After golden years

Со второй половины девятнадцатого века — с тех пор как её повесили в сопровождении полагающейся торжественной церемонии — настолько старая, что уже достопримечательная бронзовая вывеска «Sent Junior School» не сдалась под натиском ни единого тайфуна или нового мэра, помирающего со скуки в городке, в котором никогда ничего не происходит. Выдержавшая испытание временем, несгибаемая, она изо дня в день стоически встречала молодые, ещё не окрепшие умы сменяющихся одно за другим поколений, однако, как и любой отстроенный на совесть бастион, её, оказалось, ничего не стоило разрушить изнутри. И как, по обыкновению, говорится в таких случаях: ничего не предвещало беды, а к полудню самого рутинного понедельника вывеска школы «Sent Junior» уже болталась на единственном уцелевшем креплении. Сорванная — кто бы мог ожидать в Сент-Айвсе подобного природного явления — лавиной из лягушек. Плюшевых. Плюшевые зелёные лягушки с верёвочными лапками валились из всех выбитых окон и доставали сугробами аж до второго этажа потерпевшего здания начальной школы. За четверть часа из-под завалов уже оперативно вытащили сотню счастливейших детей, каждого из которых взмахом палочки делали менее счастливым — потому что радоваться в школе не положено — и отправляли за забор к родителям, не видящим сквозь заколдованные прутья ничего из ряда вон выходящего. — Я только хотела, чтобы всем хватило игрушек… Нейт — смиренно принявший факт, что день намечается интересный, как только приподнял телефонную трубку, и из неё исчерпывающе завопила миссис Чик — скосил взгляд на свою свесившую нос дочь, некрепко державшую за верёвочную лапку «сира Джаспера». Ну, либо одну из его копий, размножившихся тысячным тиражом. — Всем детям в Англии? Кэти украдкой оглянулась на него, рассевшегося на белом бордюре, и завидев через плечо его абсолютно не рассерженное выражение лица, шустро спрятала блестящие глазки, в коих чистосердечное раскаяние и близко не дотягивало до соответствующей масштабам бедствия отметки. И кто кого здесь ещё компрометирует? От группы зачистки, расправившейся — то есть управившейся — с последним учащимся, отделилась одна из сотрудниц «Отдела магических происшествий и катастроф», убравшая палочку за пояс и воздушной походкой направившаяся в их с Кэти сторону, и, в принципе, это было неизбежно, так что Нейт, отряхнувшись, поднялся на ноги и сощурился от лучезарной улыбки, неумолимо подкупающей своей искренностью. Ей невозможно было не поддаться. — Проводка, асбест или еноты? — с лёту предположил он наиболее распространённые официальные причины сокращённого рабочего дня для маглов. — Почти угадал, — забавно поморщила волшебница нос, — крысы в подвале, — и округлила выразительные зеленые глаза, — толпище. — Классно! — подпрыгнула Кэти. — А то. Но не так классно, как могущественные умножающие чары. Кэти, хихикнув, взяла его за руку и, заломив её, юркнула к нему за спину. Нейт, удерживая равновесие, кивнул на набитую поролоном школу. — Теперь ждать «классный» штраф? У него самого-то в малолетстве никогда не случалось настолько бурных всплесков магии. Видимо, из-за того же табу на перепады настроения. — Шутишь? Все отправлены по домам в целостности, блаженном беспамятстве и даже с новой мягкой игрушкой, — заговорщически подмигнув вновь спрятавшейся за него Кэти и с остаточным умилением вернувшись к нему: — Рада тебя видеть, Нейт. — Взаимно, Лили, — признал он, обернувшись на проказницу, — Кэти, познакомься с Лили Поттер, — чуть было не сказав «Эванс», — мы… учились в одно время. Лили по-комендантски приподняла брови. — И отсидели по меньшей мере сто часов собраний старост за соседними