After golden years

Ему было шесть. Мама говорит, это возраст принятия ответственности за свои решения и поступки. Сири было семь. Он говорит всё, что придёт в голову, не слушает маму и говорит «не слушать» ему. Никого не слушать, кроме него. Цисси было девять. Она в основном только слушает, мало говорит, а с ним — лишь в отсутствие взрослых. Меде было десять. В присутствии взрослых она говорит совершенно иначе. Андромеда понимает нечто большее, ещё недосягаемое для него, ведь ей уже десять. Через год она уедет в Хогвартс. Белле было двенадцать. Она кричит. Постоянно кричит так, что закладывает уши. Всегда кричит, если кто-то из них радуется, и наоборот смеётся, если кто-то плачет. Смеётся тоже так, что закладывает уши. Она вернулась из Хогвартса, на зимние каникулы, и вокруг опять стало слишком громко. Как в тот раз, когда она поймала их за игрой в куклы или когда нашла котёнка, которого Меда подобрала на улице. О котором они больше не говорили. Но сейчас они ведь ничего запретного не делали: всего лишь игрушки для рождественской ёлки. У Меды была заготовлена размоченная бумага, куда она добавила странный «клейстер», и из той пластичной массы так здорово получалось лепить самые разные фигурки. Меда сказала: позже они «их раскрасят», «когда засохнут»; но Беллатриса вернулась раньше, чем все рассчитывали. Она закричала, что они вымазались, как «чернявый сброд», который копается в лужах, и всё расскажет отцу. Сириус обозвал её словом, которое он точно не слышал раньше, но точно обозвал и кинул в неё шматок липкой массы, угодившей прямо в лицо. Белла завизжала. Андромеда велела ему, закрывшему уши, бежать: «помнишь?.. как мы в прятки играли». А Нарцисса сразу сказала, что с самого начала была против этой грязной затеи и что её «заставили». Цисси была умнее их всех. Теперь её совсем не было слышно. Из шахты доносились только пронзительные визги Сири и Беллы. А он сидел в кухонном лифте, которым никто при нём ни разу не пользовался, и в кромешной темноте. Но темнота вовсе не пугала его. Не так, как ослепительный свет. Ведь только за ним следует боль.       — Регулус? — пробрался тихий-тихий шёпот снаружи. Затем тихий-тихий тройной стук. — Ты там? Это я. Он, сжав кулачок, помедлил, но всё же ответил тройным стуком изнутри. Щелчок механизма, и дверь приподнялась. Совсем чуть-чуть. На маленькую щёлку. В которой показались серые, улыбающиеся ему глаза.       — Ты совсем не понимаешь суть игры в прятки, — полностью открыла Андромеда проём.       — Ты же сама велела спрятаться, как в прошлый раз! — почувствовал он незаслуженный укор. Как вдруг светлая улыбка Меды тотчас потускнела.       — Мы не обязаны исполнять всё, что нам велят, — тихо-тихо прошептала кузина и, оглянувшись на коридор восточного крыла, забралась к нему. Пришлось поджать колени, чтобы они вдвоём уместились в маленькой кабинке, и Андромеда опустила дверцу, оставив небольшой просвет, позволяющий видеть лица друг друга. Сверху прогремел жуткий дребезг.       — …обезьяна!!.. душегубка!!.. слезь с меня!!!.. получи!!! Они одновременно опустили головы.       — Дядя Сигнус будет в ярости? Ему было невыносимо жаль за то, что он тоже учинил кузинам неприятностей. Пусть и наказания за нарушение покоя в этом доме выражались в раннем отбое или лишении десерта.       — Нет. Но накажет всех. По справедливости, — и даже полумрак не упрятал её сочувствующий взгляд, — давай, не будем об этом. Нам же было весело? — Регулус кивнул, и она взяла его ладошки в свои. Развела их в стороны. Свела. Встряхнула. — И это самое важное. Это воспоминание уже твоё, Регулус. Навсегда. Особенно как Сириус кинул в Беллу глиной! — задорно прикрикнула Меда в туннель шахты. Так, что он невольно втянул шею в плечи. Но Андромеда ничего не боялась. Или не показывала своих страхов ему. — А знаешь, что? — Ничего он не знал. — Мы должны поклясться, что сохраним этот момент и никогда его не забудем, согласен? — И лишь не желая её огорчать, он потряс головой. — Вот и отлично. Будем вспоминать его каждый раз, собираясь на Рождество в моём домике с палисадником!       — «С палисадником»? В доме кузин никого не заставляли говорить по-французски. В нём зачастую попадались незнакомые слова.       — Это такой небольшой сад, перед домом. У меня он обязательно будет, — в доме кузин не запрещали мечтать, — и дом тоже. Такой, чтобы каждому хватило по комнате, но ни больше ни меньше. И для тебя там будет комната. И для Сириуса. И для Цисси тоже, хотя…       — И для Беллы? Ему самому стало невдомёк, что именно породило этот вопрос. Он не любил Беллатрису, но разве для них всех не самое важное сохранить семью? Мама говорит, что да. Андромеда скривилась.       — Белла злая, Регулус. Нет, её мы точно никуда с собой не позовём. Сверху снова разверзся безобразный грохот, и почему-то от прогремевших на весь дом новых криков Беллы, которую Сириус, кажется, тянул за волосы, ему стало по-настоящему грустно.       — А что… — Регулус уткнулся подбородком в коленки, — что, если Белла злая именно потому, что мы её никуда не зовём? У Меды вдруг что-то произошло с выражением лица. Но прежде чем шестилетний мальчик смог бы понять, что это была за смена, мягко сгустившийся полумрак поглотил их обоих, держащихся за руки за дверцей кухонного лифта… — /

/ — …и скажу тебе то же, что сказала Сириусу — /

/ — в моём доме тебе всегда найдётся место — /

