти искусаны, на ком же им рисовать и кого кусать? Они ждали Печенье, домик ждал новых нарядов, а пчёлки уже привыкли к тому, что их кресло занимает какая-то плаксивая недотёпа. Испортила ли всё Клякса? Ох, вероятно. Спасла ли всех Клякса от дружбы, которая никогда не состоится и принесёт лишь боль? Ох, возможно. А Хенджин, так и продолжив стоять около поля, теперь не понимает, что ему делать. Он не хочет покидать эту сказку, он хочет быть нормальным человеком, пусть и не в самом нормальном мире. Здесь он живёт, а там — умирает. Здесь его считают живым и обычным, а там ― больным и хрустальным. И Печенье просто не может уйти, только вот… Природа тоже расстроилась… Как не вовремя… Пусть никто не кричал, как в прошлый раз, отчего и тучкам незачем бежать и смеяться, но вот солнышко было настолько опечалено, что просто прикрыло свои очи и начало медленно спускать на мандариновое поле небесные слёзы, постепенно увеличивающиеся в напоре и количестве с каждой секундой. И Хенджин не понимает, что ему делать. Он просто потерялся. Куда ему бежать? Где прятаться? Если Клякса ушла, то примут ли его остальные жители? Они вообще любят его без Кассеты? Или только из-за неё питали тёплые чувства к ребёнку? Что ему сейчас делать? Обернувшись, мальчишка видит, что осы залетели в свои домики, прячась от холода и нарастающего дождя, розы закрылись в бутоны, трава слегка примялась, а деревья то и дело начинали качаться всё сильнее и быстрее, поддаваясь уже не лёгкому и летнему ветерку, а его другу, такому злому, пыльному и холодному. Холодно Хенджину было всего один раз, именно тогда, когда Клякса впервые рассердилась: у мальчишки дрожали руки, мокли волосы, прилипая к такому же мокрому лицу, и мёрзла грудь из-за тонкого материала рубашки, но сейчас… Сейчас ведь Кассета не кричала, не злилась и не пугала жителей, а ему всё равно холодно. Только теперь где-то внутри и так глубоко-глубоко. Он всегда был с друзьями, с родителями, с чердаком, а потом с лесом, домиком, Кляксой… И теперь впервые его оставили одного в незнакомом месте. Он кричал, радовался, улыбался и смеялся, ведь всё было ярко, красиво, тепло и вкусно, но как только его настигли эта тишина и одиночество… Теперь стало как-то не любимо и не дружно. Никто не готов принять его к себе, потому что либо мальчишка просто не влезет в чужой домик, либо уже сам ребёнок является чужим для всех. Понуро опустив голову и обняв себя руками, сжимая уже поношенную и местами грязную рубашку, всё ещё пахнущую мёдом и черешней, он двигается в сторону выхода из мандариновой долины. Тут ему точно делать нечего. Там, в лесу, деревья его хотя бы знают, а если не его самого, то могли запомнить тёмную макушку, и яркий смех, и громкий крик, а тут, в мандариновых розах, даже и этого не знают. Медленно и осторожно пройдя ещё по видневшимся кляксовым следам, юноша выходит к лесу, и… «Дождь…» Мысленно шепчет мальчик, задирая голову и смотря на солнечные слёзы и его страх. Пусть оно плачет, но облака всё равно такие красиво-оранжевые, вкусно-розовые и цвета черешни или лимона. Красивое, да грустное отчего-то. И солнце смотрит в ответ, и Хенджин тоже красив и тоже грустен отчего-то. Тёмные волосы совсем намокли, передние пряди липнут то ко лбу, то к скулам, уже по выученным пухлым сигаретным губам медленно стекают небесные слёзы, позже доходя до острого подбородка, дальше ― к стройной шее, и уже потом спускаются до еле видневшейся груди. Пуговица на рубашке оторвалась, отчего не позволяла принять