партами. Лили уставила руки в боки. — Ладно, однажды мы бок о бок пережили изнурительный расчудесно-рождественский приём. Лили, снисходительно поджав губы, покачала головой и присела на корточки перед его дочерью. — Однажды, Кэти, твой папа помог дорогому мне человеку обрести невиданную ранее уверенность в себе, за что я по сей день ему благодарна. — Нейт, пока никто не видел, закатил глаза, но Эванс всё равно его шлёпнула по коленке. — Как и за другой раз, когда твой папа долго и терпеливо обучал одного безнадёжно-влюблённого оболтуса игре на гитаре, а затем подсказал ему поистине волшебную песню, способную разрушить даже самые непреодолимые преграды. — Но «безнадёжно-влюблённый оболтус» вам не был дорог? — Да нет. Он теперь всего лишь мой муж и отец моего сына, — без энтузиазма хмыкнула Лили, сразу объяв засиявшую Кэти нежной улыбкой, — к слову, как раз твоих лет, так что, уверена, вы с Гарри ещё обязательно познакомитесь в Хогвартсе. — Ой, скорей бы! А у Гарри такие же красивые волосы, как у вас? Лили, заглянув вглубь себя, осклабилась, и Нейт невольно усмехнулся, вспомнив чрезвычайно-фешенебельное происшествие на голове Поттера. Тем временем, на заднем плане уже практически закончили устранять последствия лягушачьего извержения, о чём и прикрикнул Лили один из волшебников. — Пора за работу, — неопределённо подмахнула она рукой и, помедлив, недобро прищурилась. — Как думаешь, если на недельке-другой один «особенный» филин побьётся к тебе в окно головой, есть шанс, что ты не отправишь его назад с вежливым отказом на приглашение к ужину? И этого тоже следовало ожидать, однако Нейт по-доброму рассмеялся: и выбранной формулировке затрёпанного прощания а-ля «надо как-нибудь встретиться-посидеть в память о былых временах», и хитро провёрнутому манёвру Эванс, отступившей спиной вперёд вместе с его шансом вежливо отказать прямо сейчас. Напоследок помахав Кэти, она взмахнула вдобавок не растерявшей блеск медью волос, и Нейт, под радостный писк усадив несовершеннолетнюю нарушительницу «Статута о секретности» себе на плечи, поспешил уже покинуть место преступления, двинувшись к главным воротам. Следующие три часа в мастерской он слушал затёртую до дыр пластинку о том, какая Лили красивая и милая, и добрая, и замечательная, словно вернулся в их уроки игры на гитаре с Джеймсом Поттером; и как и тогда, на шестом курсе, он трезво напоминал себе, что радушие это держалось на одном честном слове. Которое Римус утаил про него.       Я знать не хочу, где ты и за каким хером научился легилименции!

Не приближайся ко мне больше.

      Если бы все только знали, какой ты на самом деле. Если бы все знали, какой он на самом деле, навряд ли ему представилась возможность ещё хоть раз свободно забрать дочь из школы «Sent Junior», где в своё время учились его родители и он сам, разумеется, до получения заветного конверта с карминовой печатью. Он не имел права забывать об этом. Но забыл. На краткий миг помутнения, тотчас овладевшего им и застелившего глаза парафином, стоило пред ними встать заголовку статьи о смягчении бесчеловечных условий пребывания для узников Азкабана. Каждый вечер он дожидался, пока Кэти заснёт, спускался в гостиную и на протяжении нескольких часов гипнотизировал форму прошения, требовавшую от него всего трёх слов — одно имя — той же крови, той же плоти. Почти что той же сердцевины. С каждым часом контуры гостиной расплывались, а в наводняющей комнату тьме, поглощающей свет торшера, так явственно опалял болезнетворный жар нашёптывающих на ухо алых губ.       Такой, как он, никогда не полюбит такого, как ты, но не потому, что ты недостоин.

Это он тебе неровня.