/ — …это было лучшее время в моей жизни. Ресницы дрогнули, и Регулус, распахнул глаза, сразу закрывшись предплечьем от пробившегося под веки дневного света. Глубокий вдох. Столько времени, сколько только нужно, на «акклиматизацию»: вернуть сердце на место и осознать, что он уже давно совсем не тот ребенок шести лет. Самому Нейту эти переходы давались не сложнее, чем раз моргнуть, однако порой того приходилось буквально вытягивать за руку из зыбкой трясины. Как например, сейчас. Когда Регулус сам вцеплялся в видения прошлого, будто в причудливую головоломку, которую хочется изучить со всех сторон. Или словно просто не хотел возвращаться. — Я не помнил этого, — качнул тот головой, не убирая руку. Левую. Которую теперь доверял его взгляду внутренней стороной, где когда-то была метка. Уже не стесняясь перед ним своего перламутрового шрама, похожего на лоскут шёлковой заплатки; а Нейт, облокачиваясь рядом на подушку, просто ждал, пока тот полностью придёт в себя. Не ударяясь в премудрости о разумеющихся привилегиях дерьмовых воспоминаний, которые сопровождают нас во взрослую жизнь с гораздо большей охотой. Обещай не обещай. Он уже столько раз обращал взгляд Блэка на самые худшие события прошлого, сквозящие неизгладимым одиночеством в толпе, нечеловеческой болью, мёрзлым холодом. Теперь же ему хотелось показать, что Регулус вовсе не всегда был так одинок. Не всегда ему нужно было рассчитывать только на себя. Что времена, когда одиночество являлось единственным средством выживания, закончились, и теперь в нём нет необходимости. Что когда-то он, хоть и с толикой сомнения, но отвечал на стук в его дверь, доверяя человеку за ней. Бесспорно, наука поисков иголки на сеновале тут и рядом не стояла. Наконец предплечье скользнуло на распавшиеся по подушке кудри, и Регулус уставил слегка порозовевшие глаза в дощатый потолок, не оправдывая естественное явление раздражающими слизистую полуденными лучами, коих в этой спальне было в избытке. Голос же был перманентно охрипшим, словно его голосовые связки безвозвратно истерзал замолчанный крик о помощи. — Почему даже в моих «самых светлых воспоминаниях» непременно кто-то страдает? Но это была почти самоирония, так что полуулыбка, без которой Нейт уже не мог смотреть на него, снискала долю умиления. — Но оно всё равно светлое. — Регулус шумно выдохнул. Смиренно, будто был ни в силах, ни в настроении спорить. Мол, как скажешь. Тогда Нейт, перевалившись на спину, скрестил руки за головой и подключил рассказчицкий тон: — канун Рождества в семье Блэков. Кузина сидела с тобой в тайном укрытии, пока брат боролся ни на жизнь, а на смерть с мелкой убийцей котяту… — Не смей! — припечатал ему Блэк локтем прямо под рёбра, выпустив нарушу кашляющий смех, — зачем ты произнес это вслух?! — Да чем тебе не светлый праздник-то? — Замолчи! — Регулус бойко затряс его, уже готового покатиться с кровати, за плечо. — Белл, немедленно прекрати ржать как конь над моим травмирующим детством. Конечно же, смех мгновенно стих. Однако растягивающая губы эйфория лишь взяла новую вершину. Потому что Регулус выпалил это без тончайшего отголоска угрозы, обиды или чванства. Скорее, в ту же злободневную шутку. А Нейт никогда не видел лучшего способа реабилитации, чем лёгкий чёрный юмор, и упал обратно на лопатки, угодив в аккурат под взбодрившийся взгляд и не упустив след шустро спрятавшейся от него улыбки. Улыбки, и так вовсю сияющей в нависающих над ним небесно-серых глазах. — И не думал смеяться, — слукавил он, запутавшись пальцами в корнях густых волос на затылке. Регулус с переменным успехом пытался строить возмущённый его поведением вид, Нейт предоставлял ему эту возможность, держа за зубами вереницу издёвок, которые спустил бы с языка без раздумий с любым другим человеком. Например, он мог бы поздравить Регулуса с первым дурачеством в постели или прямо уведомить, насколько открыто его сердце бьётся ему в подреберье; но здесь и сейчас Нейту хотелось только упиваться мягкостью этих обсидиановых волос и держать в ладонях утонченное лицо, о выражении которого Регулус ведь даже не подозревал. Регулус вообще нихрена не подозревал. Сколь нежная у него кожа, обрётшая сливочный оттенок, невероятно контрастирующий с его, карамельным. Как глубоко за этот месяц переписался язык его тела, раскрепостившегося до последнего дюйма. И какой оголённый у него взгляд, когда Регулус ждёт, что его вот-вот поцелуют. А кто Нейт в принципе такой, чтобы заставлять самого Регулуса Блэка ждать? Но только он подался навстречу и украл лишь одно прикосновение губ, тот извернулся, надавив на грудь и, видимо, вспомнив о своём древнем обычае, нахмурился. — Постой, мне надо тебе сказать… — Ну нет, только не это, — Нейт сокрушенно откинулся на подушку, — так ж и знал, что это снова случится. — Что?.. — Ты беремен? Блэк неподражаемо уронил челюсть и лишь спустя восхитительную четверть минуты всеобъемлюще осознал прелесть этого предположения, расцветшего на щеках бурным румянцем. Сейчас ведь снова прилетит. И не слабо. — Т-ты… ты совсем ошалел?? — оно того стоило. — Хватит всё превращать в шутку! — Ну всё-всё, — Нейт силком удержал выкручивающегося, как уж, из его хватки парня, — прости, сила привычки. Так, что ты хотел мне там сказать? — поддел он острый кончик носа своим. Регулус явно преодолевал порыв не делиться с ним теперь секретной информацией. — Хотел сказать, что у тебя редкостный дар выбешивать окружающих, — закатил тот глаза, всё же прекратив сопротивление и сложив острые локти на его груди.