более приличный вид, но это ничего, ведь если бы не оторванная пуговка и открытый участок кожи, солнышко бы не смогло увидеть пчёлок, всё ещё сидящих на рёбрах. Пусть Хенджин считал, что дрожал он от чужого жужжания внутри, пусть казалось, что пчёлки теперь липкие и злые, но… Ведь и они нашли свой мир. У Хенджина это чердак, у Кляксы ― дуб и домик, а у пчёлок ― рёбра и гнилое сердце потерянного ребёнка. И пчёлки теперь, кажется, единственные, кто до сих пор не отверг мальчишку, а лишь сильнее грелся в его тёплых объятиях. Сердце обнимало. Оно болит — а он не чувствует. Оно сквозь боль обнимает жёлто-чёрные пушистые комочки — а им тепло и спокойно. Ведь оно не бьётся так сильно, отчего и им не приносит какого-то дискомфорта и страха. Игрушка так, еле постукивает, иногда прерываясь и останавливаясь, но всего на секундочку, и Хенджин даже не успевает этого почувствовать. И солнышко продолжает смотреть: мальчик такой красивый, его глаза ясные, добрые и даже какие-то особенные. Нет, не из-за такого же солнышка, сидящего в его карих очах, а из-за чего-то другого… И Хенджин ведь не злой. Он не причинит боли и не обидится на кого-то другого. «Просто примите новую сказку, это всего лишь середина этой прекрасной книги. Прочтите мальчишку дальше, не закрывайте на половине, и потом, в самом конце, вероятно, вы не разочаруетесь в его истории. Он тоже особенный, как и вы все. Он тоже кем-то написан и создан, так почему бы не дать ему шанс и не дочитать до конца? Сколько историй он покажет и расскажет? Скольким улыбнётся и с кем подружится? Вам разве не интересно? Поэтому дайте ему ещё один шанс». Так тихо шепчет природа, смотря на одинокого ребёнка, стоящего посреди деревьев на мокрой лужайке. Он снял обувь, ведь идти было крайне тяжело, он обнял себя посильнее, ведь чувствовал, как внутри замерзают пушистые малышки, и он не стал идти к качелям, потому что не нужно им видеть его в таком состоянии. Он покажется им, когда будет красив и счастлив, а ещё там молочное озеро, оно тоже красивое — нужно соответствовать. Поэтому он просто останется тут, между выходом из мандаринового поля и входом в лес. Опустив голову, Хенджин, прикрыв глаза лишь на секунду, сжимает конверсы сильнее, а после начинает осматривать поляну. Дождь всё ещё идет, ветер морозит тело, пчёлки дрожат и плачут, но он не может ничем помочь и как-то улучшить ситуацию. Найдя неподалёку небольшой пень, находящийся под хрупким деревцем, чьи ветви свисали вниз, слегка укрывая деревянную жизнь от погодных условий, Хенджин, быстро проморгавшись, бежит к укромному местечку, сразу же залезая под деревце и усаживаясь на пень в позу лотоса, ставя рядом с собой уже промокшие конверсы. Пусть один, пусть без дома, без друзей и без любви, но… Этот мир настолько поразил Хенджина, что он уже просто не желает уходить отсюда и возвращаться домой. Тут ему не болеется, тут ему дышится и живётся чище, а дом… Место для сна он может найти. Найдёт даже там, где Клякса его не увидит, чтобы не отругала и не прогнала. А прогонит, — так он ещё дальше убежит, главное ― продолжать дышать черешнево-медовым воздухом. А вот Кассета… Да и Кассета потерялась, на самом деле. Только если Хенджин потерян физически и снаружи, то она ― духовно и внутри. Мальчишка сидит на своей мягкой кровати, рядом негромко шипит чайничек-мышка, над столом летают спрятавшиеся от дождя пчёлы, а около кровати спят белки с зайцами, укрывшиеся чужими хвостами или ушами. И всё же хорошо, не так ли? Он в тепле, в своём