Ему нужно было всего лишь вписать имя, заключающее три заглавные буквы, словно измывающиеся над никак не удерживавшими ручку ровно пальцами: «Ада Седрелла Уизли» — «Адриан Септимус Уизли».       Я хочу, чтобы ты перестал втаптывать в грязь то, что расцвело благодаря нам! Это заняло всего лишь пять месяцев — унять дрожь в руке. Пять секунд — вписать верное имя. Пять лет — признать, что от посеянного в нём соцветия, которое он изо всех сил пытался изничтожить, всё-таки уцелел проросший в само естество гнилой плод.       Приходи, когда созреешь. И пять дней одобренного прошения на руках, чтобы взглянуть на Кэти, вновь размечтавшуюся под впечатлением от нового знакомства о поступлении в Хогвартс — «только не переживай, пап, я буду писать тебе каждый день!» — и вступлении в команду по квиддичу — «только не переживай, пап, я обязательно буду надевать шлем!» — и затем спросить себя: а не херню ли я делаю? Нейт поклялся себе выбросить билет в один конец, как только в следующий раз вернётся в мастерскую, и ни при каких обстоятельствах, даже поверх, не задеть взглядом подпись, поставленную в нижнем правом углу несравнимо более твёрдой рукой, чем его. Он будет — заново научится — довольствоваться его тихим, укромным счастьем, повторяющимся днём, непритязательными фантазиями о горячей ванне, шумом прибоя издалека, и не перестанет притворяться, что не слышит одурманивающий густой голос, пока тот не растворится сквозь землю, из-под которой поднялся. Ради Кэти. Он приложит все усилия, чтобы научиться обходиться настоящим. И, может, даже заведёт новое хобби… макраме? Нейт определенно где-то слышал, что макраме успокаивает, прогоняет плохие мысли — об «усопших садистах» — и помогает достигнуть внутренней гармонии, а в самом крайнем случае он засадит себе спицу в коленную чашечку, что уж точно поможет вернуться в настоящее. — Но для макраме не нужны спицы, — протянула Мишель, когда он первым делом, перешагнув порог магазина, спросил, не завалялась ли нечаянно в её шоппере парочка спиц для макраме, потому что днём ранее в нём нашлись велосипедная цепь и молоток, и Нейт бы уже ничему не удивился. — Только верёвка и много свободного времени. Мишель пожала плечами. Нейт взял с прилавка перевёрнутый первой полосой вниз «пророк», дожидающийся его рядышком уже готовый кофе с мускатом и не то чтобы расстроился. — Этому набору можно найти даже применение получше, — благодарно подмахнув кружкой, пока до неё доходило. — Если что, я у себя. — А, Натаниэль! Нейт, пребывающий на удивление с самого утра в отменном настроении — не исключено, что причина крылась в обдолбанном выражении лица миссис Чик, с которой Эванс-Поттер похоже перестаралась, накладывая седативные чары — подыгрывая, обернулся с диаметром глаз, соответствующим панике в шёпоте выскочившей за ним из-за прилавка Мишель. — Там у вас наверху посетитель, я говорила, что вас ещё нет, но он сказал, что дождётся, он околачивался возле магазина, ещё когда я пришла, и, конечно, я не хотела, но потом, понимаете, сова, а ещё Оливия позвонила… — Мишель, слишком много запятых. — Да, простите. В общем наверху клиент, и у него… как бы сказать, — «как бы сказать» Мишель не придумала и вместо того выразительно показала, тонко ухватив суть и с чувством пройдясь перед своим лицом ладонью на манер когтистой лапы. Затем символически и трижды плюнула через плечо и постучала по корпусу ближайшей гитары — пользы примерно столько же, сколько и в его случае от макраме. — Спасибо, Мишель. — Он вручил ей нетронутый кофе, оставив блестящее исполнение пантомимы без комментариев, которые тоже бы услышали, и — деваться было некуда — двинулся к лестнице наверх и одновременно вниз, если представить крутую лестницу душевного подъёма. — Если что, меня нет! И почему он сомневался, что Римусу Люпину в девять утра хоть тресни понадобилась от него новая гитара для ещё одного волчонка, чтобы создать в своём гараже пушистую рок-группу? Впрочем, это сомнение он выразил вслух, застав того у резного верстака с оставленными там вчера заготовками. Римус выстрадал что-то напоминающее учтивую улыбку и, проводив его прилипшим к лопаткам взглядом за стол, проследил и за тем, как он бросил газету на подоконник прежде, чем усесться, предложить жестом стул напротив и — «как бы сказать» — развесить уши. Римус продолжил стоять, как стоял: руки в карманах джинсов, ноги на ширине плеч, брови на переносице. — Ладно, если это как-то связано с одной чрезмерно щедрой виновницей «магической катастрофы», то я предпринял все надлежащие меры наказания и отвёл её в кафе-мороженое, вместо питательного ужина. Уловка сработала, и мина с суточной щетиной стала попроще. Чуть-чуть. — Да, Лили рассказала, что приняла вызов, как только увидела имя. — Римус всё-таки подгрёб к его столу, расположившись на предложенном стуле. — Похоже, из Кэти выйдет сильная волшебница. — Нейт не хило так расслышал межстрочное «тоже» и не в похвальном ключе. — Она сейчас в школе? — Давай не будем делать вид, будто ты не целенаправленно застал меня врасплох в девять утра на работе, когда все семилетние дети уже в школе, Римус? — Справедливо. — Римус, словно с трудом втянув воздух, запарено потёр щетину, и в принципе, если уж говорить откровенно, выглядел тот, как бы сказать, дерьмово. — Вообще-то, Нейт, я рассчитывал, что ты к этому моменту уже прочтёшь «пророк». — Тебя представили к награде за ещё какой-нибудь забытый военный подвиг? — да, сощурившись, да, с сарказмом, но Нейт действительно попытался разбавить атмосферу. А то, блядь, что-то трауром запахло.