Мы видели зловещее предзнаменование, Поскольку чувствовали иллюзорность Происходящего.

Теперь даже эта неуклюжая «остроугольность» стала казаться Нейту украшением. Слишком дорогостоящим для него. Ему лишь дозволили подержать его в руках на короткое время. И он ведь заведомо знал — опять знал заранее — что не сможет оставить его себе. Присвоить. Как вещь. Но он и не смел так меркантильно думать о Регулусе. А если и пропустил один низкий помысел в самом начале, то в итоге просто не позволил себе использовать его. Для «встречи» с другим человеком, который, по сути, свёл их. Он нарочно пропускал нужные повороты в лабиринте памяти, сколько бы его ни заманивал поджидающий за ними голос. Через силу уводил себя же прочь от них. Потому что не доверял самому себе, опасаясь, что — каким бы того человека ни видел сам Регулус — не сможет сдержаться и не дотронуться до его отражения. Всего раз. Хотя бы раз. Нейт знал, что сможет это сделать. Что ему хватит способностей. И хуже всего, что однажды, когда силы контролировать себя иссякли бы, он мог бы это сделать. Навредить. Потому что даже одно малейшее действие в чужом подсознании способно повлечь за собой самые непредсказуемые последствия. Здесь те же правила, что и в музее: не нарушать тишину и ничего не трогать. А Регулус даже не подозревал об этом. И что-то слишком серьёзно высматривал в его глазах, очевидно, решив, что им чересчур весело живётся. — У тебя уникальный дар, Нейт, и большинство он всегда будет приводить в ужас, потому что большинство бессильно перед ним. Но тот факт, что ты сам его опасаешься, говорит за себя. Ты хороший человек. Гораздо лучше, чем… думаешь. Регулус обронил исчерпавший решительность взгляд ему на ключицы, но Нейт не хотел слышать и этих слов: чёрным по белому считывая, с кем Регулус его невольно сравнивает.

Так что мы оставим всё как есть, Не бойся потерять контроль.

— Закрой глаза, — прошептал он, удостоившись совсем слабого отблеска сомнения. Не недоверия. О недоверии между ними уже не шло речи. Регулус скорее прищурился из подозрения, что он опять спустит его искренность в какую-либо неуместную шуточку, и не то чтобы подозрение было беспочвенным. Но веки тот всё же опустил. — Не подглядывай, — уличив закравшиеся на переносице морщинки. Регулус выдохнул, переносица разгладилась, и Нейт, быстро подхватив с прикроватной тумбочки свои солнцезащитные очки, нацепил их на тонкий нос, по которому те тут же сползли, открыв направленный поверх тонированных стёкол убийственный взгляд.

И я скажу тебе кое-что: Это может быть только…

— Ты хоть иногда бываешь серьёзным? Замотав головой, уже задыхаясь и теперь ничуть не жалея о своём решении уйти от всех ответов, Нейт лишь указал пальцем на гардеробное зеркало. И только Регулус через не хочу заценил свой незабываемый вид недоделанного шпиона разведки, комнату заполнил взрыв практически истеричного хохота, перебившего подвывавшую из радио на подоконнике песню. Регулусу совершенно не шли его очки. Совершенно не подходил он. Но теперь Нейт был уверен, что Регулусу будет куда, к кому, идти. И какой же он был красивый, когда смеялся…

…ведь это было — лучшее время в моей жизни, Нет, я никогда не был так счастлив, Да, я клянусь, это — правда И этим всем я обязан тебе.