доме, со своими животными, чайником, сказками, и… Он в одиночестве. Блондин ведь так любил одиночество. Он наслаждался им, жил для себя, а теперь… Что-то и не вкусно больше как-то в этом одиночестве. И забавно получается: когда мы живём одни, когда заботимся только о себе, делаем всё только ради себя и для себя, то не чувствуем никаких проблем. Нам хорошо, мы счастливы, ведь нет внешних раздражителей или тех, ради кого приходится менять свою жизнь. И говорят: любовь или дружба ― самое прекрасное и счастливое чувство на свете; вот только почему, когда рядом появляется какой-то человек, мы начинаем больше переживать, как-то менять свои принципы и установки и, грубо говоря, даже жертвовать собственными мечтами и целями? Это, по-вашему, счастье? Это самое лучшее, что может быть с человеком? Нет, конечно, данное явление совершенно нормально и обычно, ведь человек другой, мир его ― тоже, и чтобы слиться с ним воедино, приходится сталкивать ваши миры, из-за чего происходит весь диссонанс. Безусловно, когда ты начинаешь понимать человека и привыкать к нему ещё больше, то и проблем становится меньше, и всё постепенно возвращается на круги своя, но… Действительно ли стоит отдавать своё спокойствие и комфорт хотя бы даже на малое время ради такого счастья? Не все к такому готовы, но вот уже потом нам и выбирать особо не приходится. Ведь сердце, глупое, но такое чувствительное, пусть и понимает, что в одиночестве хорошо, что цена счастья слишком высока и рискованна, но когда оно влюблено в мир другого человека, тогда ему становится всё равно абсолютно на всё. Будет больно? Примет. Будет страдать? Ничего. Неизвестно, сколько ждать этой счастливой полосы, и неизвестно, насколько ты будешь вымучен? Тоже неважно, ведь оно будет рядом с другим сердцем, которое так же боялось, так же думало и переживало. И это действительно забавно: жертвовать всем, притеснять всего себя, переживать и даже страдать, чтобы получить чужую любовь, пусть даже и взаимную. Люди глупы, они так легко поддаются счастью и любви, что даже становится страшно. Я буду один, и я буду счастлив? Да, конечно, я согласен. Я буду с кем-то, и я буду счастлив, но перед этим пройду тяжёлый путь до такого счастья и нарушу внутренний покой? Я тоже согласен, ведь счастье будет! Глупые люди, глупые сердца, глупое счастье и глупая Клякса. Не может она без Ван Енджина. Он такой громкий, неуклюжий, глупый и разговорчивый. Он даже не из её мира, — он чердачный, человеческий, и даже имя у него ненастоящее, так что за любить? Дружить блондин всё ещё не готов, но вот любовь… Да… От любви определённо что-то есть. И не может Сирень без своего Печенья, именно поэтому, взяв прозрачный зонт, усыпанный ромашками, она идёт на поиски этого глупого и надоедливого ребёнка. Пусть он надоедает рядом, на своём кресле или под боком, но не там, о местоположении которого Кассета даже не знает. И она идёт, ей больно, тяжело, холодно и даже злобно, ведь никогда она не пачкала свои кроссовки или одежду из-за других, ведь никогда не ходила и никого не спасала, а теперь что? А теперь веточки бьют по лицу, сразу же извиняясь перед хозяином, теперь кроссовки полностью грязные, где коричневые кусочки долетают даже до белоснежных гольфов, где тело дрожит, на затылок попадают капли и его обдаёт ветер, а он всё равно идёт. Ведь у Ван Енджина нет зонта, ведь он не ушёл, Клякса это точно знает, и ведь он где-то сидит и так же мёрзнет без возможности согреться. Проходя по лесу, он осматривает каждый