After golden years

…может, я не хочу видеть.

      Ты боишься. Пока что. Страх — не более чем инстинкт, обусловленный эволюцией, его подлинное назначение не дать тебе отстать от стада, ведь тогда ты становишься лёгкой добычей. Страх одиночества, изгнания, боли — примитивные инструменты, в конечном счёте служащие удовлетворению потребности размножения; их сила ничтожна перед главным двигателем природы, подчиняющим себе всё живое на земле. Лишь он властвует над нами с самого рождения, когда законов общества и страхов ещё попросту не существует. Ему невозможно сопротивляться. И, в сущности, только он способен раскрыть, кем мы являемся на самом деле... — Да свали уже, — должен был он сказать Римусу, но его шипение смыло в слив раковины вместе с яростным потоком ледяной воды, и Нейт, саданув по крану, захлопнул зеркальную дверцу шкафчика, убравшись прочь от тут же размывшегося отражения. В доме стояла тягучая тишина, как было всегда, когда он оправлял Кэти на ночёвку в Труро, но сегодня она ощущалась особенно жидкой, оседающей конденсатом на стенах. Его долг перед Лив давно уже пересёк порог неоплатного, но она всё равно согласилась позаботиться о его дочери, пожертвовав своим неоспоримым правом прикончить бутылку огневиски над бездушным заголовком газеты, за что он вновь не смог воздать ей и несчастной карикатурой честности. С жёлтым рюкзаком, набитым вещами, которые он на всякий случай сложил с запасом, Лив только безлико попросила ей позвонить, когда он разберётся со своим «делом», и как ни в чём не бывало улыбнулась забывшей в комнате наверху фломастеры Кэти. Лив прекрасно знала вес рюкзака, рассчитанного на одну ночь. — Готов? Нейт, ступивший на крыльцо, поднял взгляд к оплетающей несущую балку свежей паутине, в которой трепыхался мотылёк, и уронил на дожидающегося его Римуса. — Я не хочу этого делать. Римус оттолкнулся от опоры из орехового дерева — с засечками роста и возраста — и шагнул к нему на расстояние руки, которую и протянул к его локтю. — Прости, — сцепив пальцы в крепкое кольцо, — мне плевать. И Нейта, успевшего разве что кивнуть самому себе, силой утянуло в водоворот, вышвырнувший его спустя пару тошнотворных секунд в слабоосвещённый длинный коридор — как он без усилий догадался по стерильности— больницы Святого Мунго. Ни персонала, ни дверей, ни звука, кроме гулкого эха шагов — целеустремлённых и не спешащих в след. Нейт, за неимением развлечений, подсчитывал остававшиеся за плечами окошки диаметром с обеденную тарелку, таящие за мутными стёклами сплошную черноту. — Что это за место? — Должно было быть крыло для психически больных. — Римус и головы не повернул. — Идею свернули, когда проверка показала, что под это описание подходит половина Азкабана. Следующие три минуты экскурсии — сорок три окошка с обеих сторон — шли молча, и наконец тот остановился напротив подсвечивающего витающую в коридоре пыль луча прожектора. Взмах палочки обнаружил железную дверь, и Римус рывком дёрнул ту на себя, галантно пропуская его вперёд. Надо ли говорить, что посещение камеры, предназначавшейся для психически больных, не входило в список «успеть до тридцати» Нейта? — После вас, — любезно выдавил он. Римус не шелохнулся. У Нейта адски пересохло во рту. — А Блэк в курсе, с кем у тебя ночное рандеву? — Какой из? — прохладно выгнул тот бровь. Нейт ответ на свой вопрос получил. — Мило, — и шагнул вперёд, с мыслью лишь бы уже быстрее со всем покончить. Однако дверь за спиной, вопреки ожиданиям, не захлопнулась, а в голом помещении с окрашенными в умеренный сине-зелёный цвет стенами его встретил вполне себе вразумительный и даже уже относительно знакомый взгляд. С ровно той же долей тревоги этот парень лицезрел, как Римус сбивал спесь с Криса в «котле». — Спасибо, Стив. Дальше я сам. Нейт, пристроившийся у стеночки, заправил волосы за ухо, заодно приветственно помахав нахмурившемуся на него служителю Римуса и закона, чьи интересы сейчас малёхонько вступали в противоречия, источающие весьма