~~~~~~

Крохотная гостевая комната омывалась бледно-голубым светом из окна с западной стороны. Белые, выкрашенные вручную рамы слегка продували, и оттого матовый тюль приходил в плавное движение, шурша по устеленному ковру. Он уснул, сразу как лёг. Лёг, не раздеваясь. Поэтому встретивший его в зеркале помятый вид не стал такой уж неожиданностью, да и в момент пригладился мановением палочки. К сожалению, с разбитым в режущиеся осколки внутренним состоянием так просто не расправишься. Он забыл свой сон всего миг спустя, как обманный морок отпустил сознание, но даже мига оказалось предостаточно, чтобы прочувствовать наверняка: это был хороший сон. И какого тогда, спрашивается, чёрта послевкусие настолько гадкое? В стеклянном ящике на нижней полке ждал футляр с его зубной щёткой, на лакированной этажерке уже ждало чистое белое полотенце, а во всём доме стояла утренняя ласковая тишина: совсем небольшой дом. Две жилые комнаты, две гостевые, две ванные, одна из которых удобно располагалась совсем рядом, и проходная гостиная, ведущая на кухню, с которой можно попасть на задний двор. Все двери были открыты нараспашку. Из-за той, что виднелась с верхушки лестницы, проглядывалась ждущая от каникул до каникул своего главного постояльца обитель, сплошь увешанная плакатами с эпатажными рок-коллективами: и магическими, и магловскими. Раньше насмехающиеся на ассоциациях гитарные риффы, как минимум, скрутили бы желудок. Однако теперь Регулусу даже улыбалась эта прослеживающаяся в каждом поколении страсть к подростковым бунтам. С подножья лестницы уже отчётливо слышался дивный аромат какао, и он, миновав диванную зону, свернул в проём кухни, застав хозяйку дома за чтением и приготовлением упомянутого напитка. Знакомая книга парила прямо в воздухе, ведь её было бы тяжело держать на весу одной рукой, пока вторая изящными движениями помешивала варево в маленьком сотейнике. Впрочем, книга и вовсе ушла на второй план с его появлением, перетянувшим на себя всё внимание серых глаз. — Салют новому дню! На настенных часах значилось пол-одиннадцатого. На накрытом столе его уже ждал завтрак: варёные яйца, тосты, три вида домашних джемов, фрукты и ваза со свежеиспеченным лимонным печеньем. В этом доме, с маленьким палисадником, Регулуса всегда ждали. — Меда, ты ведь знаешь, что это необязательно. — И слышать не желаю, — отмахнулась Андромеда, — сядь уже и дай задушить тебя юго-восточным гостеприимством. Вне зависимости от нынешней фамилии, она была и остаётся Блэк, а с женщинами дома Блэк спорить себе дороже, и неважно: затянута точёная фигура в роскошное платье от кутюр или белый фартук с грушами, уложены волосы в старомодную причёску или заплетены на скорую руку в рыбий хвост, тычут в тебя палочкой или чайной ложкой. Так что Регулус сдался без боя и опустился на выставленный стул, сразу откинувшись затылком на верхнюю перекладину. Разумеется, под крышей кузины имелся свой нажитый свод правил, но ни одно из них не требовало сидеть ровно за столом. В первый раз он оказался за ним три года назад. Хоть они и виделись уже до того дня пару раз у Поттеров, Регулус совершенно не находился с первыми словами, обходясь ничего не значащими приветственными. Ровно как и со всеми вокруг. Однако, когда он оставил бесполезные поиски и, сжав кулак, постучал в её дверь, оказалось, что никакие слова Андромеде никогда и не были нужны. Она молча и так необходимо задушила его в удивительно крепких объятиях прямо с порога. Он только и выронил: «это я»; а Меда обняла его ещё крепче: «знаю». Андромеда всегда понимала нечто большее, ещё недосягаемое для него, и потому вторым её словом, прошёптанным на ухо, стало: «ненужно». Потому что словом, которое он на протяжении стольких лет не мог подобрать, было: «прости». В её объятиях у него подступили слёзы, которые он не смог сдержать. Впервые со своего шестнадцатого дня рождения.       Ты такой же предатель, как и Андромеда. И заслуживаешь той же участи. Какие бы мотивы ни изрекли из него эти слова, брошенные Сириусу в лицо, чтобы отвернуть от себя брата: в тот момент, среди ночи, посреди помещения шахматного клуба, произнеся их вслух, Регулус окончательно отвернулся от самого себя. Именно после них он забыл о «прощении», в одночасье и лишившись на него права, и убив саму потребность в нём. Как и в «спасении». «Надежде». Он перестал быть достойным их и не верил ни единому слову, наставленному вперекор, по инерции преодолевая день за днём, обязанный каждым шагом другим людям. Год за годом, чтобы в конечном счёте отыскать оставленную позади часть в одном тёплом объятии. Ту часть себя, что, казалось, всё это время пряталась в кухонном лифте дома на противоположной окраине Йорка. После войны Андромеда с Тедом вернулись в родной город, из которого однажды бежали — по которому оба, несмотря ни на что, глубинно тосковали. Это был их дом. Это решение потребовало внушительную долю отваги. И это был первый шаг. Но признавать свои ошибки порой невыносимо, и отклик последовал только в прошлом году. В приглашении на рождественский обед. Они все его получили. Включая и его — Регулуса, и Нарциссу, и Сириуса, который хвала Мерлину и Моргане проявил тщательно скрывавшуюся от посторонних глаз мудрость и пришёл один. Оскорбляющее переполненный склеп рода Блэк сборище и так не поддавалось никакому описанию, всеобщая неловкость не шла ни в какие сравнения, но Нимфадоре, наконец познакомившейся с бабушкой и дедушкой, вроде было весело, а Драко ещё не дорос до полновесного постижения, почему отец «изящно» подвёл его к предельно дальней от Тонксов части стола. Ситуацию лишь худо-бедно спасала тётя