сантиметр и ищет свою глупую любовь; идя мимо качелей, тоже смотрит так пристально и осторожно, боясь что-то упустить и не заметить. И вот только выйдя из леса и собираясь войти на мандариновое поле, неожиданно перед собой Клякса видит маленькую мокрую пчёлку, еле летающую и дышащую. Осторожно подставив ладонь, мальчишка следит, чтобы та приземлилась на бледную кожу, а позже, положив малышку в карман жилета, он начинает медленно крутиться вокруг своей оси, ища… ― Ван Енджин… ― шепчет мальчик, и… Стыдно. Так больно и стыдно. Блондин никогда не плакал и не переживал, а теперь… Почему теперь так сильно дрожит где-то в горле и давит на переносицу? Его сердце здорово, так почему сейчас оно так болит и быстро бьётся? Ведь он видит его: такого маленького, промокшего, дрожащего и сидящего на пне, обняв свои колени и уткнувшись в те лбом. Жалко, стыдно и больно. ― Пойдёмте домой, Ван Енджин. Он не плачет, но голос дрожит. Он старается держаться и не проявлять неизвестных и новых эмоций, но именно сейчас почему-то хочется сесть рядом и как-то прикоснуться. Клякса не знает, что такое объятия, но прижаться к чужому телу, обхватить его своими руками и почувствовать на себе в ответ то же самое ― очень хочется. Но он не делает. Лишь продолжает стоять и смотреть на чужую мокрую макушку, боясь прикоснуться. ― К-Клякса? Хенджин поднимает голову, и… Блондину становится плохо. Впервые в его мире человек, отчего впервые кто-то смотрит такими большими, добрыми и полными надежды глазами. И теперь от этих глаз Кляксе ещё стыднее, ведь она не знала, что могут так смотреть, ведь не знала, что эмоции можно передавать не только словами, но и простыми взглядами. Сирень изображала из себя самую умную, ходила, всему учила, а теперь… Ведь Ван Енджин тоже учит. Ведь только с ним блондин захотел понять, что такое объятия, ведь только он так громко и безмолвно показал, что эмоции намного громче слов. Ведь Ван Енджин не лишний, он тоже даёт много полезного, интересного и такого вкусного. Клякса просто испугалась, отчего обидела ребёнка, даже не осознавая. ― Хватит тут сидеть. Вы уже полностью промокли, пора сушиться и ужинать. Лимонный пирог уже стынет. ― А как же… ― Вы нужен, Ван Енджин. Я не люблю лимонные пироги, но готовить мне их нравится, а Вы тот, кто любит их есть. ― Получается, я нужен лимонному пирогу? ― сквозь шмыганья носом переспрашивает брюнет, сильнее задирая голову. ― Получается… «Мне, наверное, тоже, но для такого ответа мне ещё не хватает смелости и сил». ― А вам? ― Давайте поговорим об этом позже. ― Но лимонный пирог ведь у вас дома. ― К сожалению, именно так, моё дорогое Печенье. ― Значит, мы идём… ― Значит, мы идём домой. Вставайте, и хватит давить на бедный пень своей пятой точкой. Тихонько шмыгнув носом, Хенджин осторожно поднимается с места и, встав на ноги, берёт свои кроссовки. ― Вы ещё и разутый… ― Не хотел пачкать обувь. ― стыдливо проговаривает мальчишка, опуская голову. ― Значит, помоете ноги на улице и только потом войдёте. Хенджин лишь кивает, а позже встаёт под предоставленный Кляксой зонт, слегка пригибаясь. ― Несите Вы. Мне неудобно руку тянуть каждый раз, а Вам даже напрягаться не нужно: я всё равно буду под ним. И снова Хенджин не отвечает, и снова тихонько кивает. Вот так мальчики медленно, но верно пошли домой, всё ещё слушая негромкие раскаты грома, чувствуя, как дрожат руки и как холодный ветер целует их затылки, подгоняя поскорее к домику. Хенджин шёл молча, понуро опустив голову, а Кассета, даже не