настойчивый тухлый запашок. — С чем дальше ты «сам», Римус?.. что мы вообще делаем? Римус весь распушился, взмахнул рукой в его, Нейта, сторону, и далее он не услышал ни слова, наблюдая немую сценку ссоры супружеской пары, где разговор всегда короткий и завершается предупредительным ударом по столу. Если у него на миг и всплыл в голове образ того шестнадцатилетнего пацана, с которым они прятались в теплицах, то этот образ напоминал труп утопленника, и Нейт, пустив его обратно ко дну, обратил уже внимание на четвёртого присутствующего в камере. Отвёрнутый на стуле, с заваленной на плечо головой — его поддерживали в более-менее ровно сидячем положении затянутые на запястьях, щиколотках и поперёк груди кожаные ремни, явно призванные усмирять психически-больных непосед, однако сейчас в них не было особой необходимости, потому что парень несомненно был в отключке. Спал? Нейт, ещё лелея на то надежду и продвигаясь вдоль стены, обогнул потенциального свидетеля тире своего клиента и в полной мере осознал, что́ Римус имел в виду, мягко выражаясь «немножко не в себе». У парня слюна текла! Если вдаваться в остальные подробности, которые вряд ли способны тягаться по важности для дела, то половину профиля — того, что был отвёрнут тогда в баре от Нейта — покрывал ещё не заживший, но не такой уж и свежий шрам от ожога, а глубоко посаженные голубые глаза были открыты настежь и втыкали в одну точку. Нейт на пробу опустил веки — то ли для увлажнения, то ли для уважения — но те моментально и весьма жутко распахнулись, и он бы сто процентов шарахнулся, если бы его не отвлекли резко возродившиеся в камере звуки, а именно два сбитых дыхания. Вассал Римуса — ладно, Стив! — парень вроде дружит с головой — уже стоял в дверях, а вот Римус буравил его, Нейта, насквозь. — Чёрт возьми, Стив, иди домой, — таким рычащим тоном, что шея Стива ушла в плечи. Нейт решил даже не встревать, разминувшись с забежавшим к нему на посошок подавленным взглядом. Стальная дверь лязгнула, запечаталась, исчезла, и Римус поморщившись в сторону, словно от стрельнувшей головной боли, выдохнул и поторопил его дохрена волевым подбородком. Нейт, пытливо подкинув свой, оттянул карманы куртки. — «Не в себе»? Это не свидетель, а ингредиент для салата! — Я в тебя верю, — делано подбодрил тот, — он фонит так же, как ты, значит, личность на месте. Надо лишь выбить к ней дверь. — Какое чуткое понимание работы с чужим сознанием. Странно, что ты не попробовал пустить в ход топор. — Нейт, сделай уже, что от тебя требуется, и все довольные разойдутся по домам. — М-м, прям как Стив? Да и ты что-то, смотрю, не скачешь от довольства собой… Нейт, вытащив из кармана прихваченную откуда-то салфетку — видимо, из кафе-мороженого — аккуратно подтер слюну, вероятно, и правда, слышащему каждое их слово парню. Вероятно, ему будет невыносимо больно, как только Нейт попытается проникнуть за завесу. Вероятно, это погружение будет болезненно и для него самого… и что бы ни видел этот парень, что бы ни убило Криса — оно, судя по всему, выпотрошило и от души замесило его мозг, а судя конкретно по треникам и футболке не по размеру, тот ещё и обмочился. Удивительно, что Нейта не привлекала заманчивая перспектива туда тоже подсматривать. Сообразно перспективе увидеть смерть человека, который — пусть и давно растерял последние ошмётки уважения — пусть и вымораживал в преобладающем процентном соотношении — всё-таки никогда не был ему абсолютно безразличен. Но какой резон Нейту выпускать напоказ «хоть одну эмоцию», когда, предельно очевидно, что дееспособную половину его нынешнего окружения изначально мало обременяли его чувства? Да и перспектива предстать перед Визенгамотом привлекала Нейта — волей-неволей — ещё меньше. — Ладно, кто хоть этот парень? Ответ: посетитель Дырявого котла, который располагался тем вечером за соседним столиком — ему был без надобности. Нейт сразу — ещё с затылка — признал «ненатурального блондина с уже-недельной щетиной», разве что теперь не наблюдал