«Волшебник зверски убит вблизи небезызвестного семейного заведения».

Нейт, подобравшись, пролистнул до «небезызвестной» колонки, пробежался по диагонали страницы и догадался, по какому поводу ему звонила Оливия. Потом вскользь задумался, с каких это пор «Дырявый котёл» стал семейным заведением. «Обнаружено тело Кристофера Робертса… источники сообщают… разодранное горло… вечер пятницы… окоченение… настолько обезображено…» — по всей видимости, настолько обезображено, что обстоятельства смерти реконструировал нуарный рисунок тушью, а колдографию Криса — последнюю и, очевидно, с африканскими туземцами — влепили рядышком. Четвёртым наблюдением стало собственное желание закурить, но он и думать забыл обращаться при Римусе к ящику с двойным дном, который банально не успел опустошить. Пригладив газету по сгибу, Нейт, хоть и менее небрежно, но кинул её обратно на подоконник и поднял взгляд навстречу ореховым глазам, что неотрывно шерстили по его лицу на протяжении всей минутки внеклассного чтения. — Всё ещё куришь Мальборо? Римус, не разрывая зрительного контакта, выудил из внутреннего кармана потёртой куртки примявшуюся пачку, отправил её в плаванье по воздуху и великодушно поджёг сигарету, едва он обхватил её губами. Нейт затянулся, откинулся в кресло, выдохнул. — Прочёл. Что дальше? — Ты мне скажи, — нарочито буднично повёл плечом Римус. — Он был твоим лучшим другом. — В этом утверждении только полправды. Он «был». Заданный тон беседы — заданный изначально Римусом — не сулил приятное, даже если полностью расслабиться, развитие событий, и Нейт, не желая помогать тому обратить хоть одно его слово против себя же, принял политику молчаливого ожидания, пока Римус завершит потуги его отрентгенить и перейдёт к сути дела. В вечер пятницы они оба были «замечены» вблизи Дырявого котла, оба имели возможность оценить впечатляющие ораторские способности Криса, о котором теперь либо хорошо, либо никак — вот Нейт и предпочёл «никак» — однако же, если Нейту пора звонить адвокату, то он с удовольствием припомнит, что за Крисом проследовали дружки Римуса, а не он. Да и маникюр, чтобы разодрать горло, у него неподходящий. — Эмоции — нормальная реакция на провокацию. Ужас, удивление, замешательство, гнев, горе. Где хоть одна, Нейт? — Всплакну под душем, когда уложу дочку спать, чтобы не омрачать её день новостями об ещё одном моём «уехавшем на ферму» знакомом. И, можешь поверить, я ещё в каком замешательстве. — Значит, не показалось, — усмехнулся Люпин себе под нос. — После той встречи в «котле» я так и так собирался зайти к тебе. «Как бы сказать», поправить впечатление. Был трудный день, трудные пара месяцев точнее, и тут ещё эта публичная акция за линчевание оборотней… у меня не было ни сил, ни времени с тобой переговорить. — Ну, я не страдал. — Я вижу, — ровно отрезал Римус и, вновь издав мрачный смешок, качнул головой. Выпрямился. — Ладно. Ты видел статью. Я хочу знать, что ты подумал. Нейт упустил свои упорхнувшие брови. — Что, прости? — Первая версия, которая пришла тебе в голову. Нейт оглянулся в поисках видеокамеры и оператора. — Первая мысль, Нейт, — казалось, выжав из себя остатки сил поддерживать, если так можно сказать, дипломатичный разговор. И он, припомнив, что эмоции — «нормальная» реакция на провокацию, а оборотни, даже выспавшиеся и сытые, небезызвестны своими взрывными реакциями, немного ослабил оборону. — «Зверски убит» — что тут ещё можно подумать, Римус? — И по этой причине я здесь. Тело Криса обнаружили только вчера вечером, под