After golden years

Стоя на белом табурете и периодически подглядывая в раскрытую на нужном рецепте кулинарную книгу, водруженную на подставку, Кэти выбирала из ящичка со специями различные приправы и добавляла щепоти того или иного ингредиента в миску с тестом, которое в поте лица замешивал послушно следующий рекомендациям Тонкс в перепачканной мукой голубой рубашке за крупным кружевом тюля и широко раздвинутыми льняными занавесками, приотворяющими вид на утреннюю суматоху с придомовой вымощенной дорожки. — Золотой ребёнок. Теперь меня не отпускает мысль, что мы всё же умудрились избаловать в своё время Дору, — усмехнулась Меда, приподняв ворот пальто песочного цвета, накинутого на домашнее платье с россыпью изящных тюльпанов. — Точно не хочешь остаться на завтрак? По всем подсчётам, — прищурившись одним глазком на мужа, взявшего выходной по особому случаю и отыскавшего сковородку на своей же кухне только с подсказки ткнувшей пальчиком на нижний ящик Кэти, — да, он будет готов к вечеру. Регулус, улыбнувшись, качнул головой. — Мне уже пора в Министерство, — на самом деле он не был уверен, уместно ли в подвешенном положении их неизъяснимых отношений с Нейтом подсаживаться сейчас за стол к его дочери. Он и в дом-то на берегу вчера не зашёл по той же причине. Его ведь никогда в него не приглашали. — Просто хотел проведать, спокойно ли ей тут. — Сделаем всё невозможное, чтобы она не так сильно скучала. Погуляем сегодня вместе по Йорку, познакомимся поближе. Да и нам с Тедом будет полезно, — задумавшись о своём, оглянула Меда ухоженный, но отцветший сад с усыпанными опавшими листьями качелями, затем мирскую картину за окном и уже без тлеющего огонька в глазах свела брови, — …знаешь, укладывая вчера её спать, я заметила такой взгляд, что не могу не спросить. — Регулус невольно расправил плечи. — А где её мама? И плечи опустились, потому что рядом с Андромедой у него не было оснований бояться удара, способного вырвать почву из-под ног одним прямолинейным вопросом, на который у него не найдётся ответа. Впрочем, на тот, что задала Меда, внятного ответа у него тоже не припаслось. — Они вроде как развелись спустя несколько месяцев после рождения Кэти, — и это даже не то, что рассказал ему Нейт. Сухой факт, что он выяснил сам, наводя справки. Нейт так-то никогда ему о себе — настоящем — ничего не рассказывал. До прошлой ночи. — Тогда, если обстоятельства позволят, передай твоему другу моё восхищение, — с нечитаемыми тоскливыми лучиками в уголках глаз откланялась кузина и подобрала с верхней ступеньки выпуск «Ежедневного пророка», за которым изначально и выглянула, увидев его поднимающегося по крыльцу. Пробежавшись по первой полосе, освещающей главное потрясение ушедшего дня, заключающееся в минимум дерзком акте святотатства, что получил от Риты оценку «неказистый» и «безвкусный», она фыркнула и закинула газету в ящик деревянной скамьи, а он, ещё раз взглянув на окошко, за которым Кэти помогала Теду осваивать технологию наливания теста на сковородку, протолкнул по пересохшему горлу излишнее — неподходящее — «он мне не друг», кивнул в ответ на нежный кивок Меды и саппарировал к ионической колоннаде объятого промозглым туманом Министерства Магии.