броских серебряных аксессуаров; и в принципе, он даже мог предположить мотив прогулки к месту убийства под мостом менее чем в ста ярдах от перекрёстка вблизи бара, где акция, ратующая за линчевание оборотней, вдохновила того не меньше Римуса. Возможно, этот парень просто «припозднился». — Неизвестно. Ага, а в подземном помещении не забыли предусмотреть систему вентиляции. Нейт, сняв куртку, кинул её, сложенную, на пол перед «неизвестным» и опустился вниз под траекторию отсутствующего взгляда и как раз так, чтобы удалить из поля зрения Римуса, ожидающего от него, похоже, ювелирного «выбивания двери» чуть ли не с пинка. Конечно, с Римусом он, по сути, так и поступил на шестом курсе, но дела давешние, Люпин, как видится, совсем не в обиде, а Нейт отдавал предпочтение совершенно другому подходу. Намного более эстетичному. И в идеале с взаимного согласия. Тело как проводник тепла, электричества, магии. Поразмыслив, он освободил туго затянутый ремень из металлической пряжки и взял парня за мягкую — не оцепенелую — руку; обвёл хаотичные завихрения линий на ладони, если верить приданиям, способных отображать жизнь человека; перевернул её тыльной стороной вверх, накрыл своей, чтобы согреть, и попробовал сосредоточиться на прощупывающемся через тонкую кожу запястья пульсе, выравнивая в унисон свой, что, естественно, давалось бы чуточку легче — организуй он сеанс легилименции на вокзале — если бы некоторые беспрестанно не цокали, шаркали, чесались и вздыхали! — Нельзя ли потише? — А без домогательств в процессе? Или это твоя фишка? Нейт, придержав при себе великое счастье, что тот не позабыл их крышесносные пососушки в женском туалете, выдержанно отмерил худую порцию всего наболевшего в прямолинейном взгляде на поддерживающего правую стену — и голубое небо — надзирателя и даже нашёл повод ностальгически улыбнуться. Однажды ведь именно этому человеку удалось сбросить с него чары магнетического, зовущего последовать за ним в преисподнюю голоса. А сейчас он самолично подталкивает его в ту же пропасть. — Давай, смотри на меня как на грязь под ногтями, Римус. Так ведь проще терпеть себя? Ноздри гневно раздулись, на лбу предсказуемо выступила родненькая вена, и Нейт вернул всё своё внимание обратно на источник живого тепла в ладонях. Главное, Римус затих, а что тот собирался парировать в своё оправдание — проблемы старшего Блэка, который уже перестал для него существовать под стать всему внешнему миру. Просачивающийся сквозь кожу век больничный свет, просачивающийся сквозь куртку холод, сухой воздух, время — всё растворилось, подобно той же двери в стене. Осталось лишь слово, растаявшее на языке, попавшее в кровоток, заполнившее его до краёв и устремившееся к проложенному каналу, входящему в бескрайний океан — legilimens — Нейту нужно было только поймать течение. Но в первую же секунду его снесло штормовой волной…       …судный день не ждёт!!! – /// – Ты знаешь, что после смерти организм начинает переваривать сам себя? – / – Многие годами, иногда всю жизнь, ждут судьбоносного знака, который покажет им истинный путь. – // – В самом определении «псих» нет ничего оскорбительного. – // – Я хотел встряхнуть мир, проникнуть в головы людей, поселить в них идею. – /// – Вся проблема в нормах. – / – Окончи его лебединую песню! – // – Как далеко человек может зайти, если ему сказать, что его ничего не останавливает? – / – Прелесть символизма в его эластичности. – /// – У меня было всё. – /// – Вера — величайшее произведение искусства! – // – Мы боимся быть изгнанными из общества, быть отвергнутыми. – // – Избыток — злейший враг наслаждения. – // – Где проводится черта? – / – Он притупляет вкус к жизни. – / – Кто её проводит? – // – Мы неустанно ищем одобрения. – // – Внутренний голос — безупречно слаженный механизм, созданный теми же людьми. – / – Где вы услышали об алхимическом клубе? – / – Их голоса управляют страной. – // – Ты устроил им настоящий ад! – /// – А раз так, почему он не может звучать как мой?