Друэлла, у которой, похоже, под старость лет таки взыграли нежные чувства к «каким-никаким» внукам. Привитые манеры, приличия, гордость — как и на любых благотворительных вечерах, редких торжествах, случайных или нет встречах, сталкивающих лицом к лицу бывших врагов, героев и предателей — всё шло в ход, лишь бы не выказать личного отношения, закварцованного в белизне отточенной улыбки. Собственно, после войны — которой, судя по дозволенным в приличном обществе разговорам, никогда и не было — уровень фальши этих общественных мероприятий повысился донельзя, и лишь такие дальновидные натуры, как Малфой, чувствовали себя в ней аки рыба в воде. Однако Регулус не сомневался: в неумолимо приближающемся преддверии Рождества даже Люциус с содроганием мыслил о новом приглашении к Сигнусу и Друэлле. Регулус нечасто ловил себя на полном согласии с братом, и всё же тогда, после пережитого испытания, никто бы не посмел ему возразить: «в рот я ебал семейные традиции» — сказал тогда Сириус. «Всё ещё». Кажется, он тогда усмехнулся, что повергло выронившего сигарету брата в экзистенциальный шок, и вот эта прискорбная картина уже наилучшим образом раскрывала суть их личных отношений. Едва ли сдвинувшихся с мёртвой точки. Сколько бы ни прошло времени и совместных бранчей, между ними до сих пор сохранялась эта неискоренимая натянутость. Сириус либо чрезмерно старался вовлечь его в свою бурную жизнь, либо чрезмерно с ним церемонничал, мудрено избегая пикантных деталей этой своей жизни, будто Регулус не владеет ни единой догадкой, почему тот живёт вместе с Люпином. Даже наедине приемлемые темы их разговоров ограничивались строже, чем на публике. Особенно наедине. Если Сириус «деликатно» интересовался здоровьем мамы, то выбор тона создавал стойкое впечатление, будто справлялся он из одной только вежливости и о «маме Регулуса», а не об их общем и единственном — ещё живом — родителе. Регулус в свою очередь не подавал виду, насколько этот тон режет ему слух. И не только слух. В другой раз Сириус абсолютно невпопад спросил, есть ли у него «свои друзья», и Регулус, едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза, сделал тому одолжение, притворившись, будто не расслышал вопроса и вообще ему «пора». Они оба не позволяли себе быть настоящими друг с другом и оба не подавали виду, что им вдвоём слишком тесно за столом в окружении сжирающих всё пространство причин подбирать тон, выражения и удобный момент для расставания. С ним Регулус сидел на стуле ровно. Андромеда в долю шутки рекомендовала им «разочек хорошенько напиться», но перспектива эмоционального срыва в присутствии брата пугала его сильнее, чем приглашение на рождественский обед или чей-нибудь день рождения. Быть «настоящим» пугало. Сириус смотрел на него как на комнатное растение, умудрившееся выжить в диких условиях, приспособиться и правильно держать нож и вилку, и Регулуса вполне это устраивало. В определённом роде этот взращённый из чувства вины взгляд даже служил ему надёжным укрытием: ведь Сириус с трудом допускал, что у него могут быть «свои друзья». Что он, Регулус, такой весь из себя ущербный и изломанный, в принципе способен испытывать все те же чувства или волнения, которым подвержен простой человек. Которого Сириус в нём наотрез не видел. Волнения. Его тело претерпевало, что бы с ним ни делали, ведь оно никогда ему не принадлежало. Ему никогда ничего не принадлежало, а раз так, он не мог ничего утратить. Он не имел права никого оплакивать. Его не могли подвести, ведь он ничего ни от кого не ждал. Не могли предать, потому что он никому не верил. Никогда. Ни разу. Ни единому обещанию.

Это пройдёт

Три года назад, когда эти «волнения» захлестнули его настолько, что он, не зная, куда себя деть — уже не в силах ни есть, ни спать от неизведанной царапающейся в груди боли — пришёл к Андромеде, а затем едва не захлебнулся от ощущения человеческого — сколько бы ни утекло воды — родного тепла, до него и дошло, как иначе именуются эти «волнения». Одним словом. Разумеется, Регулус знал его. Ему посвящена всего-то пара-тройка мириадов пропитанных солью произведений. Но он не догадывался, что оно когда-либо будет иметь к нему отношение. Он не оперировал этим «одним словом». Он сам наотрез не видел в себе человека. Забота, нежность, дом, в котором ждут, простое человеческое счастье — всё это, что Регулус теперь наблюдал повсеместно, казалось ему недосягаемым. Он не понимал саму структуру этого счастья. Упади оно ему прямо в руки — он не имел бы и представления, как им распоряжаться. У него была лишь возможность познать структуру насилия; и первая же близость, что ему довелось испытать, была подобна смерти человеческого достоинства. Или даже надругательству над бездыханными его останками. Ни в одном из тех актов грехопадения не было чего-то даже смутно напоминающего сердечную близость. Его сердце гоняло кровь в изменённом состоянии по разлагающейся плоти, но не испытывало ровным счётом ничего, кроме презрения — голой ненависти к себе — и на короткий период ему действительно становилось легче, а телесная боль дарила очищение. Опустошение. Потому что Адриан был полностью прав: он устал жить. И не шелохнулся бы, даже если б его насмерть запинывали ногами. До сих пор окунаясь в те месяцы, отмеченные чужой принадлежностью с внутренней стороны предплечья, Регулусу порой мерещилось, что из него в любой момент польётся испитое до последней капли изумрудное зелье или тёмные воды озера, которыми он не успел наглотаться. К сожалению? В месяцы, отмеченные ещё не затянувшимся шрамом с внутренней стороны предплечья, его нередко посещал этот немой вопрос: достал ли бы он сквозное зеркало, чтобы попрощаться, если бы знал, что ещё раз увидит Сириуса? Если бы, умирая от жажды, он знал, что Сириус спасёт его. Он ведь заслуживал смерть. Осознанно пошёл на неё. Он искренне хотел покончить со всем раз и навсегда, устав от самого своего отражения. Он больше не мог видеть его через пустые глаза мамы или другие — погасшие, из которых вытянул всю жизнь собственными руками. Он не мог больше нести вину ни за чьи закрывшиеся глаза, а они всё закрывались и закрывались. Пока он сам почему-то продолжал жить. Гадая, сколько ещё душ заберёт смерть взамен его. Разве она того стоила? Разве не всем было бы лучше — оборвись его жизнь в той пещере? Гораздо позже Нейт сказал, что у него «синдром выжившего». Однако в день их непредвиденно-новой встречи Белл съязвил: «загорать с утра пораньше у случайной могилы — моё давнее хобби». Когда Регулус ещё с аллейной дорожки отчётливо видел, с каким надломом тот улыбался, разговаривая с куском гранита. Когда в предыдущую их встречу, ещё пятью годами ранее, Регулус столкнулся с ним, отрешенно волочащимся из слизеринских спален. В тот раз Белл и бровью в его сторону не повёл, и, сказать начистоту, тогда Регулус ни капли бы не удивился — встреться они в следующий раз в Малфой-Мэноре. Но они встретились на могиле Адриана. И, само собой, Регулус более чем догадывался, что выбор её был отнюдь не «случайным». Как и его, Регулуса, выбор: подойти, вместо того чтобы пройти мимо, не нарушая чужое уединение, и дойти до конца аллейной дорожки, где находилась могила того, к кому он на самом деле пришёл в тот день. К Барти. Он пришёл тогда к Барти. Похороненному на том же муниципальном кладбище по настоянию миссис Крауч. Как и все прошлые визиты, этот едва ли преследовал внятную цель. Тогда он ещё не вспомнил о «прощении». Тогда Регулусу казалось, что ему нравилось приходить на кладбище. Там было тихо. Малолюдно. И там он снова опускался предельно близко к той самой отметке, чувствуя себя самозванцем в выбеленной шкуре. Ему ничего не стоило пройти мимо. Кроме того: он ни под одним лишающим рассудка зельем не стал бы приближаться к могиле Адриана, чьи сладкие речи при особом желании могли бы потеснить Тёмного Лорда с кресла во главе длинного прямоугольного стола. Но он не смог пройти мимо человека, который однажды — пусть и своеобразно — пусть непрошенно — оказал ему поддержку, в которой он неоспоримо нуждался. Как ни крути, у него ведь действительно поначалу было плохо с произношением: «поганая полукровка».       Не переживай, немного тренировок, и у тебя всё получится! Тот безымянный четверокурсник так запросто выбил его из колеи, разбил всё его напускное презрение и совершенно ни во что не ставил его фамилию. Даже не знал её. Ему банально не было дела до неё. То был первый раз в жизни Регулуса, когда с ним не церемонничали. Когда ему ненадолго удалось побыть не «Регулусом Блэком», а простым, самым обычным, младшекурсником. Простым человеком. Конечно, Регулус не смог бы его забыть. Он машинально подмечал каждое дальнейшее пересечение в школьных коридорах — естественно, как потенциальную угрозу — но Белл так ни разу более и не обратил на него даже взгляда. Как оказалось, Натаниэлю не было до него дела в принципе. Перманентно источающий располагающую ауру, окруженный восторгающейся половиной своего факультета, способный непринужденно посмеяться вместе с Розье и Эйвери после собраний префектов, в другой раз миндальничающий с Люпином и Эванс на приёме в Клубе Слизней — он совершенно не поддавался пониманию Регулуса. Не соотносился ни с одним критерием, ни с одной поведенческой нормой. И только много позже, когда Адриан — в очередной раз разбирая на винтики его «вывихнутую психику» — упомянул пуффендуйца, которому по силам сделать его жизнь хоть отчасти сносной, и его филигранно потрошащий душу взгляд вдруг на пару мгновений оставил её в покое, тогда-то Регулус и соотнёс, чью спальню покидал тот парень с Пуффендуя, которого Регулус впервые видел без маскарадной улыбки и больше в Хогвартсе не видел вообще. Случайно ли он выбрал для визита к Барти день годовщины смерти Адриана Уизли? Ну, Регулус определенно смотрел в то августовское утро на календарь. Если же теперь судить по чашке чудотворного горячего какао в руках, что Андромеда неизменно готовила ему наутро, то в отношении него Адриан ошибся лишь раз: в конце концов, Нейт не сделал его жизнь «отчасти сносной».       Я дал тебе всё, что ты хотел. Он дал ему гораздо больше.

Чего ты на самом деле ждёшь от меня, Регулус?!

Да. И новый вид боли впридачу. — «Магия в людях»? Регулус кивнул на оставленный возле плиты фолиант. Меда, щедро покрывающая хрустящие тосты тремя видами домашних джемов, оглянулась. Нож на секунду застыл. — Да, как-то всё руки не доходили. Дора так сдружилась с мальчишкой Медоуз. Майлсом. Хочу всё-таки узнать об их природе побольше. Излишек джема шлёпнулся на белую скатерть, и спустя полминуты бесполезных поисков Регулус переставил салфетницу, что стояла посередине стола, поближе к кузине, которой пришлось признать, что последняя из беспокоящих её сейчас вещей — это пятно на скатерти. — И откуда бы взяться этим предрассудкам, да? Я же знаю Римуса со школы, он невероятный человек. И парень Марлин, Стив, он правда славный. И мы стольким им всем обязаны, — Меда пристукнула деревянной салфетницей об стол, словно подвела итоги торгов, — …прости, саму от себя воротит. Ей точно было не за что перед ним извиняться и, тем более, оправдываться за предмет чтения. Точно такой же экземпляр и, вероятно, в тот же временной отрезок — за день до издания — Люпин прислал и