~~~

Атриум гудел, аки осиный рой, в предвкушении начала пресс-конференции, собранной авроратом, на которой либо Поттер, либо сам Грюм, предварительно объявят истинного виновника убийства и всех призовут к сохранению спокойствия и соблюдению комендантского часа в качестве профилактической меры безопасности, и Регулус всё это предрёк ещё вчера, поэтому преодолел четыре лестничных пролёта — принципиально не пользуясь лифтом — и три поворота протяжного мраморного коридора, и лишь тогда сделал полноправный выдох, привалившись к двери своего кабинета с внутренней стороны. Вдох же принёс ненавязчивый аромат бергамота, струящийся ввысь от чашки эрл-грея, пристроенной на углу стола вместе с миндальным круассаном — завтрак, который ему приготовил Кикимер, невзирая на все магические барьеры и запреты, проникающий в Министерство минимум три раза в день. Чаще четыре — когда он задерживался до-вопиющего-поздна. Регулус однажды произвёл попытку его отпустить. Кикимер произвёл попытку закрыть глаза ушами и едва не выломал себе трясущиеся пальцы, пока ждал ответа на вопрос, чего желает вызвавший его хозяин, словно прочёл его намерение в одном только взгляде. Порой ответы на самые страшные вопросы так очевидны. Лежат на поверхности глаз.       А ты правда хочешь, чтобы «наконец сработало»?.. Но что-то не даёт им обрести форму даже в несчастный слог. Что-то смыкает намертво губы и крадёт голос. Что-то не даёт переступить границу света на песке, порог или постучать в дверь.       Какая бы причина тебя сюда ни привела, важна лишь та, по которой ты и сам не заходишь. Сомнение. Его никогда не мучали сомнения в выборе, потому что выбора никогда не было. Он знал каждый свой следующий шаг, предопределённый с рождения. Знал, что должен говорить, что должен делать, как себя подавать. Отсутствие выбора исключает вероятность ошибки: есть единственно-верный путь, пусть и верно ведущий к смерти, и ты уверенно следуешь ему, шаг за шагом, по всем принятым за тебя решениям, а затем словно враз разучиваешься ходить, когда вдруг приходится распоряжаться собственной жизнью. Именно выбор поселил в нём бесконечные сомнения. Теперь выстроганная стойкость и хвалённая выдержка служили опорой лишь в поддержании повсеместного заблуждения, будто он знает, что делает и куда идёт. Это было совершенно не так. Не сомневайся он в себе — он бы ответил прямо: сработало наконец или нет. Он всегда отвечал прямо. Непоколебимо. Даже прямо противоположную ложь. Но он подло перевёл вопрос, переложив ответственность за решение на того, кто и так загибался под неподъемным гнётом своих сомнений. Страхов. Сожалений.       …накладывали на жертв ментальную связь и мучили одну, пока вторая сходила с ума — я знаю, Регулус!.. меня всегда искушала мысль о скрещении заклятий… только эти мысли и дают мне почувствовать себя по-настоящему живым!.. может, он хоть раз задумывался о том, чтобы прийти ко мне?.. Кажется, в простонародье именуется «прорвало». И когда Нейта прорвало, он не испытал отвращения или осуждения, на что тот, вероятно, изрядно рассчитывал. Была только жалость, оттого сколько отчаяния, самоотречения, клацающего на зубах, он слышал в каждом так долго не находящем выхода, что буквально извергнувшемся слове. В тревожном смехе, прошившем мурашками подтянувшиеся позвонки, словно его тело приготовилось в любой момент среагировать на бросок хищника, но то была не боязнь, а лишь привитая ему предусмотрительность; а ещё — если до конца принимать свои чувства — было немного обиды. Разумеется, он отдавал отчёт, что мысли об Адриане небезосновательно прочно засели у Нейта в голове — так, что исключительно его голос в ней и был слышен — и отдал он этот отчёт себе в момент, когда Нейт впервые его глубоко поцеловал: наверное, до того Регулус ещё мог попробовать себя убедить в платонической природе их связи, а в слизеринской спальне ведь и поговорить по душам не возбраняется. Как ни наивно. Разумеется, он знал, что они спали, он догадывался, что это было добровольно, он имел доскональное представление о близнецах Уизли и их далеко идущих в ряды Пожирателей амбициях, мог осилить простое уравнение, в котором Нейта, думается, привлекала тёмная магия, раз он достиг на её поприще столь выдающихся успехов. Разумеется. Он всё знал. Но ему всё было неважно, потому что в конечном счёте значение имеет только сделанный выбор. И услышав: «я собирался встретиться с Адой», а не «хочу встретиться» — он понял, что Нейт делает этот сложнейший выбор в его жизни каждое утро по сей день. Разумеется, он всё знал. Однако слышать, как много Адриан для того значил, было обидно. Совсем немного. До жгучих свербящих у переносицы слёз. И это до такой степени — даже не глупо — невообразимо, что, вернувшись в свою спальню, он рассмеялся, вытер два пролившихся следа, а затем действительно выспался за каких-то жалких четыре часа только потому, что Нейт не смог дать ему ответ, лежавший прямо на поверхности глаз. Первых глаз, перед которыми он мог в корне позабыть, что должен говорить, делать и как себя следует подавать. Мог как «с ним случалось». И мог как дозволение. И что бы Нейт ему ни говорил, глаза ведь