мостом менее чем в ста ярдах от перекрёстка, где его отказалось подобрать такси, и он послал моих людей. Вчера вечером. Но Рите, очевидно, с лихвой хватило времени, чтобы подобрать лучшие из всех возможных эпитетов, совсем не манипулирующих мнением общественности. Именно сейчас, когда все и так «напряжены» из-за Нью-Йорка и на счету каждое слово. Римус, поводив челюстью из стороны в сторону, порывисто вернул пачку и, зажав сигарету зубами, кинул её обратно на стол. — Так это был оборотень? — в лоб спросил Нейт. — Нет, — прикурив, — не думаю. — Но горло «разодрано»? — Когтями. Да. Нейт посозерцал, как тот парой затяжек прибил полсигареты. — И при чём тут я? — Есть свидетель, но он… — выдохнув дым через ноздри, — как бы сказать, немножко не в себе. Ни одно заклинание, ни целительные зелья, ни сыворотка правды — все узаконенные методы допроса бесполезны. — А твой волчий детектор? И Римус так рокочуще засмеялся, прихлопнув по подлокотнику, что Нейт услышал, как щёлкают нервы. Его собственные. — Знаешь, забавно, что об этом упомянул именно ты. Нет, Нейт, как и «почему-то» с тобой, хотя ты вроде не проникся страстью к серебряным украшениям, мой волчий детектор тоже барахлит. По крайней мере прояснилось, отчего Римус подозрительно оглянулся на него тогда перед выходом. Очевидно, надо было приоткрыть тому дверцу хотя бы в прихожую его «внутреннего мира» и дать её, вылизанную, хорошенько обнюхать. Очевидно и уже поздно. — Римус, мне жаль, что кровью и потом выстраиваемое доверие общества к твоему виду малость снова подкосилось, но, может, достаточно меня смазывать? Либо уже что-то предъявляй, либо покупай. В противном случае нам с тобой больше нечего обсуждать. — Ну, тут ты ошибаешься, нам как раз есть что обсудить. Только вряд ли ты этого захочешь, а у меня, так вышло, не осталось знакомых специалистов твоего профиля. На свободе, — вспыхнули убедительной синевой глаза. — Так что, сдаётся, выбор у нас не особо велик. Помоги мне вытянуть из свидетеля то, что он видел, и я — ради Кэти — не буду спрашивать, на ком её отец за последние годы так знатно отточил свой навык легилименции. Если Римусу и было хоть каплю противно от себя же за неприкрытую угрозу самому дорогому, что у него есть — единственному, что имеет значение — то Нейт этого не увидел. Он сидел за столом, загнанный в угол, без «великого» выбора, однако мысли занесли его обратно во вчерашний день, поздний вечер, когда Кэти, налопавшаяся мороженого, уже закончила читать ему сказку на ночь и посмотрела на него тем самым редким взглядом, к которому он никогда не был готов, сколько бы ни готовился. Он не был готов к нему и вчера, когда ведь с самого утра понимал истоки необычайно стеснительного поведения Кэти, попавшей под чары поистине материнской улыбки Эванс, которой та объективно не пожалела. Однажды Кэти задаст ему кроющийся в том взгляде вопрос, и он будет обязан на него ответить. Что угодно, кроме правды, где её мать бросила ему в руки маленький, залитый молоком из пережатой бутылочки, ревущий свёрток и в слезах выбежала на улицу. «Пап, а почему ушла мама?» — он должен быть рядом, чтобы соврать на этот вопрос. — А ты за последние годы знатно пересмотрел свою систему ценностей, Римус Люпин, — клиентоориентировано улыбнулся Нейт. Римус отобразил на лице полную незаинтересованность во всём, что он о нём думает. — Всего лишь услуга за услугу, — и покрутив пальцем в воздухе: — и в качестве бонуса я даже не стану выяснять: почему здесь стоит ярко выраженный запах Регулуса Блэка.