ему, и Регулус сразу прочёл его от корки до корки за один присест. В то время он практически не выходил из дома и, в чём определенно не нуждался, так это — в свободном времени, к тому же половину материала он почерпнул эмпирическим путём ещё в период своего короткого пребывания в стае. Когда оборотень на твоих глазах превращается в разгар светового дня, вопросы, так или иначе, возникнут, и поэтому впечатляющие особенности «магии оборотней» Регулусу уже были известны. А вот вторая половина, содержавшая «магию человеколюбия», побуждала кинуть книгу в тлеющий камин. Всё бы хорошо, если бы сострадание и чуткость ко всем вокруг могли спасти мир. Да только Регулус видел воочию, какими методами Римус его спасал. Регулус всегда мог честно признавать собственные страхи, и один из них как раз уходил глубокими корнями в ночь нападения на Малфой-Мэнор. Он был в неоплатном долгу перед Люпином, конечно. Ему не нужно было об этом напоминать. И, тем не менее, ни одна наставленная палочка не пугала его так, как взгляд Римуса в ночь, когда тот срезал с его предплечья метку. Однако страх Меды нёс совершенно иной характер и — каким бы плохим человеком она себя заранее ни считала — в нём не было ничего «предосудительного». Потому что он естественный: сколько бы заслуг оборотни ни заработали перед обществом, один факт сближения Нимфадоры с мальчишкой, у которого от малейшего эмоционального всплеска могут выпуститься когти, перевешивал их все. — Ты всего лишь хочешь уберечь Дору. — Андромеда ему вежливо улыбнулась, не оспорив и не утешившись. Регулусу захотелось постараться лучше. Ради неё. — Но если основательно подумать и вспомнить, о чьей ещё племяннице идёт речь, парню остаётся только посочувствовать. — Меда откровенно недопоняла, слегка прищурив левый глаз. Регулус отхлебнул какао, сглотнув терпкую мысль о том, кто сразу бы проникся его попыткой пошутить. — Поверь, ни Сириус, ни Римус, ни Доркас не допустят, чтобы Нимфадоре хоть что-то угрожало, Меда. Даже мнимо. И она ясно улыбнулась — сначала ему, а затем и про себя, судя по всему, вообразив незавидную участь приёмного сына Медоуз, который обречён на ежедневные нотационные мероприятия о самоконтроле и осторожности до конца жизни, и наконец надкусила хрустящий тост над салфеткой. Потому что беспокойство, беззаветное беспокойство — в самом чистом его виде — за своего ребёнка никого не может сделать плохим человеком. К несчастью, порой оно порождает дурные мысли или толкает на безрассудные поступки… безумные поступки. Регулус всё ещё не брался судить об этом. — А ты её прочёл? — Регулус кивнул. — И что думаешь? — Перебор лирики. Для учебного пособия. — Ну, и пусть. Ничего ведь другого и не ожидаешь от Римуса? Регулус, смолчав, приподнял уголки губ в ответ на ироничную риторику. Иногда неведенье — исключительная привилегия. У Андромеды — у них всех — хватало не последних людей, о которых она бы предпочла никогда не узнать, чего в действительности можно от них ожидать. На что они способны. И подобно кругам на воде, его мысль отозвалась промелькнувшей горестью в только истончавшихся с годами чертах Андромеды. — Ещё не ходила к ней? Потускневшие серые глаза ускользнули к антресоли, куда она спрятала принесённый им две недели назад конверт. — Каждое утро. Каждое утро, когда Тед уходит на работу, я одеваюсь, выхожу на улицу, присаживаюсь на качели, чтобы перевести дух, и иду обратно за час до его возвращения, — с обреченной усмешкой, с першением в горле, со взглядом сквозь. — Я всё спрашиваю себя, «зачем» мне это? Зачем после всех этих лет, проведенных в бегах, в страхе, после всего, мне снова понадобилось увидеть её лицо? После всего, что сталось с нашей семьёй… что от неё осталось, неужели оно того стоило? Неужели мне всё ещё важно, что она думает обо мне?.. каждое утро я выхожу из дома своей мечты, и сижу по шесть часов на качелях, которые мой муж построил для нашей дочери, думая лишь о том, неужели моя сестра правда хотела меня убить?       Практика инцеста на протяжении стольких поколений, неудивительно, что половина рода заражена безумием. — Беллатриса больна, Меда. Ты не услышишь от неё правды. Только смех и бессвязный поток воспаленного сознания. И Регулус не знал, что хуже. Припадочно смеющаяся тебе в лицо тень человека или его неодушевлённая оболочка. Он понимал. Он и сам ни разу так и не навестил маму с тех пор, как перевёз её во Францию, лишь получая отчёты о её состоянии от докторов. Каждый раз, когда он думал, что готов, Регулус одевался, выходил из дома на площади Гриммо, стоял на крыльце несколько часов и возвращался обратно. Годы, а у Меды на подготовку была какая-то пара месяцев, минувших с её просьбы, осевшей на этой самой кухне, когда Тед и Дора, не сошедшиеся во мнениях, какой шедевр лучше подойдет для семейного просмотра — «Грязные танцы» или «Зловещие мертвецы» — усадили их смотреть оба фильма подряд, а затем уснули под фантасмагорическую резню и крики, привалившись головами друг к другу. Ощущения от «семейного» вечера были специфические, иногда он вцеплялся пальцами в обивку кресла, но Меда не стремилась каждые пять минут справляться, комфортно ли ему или, может, принести что-нибудь, а «Грязные танцы» Регулусу вроде как даже нравились. До поры до времени. Пока не заиграла песня, которую он, как оказывается, уже слышал. И оставшееся время он был благодарен Меде уже за то, что она не заметила, как он быстро утёр обжёгший щёку след. Взамен Регулус сделал вид, что не заметил, как дрожал её голос при просьбе достать для неё — необязательно — если будет возможность — если не сложно — пропуск в Азкабан. Через его кабинет проходил внушительный поток этих прошений. Голые, заполненные по образцу формы. Менялись лишь имя просителя и заключённого. Однако были и те, кто обращался к нему лично, как правило нечаянно подлавливая его за поворотом к Министерству. Те, кто не мог обличить в сухие строки желание увидеть человека, о котором тоскует сердце. Заключённый, убийца, Пожиратель смерти — кому-то брат, сестра, ребёнок или родитель, каждый хоть однажды был кем-то любим. Или остаётся любим. Вопреки. А сама просьба становится постыдной, уничижительной, сковывающей горло упущенными вопросами без ответов. Мог ли я всё исправить? Может, я мог что-то сделать? Что если бы я в тот раз поступил иначе?       