~~~~~~

Жёлтый огонёк настоятельно подмигивал на сырой поверхности асфальта, словно вёл неприятный подсчёт секунд, что он простоял перед пешеходным переходом, хотя мимо не проехал ни один автомобиль. Не скользнуло ни тени. Его всё ещё не пугала темнота, и когда она сгущалась, а по небу за окном невидимой рукой разливались чернила, он закрывал книгу — художественный роман, правовой кодекс или, очень редко, сборник детских сказок — и собирался домой. Дом как нагромождение нежилых комнат. Он возвращался пешком, потому что не было спешки, да и после очищающего дождя прогулка казалась особенно приятной. Темп же прогулки задавался сам по себе — его вели ноги, а не наоборот, пока он предпочитал наискось оглядывать встречных прохожих, уткнутых под ноги, придерживающих сумки или полы пальто и едва ли не переходящих на бег. У него вошло в привычку придумывать: откуда, куда или к кому они так спешат. Полчаса в среднем. Он преодолевал этот путь по меньшей мере три раза в неделю на протяжении полутора лет, и к этому часу этот светофор исправно мигает жёлтым, а дорога почти пуста, и он беспрепятственно её переходит. Иногда пропустив пару-тройку автомобилей. Однако сегодня его ноги вдруг отказались делать шаг с тротуара. Он словно упёрся в нечто незримое, в окатившее с головы до ног морозным ступором ощущение, знакомое предчувствие, толкнувшее в грудь и заставившее остановиться: посмотреть по сторонам, где во всех направлениях ни души, свет горел от силы в десятке окон, а свечение фонарей увядало под натиском словно оседающего смогом неба. И о том, что весь город не вымер, свидетельствовал лишь гремевший вдалеке собачий лай.

~~~~~~

У молодой девушки были длинные алые локоны. Его руки — в алых разводах краски. Рукава белого платья раскинуты в стороны. Подвесной мост. Рёв. Разливающееся озеро крови. Стекающей с клавиш. Удар жердью по пальцам. Смех. Хруст швов. Клюквенно-голубые мантии. Стеклянный мостик меж башней. Отскакивающая от пола жемчужная россыпь. Обломки дымящегося здания. Мерный стук маятника. Петля. Скрип позолоченной люстры. Лязг цепей с потолка. Ржавая ванна. Багровая патока. Теперь его руки в багровых разводах. Звуки проколотой, разорванной, рассеченной плоти. Блюдо красного соуса. Битые стёкла. Огни факелов. Раскинутый в степи лагерь. Литой бесформенный гомон. Бесформенная чёрная клякса. И взмах седыми волосами, воспламеняющими воды, обступающие горящие в агонии лёгкие. И ослепивший луч солнца. И по кругу. Двойному. Снова и снова. Снова и снова. Снова и... — …снова. Он еле мотнул откинутой на холодную стену головой. — Я ж сказал, мы не выйдем отсюда, пока… — А я сказал, что не могу! Не могу, Римус, слышишь, нет?? Твой «неизвестный» оплот надежды спёкся! У него там пазл на тысячи деталей и ни одной цельной. Вообще ни одного цельного воспоминания, — по слогам, — да и по обрывкам ясно, что полная картина оставляет желать лучшего. Лучшего психиатра, блядь, — выдохнул Нейт, уставившись в уставленные куда-то правее и ниже помрачённые глаза. И ему он тоже такими темпами скоро понадобится. По летящей с Бруклинского моста девушке и акценту отрывочных фраз Нейт срастил, что перед ним американец. По содержанию отрывков — конкретный маньяк. Самое смешное здесь, что ещё при беглом осмотре бара Нейт нашёл его «интересным». И ещё бы. Разве мог Нейта привлечь какой-нибудь хорошенький и порядочный семьянин? Сейчас он был вымотан настолько, что перспектива предстать перед Визенгамотом уже казалась оптимальным вариантом — просто дайте сначала поспать. Другой момент, что вымотан он был приблизительно, как после трёхчасового секса без закономерной разрядки. Его самого раздражало, что ему не поддавался этот пазл. Раздражало осознание, что будь здесь Эйд — он бы нашёл способ подобраться к запечатанной за глухим зеркалом человеческой сути. Он подсказал бы. Помог бы подобрать ключ. Направил бы его руку и позволил самому нащупать замочный скол.       Ты научился видеть людей насквозь, использовать их, вытаскивать наружу самые глубинные чувства. Но здесь был чёртов Римус, у которого безнадёжно ограничено цветовосприятие, очевидно, ввиду присущего волкам дальтонизма, пусть внушительный опыт борьбы на стороне «добра» и расширил кругозор, раз он обратился ко «злу» во благо. — Его имя Честер Блэр, — прочистив горло, вполголоса наконец поведал тот противоположной стене, — он в розыске МАКУСА и завтра его экстрадируют в Вашингтон, поэтому до рассвета я должен вернуть его туда, откуда… «увёл». Тремя этажами выше, — переплетённые пальцы сжались до хруста суставов, — но сперва я обязан узнать, что он видел, чтобы найти виновного и показать