разговаривая со вторым, старалась не выбегать из-под зонта и вела обоих в верном направлении, иногда указывая на ямки или кочки. Пусть Хенджин об этом не просил, но она знала, что тот обязательно наступит. По приходе к домику блондин сразу же заскакивает внутрь и через секунду выносит мальчишке тряпку и ведро, чтобы тот промыл свои ноги, а после Хенджин забегает в домик, стараясь не насажать грязи. ― Держите. Не успев осмотреться, темноволосый видит, как ему протягивают их чердачную одежду, и Клякса сразу же отворачивается, давая мальчишке возможность снять грязные и мокрые вещи и сменить те на чистые. Пока Хенджин переодевался, блондин, так же стараясь не поворачиваться, крутился около стола, расставляя посуду и какой-никакой ужин, иногда посматривая в окно. ― Что на этот раз расстроило природу? ― слышит негромкое позади себя Клякса. ― Всем иногда нужно поплакать даже просто так. ― А вы так делаете? ― Хенджин всё ещё не подходит, а он всё ещё не поворачивается. ― Я никогда не плачу. «И теперь, когда появляется это чувство, мне становится страшно, Ван Енджин». ― А разве так можно? ― Плакать нужно, чтобы вылить негативные эмоции, а у меня таковых нет. ― Но ведь плакать можно не всегда от горя, моя дорогая Кассета. ― Хенджин делает шаг вперёд. ― Счастье не настолько велико, чтобы удостаиваться моих слёз, моё дорогое Печенье. ― И снова вы ошибаетесь. Счастье достойно всего. ― И снова Вы глупы. Счастье переоценивают. ― блондин слышит ещё один шаг позади себя. ― Прошу, давайте поужинаем и ляжем спать. И Хенджин, так и не дойдя до хрупкого тела, лишь тихо вздыхает и понимающе кивает, проходя к столу и присаживаясь на стул. Лимонный пирог и мятный чай стали уже тёплыми, отчего не обожгут язык, а Клякса была всё такой же холодной, отчего даже на губах чувствовалась её запутанность. Кушали мальчишки в тишине: кто-то молча стучал ложечкой по тарелке, кто-то шуршал коробкой из-под хлопьев, чайничек уже тихо спал на печке, а белки с зайцами даже не просыпались, греясь в чужих хвостах и ушах. ― Пора ложиться. ― убирая посуду на печь, чтобы помыть завтра, негромко говорит Сирень. ― А если не хочется? ― Значит, сделайте вид, что спите, — возможно, обманите организм. ― Вы не хотите поговорить? И Клякса замирает, не понимая, что имеет в виду ребёнок. Она просто молча поворачивается на Хенджина и видит, что тот уже сидит на её кровати, отчего недовольно сдвигает брови к переносице. ― Мы и так говорим, глупое Печенье. ― Нет, Клякса, поговорить в смысле… Не о чём-то важном — просто поболтать или даже просто вместе помолчать. ― Какой толк от совместного молчания? Это же глупо. ― Это чердачно, дорогая Сирень. Идите сюда, я покажу. Блондин, продолжая стоять около печки, сильнее сдвигает брови к переносице и опускает взгляд. Хенджин говорит слишком много странного, Хенджин продолжает приносить новшества, к которым мальчик не успевает привыкнуть и даже понять те. И ему страшно, непонятно и неуютно. Кто-то сидит на его кровати, и он вроде зол, а вроде… Хенджин большой, и на кровати его ноги не свисают, Хенджин впервые не кричит и не улыбается, он говорит так спокойно, что даже хочется довериться ему, не проверяя. Сейчас от ребёнка идёт какое-то спокойствие и безопасность, отчего Кассета делает пару неуверенных шагов, а после останавливается около кровати, смотря на темноволосого. ― Сядьте на другую часть, ближе к окну, а я буду у стены. Мы не так близки, чтобы сидеть рядом, да ещё и на моей кровати. Тем более Вы залезли на неё без