Что, если Белла злая именно потому, что мы её никуда не зовём? И вот тогда дрожит голос. — Тогда, может, ей будет приятно, если кто-то её просто выслушает?.. — Может, — отозвался Регулус, улыбнувшись про себя её «просто», допив какао и «не замечая» всего раз надкушенный тост, к которому Андромеда больше не притронулась. Отметив для себя, что в следующий визит нужно будет обязательно занести ей новый пропуск, на замену спрятанного на антресоли с истёкшим сроком. Однако сейчас ему было уже пора. Он поблагодарил Меду за превосходный завтрак. За тёплый приём. За место в её доме, куда он мог прийти, когда не получалось переступить глухой порог Гриммо — но об этом между строк. Потому что эту благодарность она и слушать не желала. «Что бы ни случилось, просто приходи» — говорила Андромеда. «И если ничего не случилось, тоже». «Просто приходи». Ему так нравилось это «просто» — согревающее, драгоценное, безусловное. Без скрытых целей, личных выгод и баснословных ожиданий. Регулус сам до сих пор не верил, что в его жизни появилось место этому «просто», которого ведь ничего сложнее нет: обрести того, к кому можно «просто» прийти, иногда найти самое «простое» слово или «просто» обнять человека, когда он уже давно не рядом. Это неимоверно сложно. И поэтому «пора» с Андромедой было совсем не тем уклончивым «пора», что знаменовало конец их выматывающих встреч с Сириусом. Регулусу действительно было пора возвращаться в столицу туманного Альбиона — туда, где ему ни один шаг не даётся просто, но того требует неоплатный долг. Он сказал, что ему пора, только когда того потребовало само время, выстроившееся на стрелках часов, что он неизменно носил при себе в левом внутреннем кармане. И прежде чем трансгрессировать с придомовой дорожки, всё-таки откинул крышку циферблата, взглянув на прячущиеся под ним серебристые орбиты — померкшие, едва просвечивающие или сияющие, но все до единой, подписанные именами светил и целых созвездий. Все, кроме одной — выгравированной золотистым сечением и ни с того ни с его возникшей там три года назад. Даже магический артефакт понял, что́ у него на сердце, раньше самого Регулуса.

Я просто волнуюсь за тебя.

— Идиот.

~~~~~~

— Да почему ж сразу «идиот»? Регулус — в двух шагах от края и в целой пропасти от ожидающего от него повторения безрассудного трюка блондина — отшагнул ещё дальше от парапета. — А не очевидно? Извини, но в мои планы на вечер не входило разбиться оземь, «как идиот», прыгая по крышам. — Одна. Одна крыша в единственном числе, Регулус! — запрокинув голову, взвыл Нейт, и он скрестил руки на всё ещё грохочущей изнутри груди, в которой что-то опрокинулось, когда Белл без предупреждений сорвался на соседнее трёхэтажное здание. — Да тут расстояние меньше метра. Даже четырёхлетний ребёнок перепрыгнет. — Значит, тебя не смутило бы, если б Кэти подталкивали отсюда спрыгнуть? — Конечно нет. Я с младенчества учу её: «если все пойдут прыгать с крыши — тоже прыгай». Регулус, уже распознавая неприкрытый сарказм, закатил глаза к иссиня-чёрному небу. Что бы Нейт снова ни задумал, ему не нужны были никакие уговоры и совершенно не нравилось, в каком смехотворном виде он предстаёт, отпираясь от взбрёдшей тому в голову идеи. До несуразного безобидной, особенно в сравнении с прогулкой по мосту меж его сознанием и подсознанием. Но ему ведь всего лишь не хотелось прыгать! Даже на полметра. Даже на полсекунды терять почву под ногами… — В чём проблема, если я просто трансгрессирую? — Только в том, что ты упустишь весь кайф, — пожал плечами Нейт с хитрым блеском в испытывающем, словно затуманивающем разум взгляде. — Ну, хорошо, если это имеет значение или поможет, то обещаю тебя поймать. — Да не в этом дело… Не имели для него значения ничьи обещания. Но колотящееся сердце внезапно унялось, и Белл, словно услышав его выровнявшийся пульс, склонил голову набок с пронимающей насквозь полуулыбкой. Регулус, чувствительно закусив щёку, отвернулся к протягивающемуся до изумрудного холма рыжему полотну из черепицы. Через каких-то несколько дней ему предстоит заставить себя вновь привыкнуть к монохромной палитре Лондона, откуда Кикимер уже перенаправил ему ежегодное приглашение от Поттеров и очередной вызов в Визенгамот, а он сложил их поверх фактически так и не разобранного чемодана. Всё его содержимое оказалось непригодным для Корнуолла. Почему-то буквально все вещи, что он взял с собой — до единой — казались погребальными… Нейт, с отчётливым вздохом шагнув к самому краю крыши напротив, унизительно-легко перешагнул пропасть и подошёл к нему на расстояние меньше руки, вынудив поднять голову навстречу. Он еле тогда успел пресечь порыв облизнуть пересохшие губы, строго приказав себе размеренно дышать стягивающим лёгкие вишнёвым ароматом, которым пропиталась постель в арендованном им доме на берегу. И зачем Регулус на днях узнал его стоимость? — Просто дело в том, что ты не «умереть» боишься, сделав этот прыжок, Регулус.