людям, что оборотни не имеют к убийству Криса никакого отношения. Я слишком многим пожертвовал ради этого мира. Я пожертвовал своими людьми. Я не допущу, я не имею права допустить, чтобы сейчас, спустя каких-то пять лет, всё в одночасье наебнулось. И без разницы, доволен я собой или нет, — и вновь скривившись будто от спазма, Римус посмотрел на него с еле-еле пробивающимся сожалением. — Мне правда нужна твоя помощь, Нейт. — А, может, с этого и стоило начинать? Римус, сжав челюсти, отвёл взгляд, и, конечно, на извинение за оправданные целью средства похоже было слабо, но… да и хрен с ним. В конце концов, если до рассвета Нейт ничего не добьётся, то у Римуса не будет иного выбора, кроме как его отпустить, и тот, как раз сверившись с наручными часами, казалось бы, о том же и подумал, а затем — как по часам — достал из кармана куртки ореховый батончик. Угрызения угрызениями, а обед по расписанию, называется. Нейт, в восторге от такой наглой непосредственности, приготовился пожелать приятного аппетита с интонацией, намеренно повлёкшей бы за собой вопросы к искренности, но только-только тот надорвал зашуршавшую обёртку, на периферии мелькнуло какое-то едва уловимое движение. — Римус? — в ответ коровье мычание. — Дай-ка мне свой полезный перекус. В вытянутую ладонь — спустя взятую на попытку постичь его замысел паузу — прилетела половина батончика, и Нейт полезшими на лоб глазами проследил за движением стеклянных глаз, которые вдруг пришли в движение и неотрывно следили за приманкой. Неосознанно. Рефлекторно. Как по инстинкту…

…и что же над нами властвует, Эйд?

— Голод.

Голод сильнее любых небылиц, что мы о себе выдумываем.

— Что́? — Он голодный! — спохватился Нейт, аж почувствовав прилив сил, пока Римус хмурил свои холёные брови. — Вдумайся, Римус. Он три дня коченел под мостом, пока не обнаружили тело, а затем вы установили «неприятную» личность, пристегнули его к стулу и испробовали чёрт знает сколько заклинаний, литров зелий и сыворотки правды, чтобы хоть чего-то добиться, полагаю, тем самым добротно подогрев и так переваренную кашу, но, скажи, хоть кто-нибудь — хоть один страстно желающий его нежно допросить, экстрадировать или казнить — подумал его накормить?? — Нейт, его обвиняют сектантстве, вандализме, семнадцати доказанных преднамеренных убийствах высшей степени, — тоном, здорово напомнившим, что Римус не одобряет выражение чувств, перечащих его чувствам, в своём присутствии, — и за Крисом он наверняка увязался не просто так. Если бы Нейт мог быть полностью откровенным с ним — хоть когда-либо — он бы сказал Римусу: и к этому человеку, обвинённому в сектантстве, вандализме, семнадцати доказанных убийствах и заочно в одном неудавшемся его школьного друга, ты заставил меня забраться в голову. Идея на вес золота. — Но, если ты, конечно, так за него переживаешь, я прослежу, чтобы ему поставили капельницу с витаминками. Но Нейт, разумеется, никогда не мог быть с ним откровенным. И скажи он вместо «я не хочу этого делать»: «я не хочу снова подсесть» — а после месяца с Регулусом его ломало так, словно по перетянутым жилам кто-то остервенело водил ржавым смычком — Римус ответил бы точно так же. «Мне плевать». Стоит даже на шаг выступить за рамки удобоваримого для общества поведения, и на тебя всем тут же становится плевать. — Всё перечисленное не отменяет того факта, что он человек, которому нужно есть, — полушёпотом напомнил Нейт. Глаза в глаза, что теперь всматривались точно в его. В конце концов, помимо удовлетворения базовых потребностей, в глубине души все хотят простого человеческого понимания. Принятия. Целиком и полностью. И Нейт, не отводя взгляда, крепко взял того за руку, сообразив, что решение головоломки было подсказано ещё в самом начале.       Он фонит так же, как ты, значит, личность на месте. Если этот парень «фонит так же», значит, владеет окклюменцией настолько, что смог запереть разум — возможно, остатки разума — прежде, чем его память смололи в труху. И, как бы иронично ни звучало: нет смысла рыться в прошлом — самому, когда прямо перед тобой распахнуты глаза, знающие все ответы. Nexus, — твёрдо произнёс Нейт про себя. Зрачки напротив тут же расширились до самых краёв радужки. Как и у него. Как и должно быть при удачно сработавшем ментальном заклятии, связывающим сознания. Как и десять лет назад, когда он применял его в последний раз, только по другому назначению. «Когда нет сил на разговоры, обмен мыслями лучше любого афродизиака». Покажи мне, — попросил Нейт, теперь не сомневаясь, что на том конце провода услышат. И, сделав глубокий вдох перед нырком, отдался вновь утянувшей его под толщу волне.