разрешения. ― Но вы же не прогнали. ― усмехается Хенджин. ― А я же не прогнал… ― задумчиво шепчет Клякса. Он должен был наругать и сразу же согнать с кровати, но он лишь попросил подвинуться? Очень-очень странно для Кляксы, очень-очень интересно для Хенджина. ― Я сел. ― двигаясь ближе к стене, констатирует блондин и непонимающе смотрит на Хенджина. ― Я вижу. ― снова усмехается Печенье. ― Вы сказали, что мы будем о чём-то там молчать или просто вместе говорить. ― Я сказал немного не так… ― Сути не меняет. ― Мы можем помолчать, дорогая Клякса, мы можем поговорить, или же… Вы замечали, что одна рама ваших окон окрашена в красный цвет, а вторая в жёлтый? Я тоже не замечал… А вы слышите, насколько прекрасен шум дождя, и видите, как красиво переливаются раскаты молний и грома? Если не слышите, просто прислушайтесь. Вглядитесь и заметьте, что не все ваши книги стоят идеально, и что плед на кресле немного сполз на пол, на котором теперь спят мышки. Вы знали, что у вас есть мышки? Теперь знайте и кормите их тоже, дорогая Клякса. Сейчас ничего не говорите и просто послушайте и посмотрите. И впервые блондин видит свой дом немного иным: плед и правда сполз, а он даже не замечал. Книги… А когда он в последний раз читал их? Сегодня ведь дождь, сегодня и почитать можно было. Мышки? Откуда взялись мышки? Они же добрые, а не простые воришки его запасов? В лесу вроде добрые все. Значит, мышек теперь тоже нужно кормить. А что едят мышки? Нужно у них узнать. Рамы окон правда разного цвета? Но когда он красил домик, даже не замечал, что менял цвета. Ох, вероятно, творческая натура взяла верх и творила невесть что без ведома хозяина. Шум дождя он слышал и ранее, но чтобы вот так: не читая книг, не убираясь и не готовя ужин… Этот шум всегда был таким прекрасным? А раскатов молний и грома он почти и не замечал, ведь также был чем-то занят. И это красиво, это приятно и до одури спокойно. И сердце больше громко и сильно не колотится, и дыхание ровное, и… ― Видите… Вместе молчать не так уж и плохо… Он переводит взгляд на Хенджина, и… «Хороший». Хороший, Клякса, добрый и понимающий. Блондин смотрит на опущенное лицо, из-за чего природой освещается лишь профиль, руки и шея, пока босые стопы целуют половицы, собирая блестящую пыль. Зайцы снова насорили. И сейчас с Хенджином впервые так спокойно. Клякса привыкла к вечной беготне, крикам и веселью, но… ― Вы можете быть таким спокойным… ― шепчет мальчишка скорее даже самому себе. Хенджин не отвечает и лишь продолжает осторожно перебирать края кляксовой рубашки, отчего блондин удивляется лишь сильнее. Хенджин всегда старался ответить, как-то пошутить или что-то спросить, но сейчас либо он говорит очень спокойно, либо не говорит и вовсе. ― Вам грустно? ― снова не отвечает. ― Хорошо… Почему Вам грустно? ― Я правда вам не нужен? И этот вопрос был, казалось, острее ножа. Клякса правда так сказала? Глупая Клякса… ― Я просто боюсь, Ван Енджин. ― Меня? ― Себя. Своих мыслей и чувств. ― Но вы сказали, что я нежеланный гость и что я не нужен. ― Вы и правда нежеланный, но чем больше Вы здесь были, тем больше становились желанным, и именно этого я испугался. ― Вы хотите со мной дружить? ― Я могу Вас любить, а для дружбы ещё рано. Пока во мне есть страх, дружить я не готов. ― А насчёт… ― Я не могу сказать, что Вы не нужны. Моей ошибкой было сказать подобное, не аргументировав такой резкий всплеск эмоций. Вы просто очень сложный и такой незнакомый… ― Мы можем познакомиться. ― А нужно ли нам? ― Думаю, ради