~ / ~ / ~

      — На-та-ни-э-э-эль!.. Да ты ж дьявол белобрысый!.. Крис полез к нему целоваться, Лив протиснулась между ними за столик, и он жестом заказал два огневиски — прожитая картина, прожитые возгласы и прожитые решения. Единственное отличие — ракурс. Нейт пронаблюдал, как к нему в руки из-за стойки прилетели два стакана, и вокруг столика, словно ширма, опустилось марево, смазавшее контуры и фактуры, потому как монтажёр воспоминания закончил слежку периферическим зрением и сфокусировался на сгорбленной старухе.       — …а потом сынишка министра — скользкий паренёк — царство ему небесное — открыл каминную связь, и так сами-уже-понимаете-кто проникли внутрь, а магический барьер, представьте, уничтожили с помощью дракона, моя двоюродная сестра из Румынии, царство ей… И несмотря на то, что парень не прекращал делать вид, будто внимательно слушает, скользя подушечкой указательного пальца по горлышку, скрипучее тарахтение как по щелчку выключилось, а вот их столик вновь обрёл чёткость.       — …у него ещё розовая пена из носа целый час шла, как его там? Адам? А где он?       — На мемориале перед Министерством, Хизер, — отчётливо прорезался голос Оливии. Нейт, всё это уже слышав, пробежался взглядом по другим посетителям бара — сплошь безликим манекенам. Он точно не грезил пережить этот вечер ещё раз, пусть даже свидетелем от третьего лица и в искаженном осязании времени, но буквально ничего не мог поделать: только смотреть, ничего не трогать, ждать и периодически слушать пересказ военных событий, где «царство небесное» через слово. Примерно через минуту или час, он чётко разглядел себя же, направляющегося на перекур, выскользнувшего — попутно наступив всем на ноги — следом Криса, опять же себя, хлопнувшего по возвращении дверью, ввалившегося обратно Криса, царство ему небесное, и приготовился к гвоздю программы.       — Зато какой показательный урок! Вот что бывает, если позволять всяким психам спокойно разгуливать на свободе.       — Крис, ты там был? Откуда тебе знать, кем был тот мальчик?       — А кем ещё? Мы вроде на своей шкуре уже прочухали, что из детдомовского отребья, обделенного вниманием мамочки, полезного члена общества не вырастет! Пальцы американца ожидаемо сжались на гранях стакана до белых костяшек, и Нейт, оцепенев, ни в коем разе не ожидаемо почувствовал, как его болтающуюся без дела эфемерную ладонь — ту, что держала другую в камере для психически больных — ощутимо сжала маленькая ручка. — Плохие слова, — пискнули снизу. — Что? — подумал он, но сказал вслух. Русоволосому мальчику с голубыми, будто совсем недавно плакавшими, но уже просохшими глазами. Лет пяти. Крис продолжал горлопанить про умерщвление поехавших оборотней. — Нельзя так говорить о моих друзьях. Никому нельзя. Нейт машинально сглотнул, хотя априори не мог испытывать в чужом сознании нужду смочить горло. Никогда прежде его не могли видеть и тем более касаться. И единственное возможное объяснение он наскрёб в экспериментальном смешении двух ментальных заклятий: — Ты, — единственное возможное объяснение, — Честер?.. — мальчик, не спуская опухших глаз с их столика, который уже заслонял силуэт Римуса, кивнул. — И тот мальчик был твоим другом? Уцелевший «остаток» выпятил нижнюю губу, будто теперь сам сомневался, так ли это. — Ему было интересно, о чём я мечтал… — и тот, вскинув голову посреди вмиг развалившейся инсталляции Дырявого котла, щербато улыбнулся, — ты тоже добрый! Идем, я покажу! Его тянула за собой на удивление сильная ручка. Мальчик бежал вперёд не оглядываясь, и Нейт только и успевал выхватывать тут и там дающие трещины оттиски памяти: русоволосая девочка невозмутимо отрывала крылья бабочке, покачивающийся на цепи висельник в грязном плаще, горящие шторы с золотыми ламбрекенами, тот же мальчик, но подросток, учащий краситься подросшую мучительницу бабочек, мужчина, прилёгший проломленной головой на клавиши фортепиано — и если бы у Нейта было время придаваться экзистенциальному кризису, он бы непременно задумался о превращении безобидной ладошки, еле обхватывающей его пальцы, в ладонь хладнокровного убийцы, однако под ногами вдруг оказался асфальт, а по сторонам, подобно картонной иллюстрации при перевороте страницы, выросла самая непримечательная лондонская улица. Мальчик остановился, вытянул руку и указал в направлении пешеходного моста через речной канал, куда уже приближались — одна следующая за другой — две тени. — Тебе туда! — А ты со мной не пойдёшь? — елейно поинтересовался Нейт. Мальчик, отшагнув, боязливо мотнул головой. — Я-с-н-о. И даже не предупредишь, что случится под мостом? Ну, ещё бы, — окинул он неправдоподобно безмолвную дорогу, безлюдные тротуары, однообразные фасады домов с погасшими окнами, едва различимый песочный свет фонарей… — Но на улице правда никого не было! — похоже, прочитав его мысли, потупил тот на свою замерцавшую ладонь, — …дождь пошёл, — и чрезмерно быстро, — иди скорее! — Ладно, — отступил Нейт сквозь пелену усилившегося дождя. Он попытался вспомнить, видел ли сам в тот вечер хоть одного человека на тротуаре, хоть одну машину на проезжей части, когда выходил из бара, но так и не справился, а силуэт Криса исступленно тряс палочкой, наверняка тужась спьяну наколдовать зонт. Древко вылетело из рук. Крис перегнулся через мостовое ограждение. И Нейт, уже имея некое представление о роковом решении этой задачи, обернулся к оставленной позади искорке души, которая, оказывается, махала ему вслед. — Спасибо, что проводил! — И тебе спасибо! — и бодрее замахавшая ладошка неуверенно сжалась в кулачок, — …за что-то. Возможно ли быть аморально добрым? — если бы у него было время размышлять на философские темы, может быть, Нейт и придумал бы для себя ответ на этот вопрос, но сейчас ему стало безмерно жаль пятилетнего мальчонку, обреченного блуждать в одиночестве по мириадам осколков рассыпавшегося зеркала. Когда он развернулся обратно к мосту, вторая тень как раз спрыгнула на косой грунтовый уступ, и тем не менее, Нейт мог больше никуда не торопиться. Стоило лишь завидеть удобно обращающиеся на уровне глаз в белый бисер капли дождя. Стоило не услышать крика. И обладай он здесь телесной формой — Нейт был уверен — у него пошёл бы пар изо рта, потому как уже знал, что́ его ждёт во мраке над сизой, покрывшейся ледяной коркой гладью узкого канала. Но он должен был увидеть это своими глазами, чтобы потом не сомневаться — что вконец не рехнулся — что это возможно, когда ему с принципиальной убеждённостью будут доказывать обратное. И заручившись единственным утешением, что сейчас ему самому ничего не грозит, Нейт посильнее зажмурился, провалился вниз, а когда разомкнул веки, тело Криса обухом рухнуло на землю. С высоты трёх метров. В выкатившихся на застывшем в ужасе лице глазах иссякла вся жизнь, из четырёх открытых ран, опоясывающих горло, по тающей изморози бежала горячая кровь, из широкого чёрного рукава протягивались длинные узловатые пальцы с острыми крючковатыми когтями. Ему ничего не могло грозить, но только голова, спрятанная под глубоким капюшоном, повернулась к вжимающемуся в цементную колонну свидетелю, Нейта самого охватил крупный озноб, хотя это было невозможно. Всё было невозможно, но окровавленные серые пальцы задрали потряхивающийся подбородок, из побледневшего лица выступила полупрозрачная вьющаяся дымка, затянувшаяся вглубь капюшона, а острые плечи под парящей мантией принялись мерно вздыматься, как при тяжелом дыхании. Пока поток резко не оборвался, и существо так же резко одёрнуло руку. Словно уколовшись. Растёрло между собой склизкие подушечки костлявых пальцев. Склонило голову, копируя завалившуюся набок — обмякшего вниз по колонне парня. Будто изучало. Анализировало. И…       — Нейт!.. И внезапно распрямившись, подобно почуявшему след хищнику, мгновенно обернулось к нему.       — Немедленно выбирайся оттуда! — вновь разнесся эхом надсадный голос. Голова под капюшоном заинтересованно склонилась к другому плечу, и Нейт, всё быстрее и быстрее — по мере приближения к нему парящей над снегом мантии — повторяя мантру, что это невозможно, вдруг выдохнул настоящее облако пара. Прежде чем его словно за шкирку, через зыбучую трясину голубых, а следом багряно-карих глаз, выбросило под ослепительный свет, ореолом рассеивавшийся сквозь… «угольные завитушки»? Да, определённо, так и было. Хлестнувший по сетчатке больничный свет унылой лампы абсолютно точно рассеивался сквозь угольные завитушки. — Ты… — признаться, всё же подзалип он на серые, пенящиеся волнением вперемешку с облегчением бездонные озёра, всего в паре дюймов, — самый паршивый легилимент в мире, Блэк! Нельзя так грубо вытаскивать человека из чужой башки, матчасть бы хоть сперва полистал, ради Пенелопы!.. господи… Регулус, державший его на весу за грудки, разжал пальцы, и Нейт, насквозь мокрый от холодного пота, треснулся затылком об бетонный пол. — Жить будет, — выпрямился тот, кого он ожидал сегодня увидеть меньше, чем… ну, всё увиденное. — Предлагаю немедленно сворачиваться, пока нас всех не пустили под суд за похищение свидетеля, соучастие в похищении и незаконную добычу улик или — ещё хуже — пока вас не хватились Сириус и Марлин. Нейт, со скрипом поднявшись на локтях, осмотрел снизу вверх взявшего на себя командование Регулуса, нарочно не пересёкшегося с ним взглядом, доставая перчатки; явно не гордящегося собой Римуса, привязывающего правую руку американца обратно к подлокотнику; и явно гордящегося собой, но тщательно скрывающего сей факт Стива, который единственный поймал его вопрошающий взгляд. — У тебя же был приказ?.. Римус шумно выдохнул и не от возни с ремнём, а Стив зачесал богатую шевелюру и за ушком. — Ну, зайти же домой несложно? Одна нога здесь, другая там. — Ловко, — упал Нейт обратно на лопатки, почувствовав лёгкую улыбку в уголках губ, а также что власть над желудком неумолимо его покидает, — это был не оборотень, а… — Дементор, — закончил Блэк, скосив на него острый взгляд и вперившись в разы более разъярённым в Люпина, — и это можно было узнать, никого не подвергая риску и лишь единожды прогулявшись ножками по улице. — Римус едва успел раскрыть рот, как Регулус выставил облаченную в кожаную перчатку ладонь, будто испепелив любую попытку диалога. — Хватит на сегодня. Кэти в Труро? А это уже, кажется, ему, хотя горел синим пламенем всё ещё Римус. — Типа того. — Тогда Белл отправляется со мной, без разговоров, — процедив, едва он сам успел хоть что-то вякнуть, — а вас двоих жду на утренний диспут на тему: «с каких пор дементоры вспарывают глотки, а вожаки оборотней злоупотребляют правами, которые обещали защищать», — на этом Блэк уверенно вышел в коридор, совершенно ничего ни про кого не забыв. — И ни слова Сириусу! Под спиной Нейта пробежали вибрации ударной волны, как после взрыва, и даже с его — напольного — ракурса Римус представал лежащим, добивать которого было бы максимально подло. С другой стороны, после устроенного испытания, которое он обязательно проанализирует, когда придёт в себя после плавно подбирающегося обморока, у Нейта было полное право того добить, и он еле вскинув потяжелевшую руку, привлёк к себе, распластанному, чуточку внимания. Римус, видимо, воспринял жест как просьбу о помощи и, подавшись вниз, сцепил его ладонь крепкой хваткой, но сил Нейта хватило лишь на то, чтобы немного приподнять голову навстречу: — Спорим, мой Блэк больше?..