дружбы нужно. Я могу начать, если хотите… «Хочу». ― Меня зовут Ван… То есть, Хван Хенджин. Мне почти двадцать один год, а мой день рождения двадцать пятого августа, и всю жизнь я живу с больным сердцем. Врачи, глупые, постоянно делали ошибки в диагнозе, отчего не смогли вовремя всё вылечить. У меня есть два лучших друга, Бан Чан и Ли Минхо, они же ― морковный хозяин и малиновая бестия. Ещё в детстве Чан привёл меня на свой чердак, чтобы обработать разбитое колено, после чего я стал часто забегать к нему, начиная медленно поселять свою душу на этом чердаке. С каждым годом мы приносили в него всё больше различных украшений и вещиц, отчего этот чердак стал по-настоящему волшебным. Потом Чан познакомил меня с Минхо, чердак, к счастью, принял его, и Минхо тоже начал украшать наш домик, в результате чего теперь там хранятся все воспоминания нашей дружбы, детства и различных эмоций. Чердак очень хороший и добрый, там есть кислые яблоки, раскиданная вишня и клубника, и… ― Вы тоже хороший. «Он тоже хороший», ― подвывает ветер. Пока Хенджин рассказывал о своей жизни, пусть совсем кратко, пусть без красок и эмоций, но… Блондину было так комфортно, спокойно и хорошо. Его голос не такой громкий, каким казался ранее, он не глупый и не криворукий, он тоже может что-то создавать. Пусть Кассета создала целый мир, но Хенджин создал половину чердака, и она была поражена до глубины души. ― Я бы хотел рассказать что-нибудь о себе… ― Не стоит, Клякса. Я вижу вас, вижу ваш мир, и мне этого достаточно. Вам было интересно послушать обо мне ― и это хорошо. Я довольствуюсь увиденным и прочувствованным ― и это тоже хорошо. Любая точка зрения, любое желание или нежелание ― всё это абсолютно нормально, поэтому, моя дорогая Сирень, мне не нужно ваше прошлое. И им так комфортно друг с другом. Капли всё ещё бьют по окнам, зверушки тихонько сопят на полу, чайничек спит, пчёлки улеглись на кресле, где какие-то спали, а какие-то слушали рассказ Хенджина, а два мальчика… Им тепло. И вовсе не из-за лета. Они не объяснились друг перед другом, не нашли такого заветного счастья или дружбы, но сейчас им так хорошо. Каждый не чувствует опасности или дискомфорта ― и это важно. Это самое важное. ― Я всё-таки не нужен? И Клякса понимает, что он нужнее всех нужных. Он говорит так спокойно, складно и умно. Он понимает и говорит так, как сказала бы и подумала сама Кассета. Он не настаивает, не обижается и не злится. Рамки чудесного Ван Енджина начинают медленно разрушаться в глазах Кляксы, а сам Хенджин чувствует, как от чужой энергетики, которая начала пахнуть хлопьями и мёдом, ему становится хорошо. Клякса ничего не ответила на вопрос, но Хенджин понял, что он правда нужен. И сердцу стало легче. ― Я Феликс. Звучит такое тихое, тёплое и боязливое. И Хенджин, услышав чужое настоящее имя, медленно поднимает голову, а после поворачивается на мальчишку, смотря с таким удивлением, но одновременно со спокойствием, отчего Кассете снова захотелось этих неизвестных объятий и никогда не испытанного плача. В комнате темно, но его глаза так горят и светятся — не зря солнце посадило в них лучик, не зря они такие большие и даже блестящие. ― Приятно познакомиться, Феликс. Хенджин улыбается, а Клякса опускает очи. Она увидела эту улыбку, она почувствовала тепло и сладость, и ей хорошо. Пока что они не дружат, не обнимаются и не плачут, но они чувствуют нужность друг друга и понимают, что этого достаточно, чтобы позволять сердцам продолжать биться и пока что не умирать.