всегда были кристально честны. Даже в причиняющем физическую боль побуждении отвадить его от себя. Даже в той необъятной неопределённости внутри, когда слов просто не находилось. Но, быть может, некоторые слова и не стоит искать? Может, порой вернее положиться на ощущения, дарованные органами чувств, способными вывести на свет, когда разум заблудился, не в силах отыскать единый доступный путь? Может, сама возможность задержаться, остаться, просто постоять в беспросветной неопределённости говорит о том, что у вас ещё есть время для свершения окончательного выбора, а сомнение — что будущее не предрешено? Может, порой достаточно осязаемого ответа? Того, что сбивает, колет сердце перед пешеходным переходом, а затем приводит тебя к больнице Святого Мунго золотой нитью, протягивающейся из-под циферблата серебряных часов, где сейчас надлежаще сияли две теснящиеся параллельно друг другу орбиты, и значит: Сириус и Нейт пережили ночь под одной крышей, что для начала уже неплохо. Чего конкретно начало? — вопрос отдельный и достойный ещё не одной бессонной ночи, и Регулус бы не отказался привлечь для его рассмотрения всех сведущих, как будет лучше, людей, чтобы внимательно их выслушать и решить для себя нечто диаметрально противоположное. По крайней мере, если превыше всего прочего Нейт опасался, что Римус каким-либо образом прознает, прочтёт, что он не оставил легилименцию — раз в школе имела место великодушная индульгенция — то, может статься, эта проблема исчерпала сама себя. Но даже опрометчиво рассуждая в подобном примитивном ключе, Регулус всецело понимал, что для Нейта превыше всего мирная жизнь Кэти, и по итогу догадаться, каким именно образом Люпин не оставил тому иного выбора, кроме как согласиться на соучастие в преступлении, не составляло труда. Возможно, волнуй сейчас Римуса мнение хоть кого-либо из готовых пожертвовать ради него не только карьерой людей — Регулус бы и поинтересовался, как тому спится по ночам. Однако сон Римуса — не его, Регулуса, прерогатива. Для него наиболее важно, что Поттер подписался обеспечить на площади Бедфорд усиленный патруль и даст знать, если вдруг понадобится помощь, что, по его словам, маловероятно, ибо «Бродяге всё равно заняться нечем, вот пусть и сторожит». Беря во внимание анимагическую форму Сириуса, звучало даже чрезмерно язвительно. На самом деле, Регулусу не особо удавалось — да он и не особо старался — вчитываться в атмосферу, царящую нынче в их «мародёрском» кругу. При крайней встрече — не мимолётной на работе — они классически поддевали друг друга, выпивали — уложив детей спать — вели несусветные живые споры, упоительно вспоминали школьные годы до седьмого курса и всячески поддерживали легенду, мол, Сириус и Римус всего-навсего лучшие друзья, разделяющие жилплощадь с одной двуспальной кроватью из соображений удобства и экономии, даже если Люпин сам не чурался закатывать глаза, когда Сириус отсаживался от того на «дружескую» дистанцию. То был день рождения Гарри, а вскоре Римус, Марлин и Стив отправились в Нью-Йорк на подписание конвенции о защите прав и свобод оборотней, обернувшееся революцией, и на крёстный день рождения сына Поттеров Регулус приглашение уже не получил. (Поначалу не удивившись, так как его присутствие на всех прочих семейных торжествах подразумевалось, но и отсутствие бы, в принципе, никого не смутило, и Регулус посещал их с предварительной подготовкой, не уступающей по затратам усилий, необходимых, чтобы натянуть кожу лица в правильных векторах, для светских раутов.) Меньше месяца спустя к нему в кабинет пришёл Стив и, выхлебав две чашки чая — пока подбирал то самое слово, что подобно пробке выстрелит из горлышка бутыли и выпустит пенящийся неудержимый поток — раз двадцать поправил причёску, поблагодарил его за чай и вышел. И вот, спустя практически три месяца, а именно вчера, своеобразный наряд брата, не как иначе свершившего налёт на ломбард, лишний раз и без слов подтвердил его правоту: если будет худо, если жизнь потерпит крушение, если самый важный в ней человек — неважно, по какой причине — отвернётся, если исчезнет крыша над головой, даже если идти больше будет не к кому, Сириус и не подумает обратиться к нему. Ни как к другу. Ни как к брату. Не постучит в дверь на Гриммо. Быть может, Андромеда была права. Им давно надо было хорошенько напиться. Быть может, тогда ему бы тоже хватило храбрости рассказать о своих «друзьях» или даже спросить о завершившем войну поединке, итогом которого Сириус не гордился, а подробностями — не делился. Регулус и сам не ведал при каких обстоятельствах был убит Адриан, однако и без них понимал, что, как и с любым убийством, слово «героизм» хорошо смотрится исключительно в рубленом шрифте газетных заголовков. И как раз парочка грядущих не без доли пафоса завтра представит животрепещущую тему всеобщей молвы, что к полудню накроет тенью всю Англию, и из каждого уголка раздастся вздох: «не прошло и пяти лет». Снова прятаться. Снова оглядываться по сторонам. Снова зашторивать окна. Снова остерегаться взаправду кишащей монстрами темноты, когда он только-только от них избавился. Теперь, если он и бродил ночами по вторящему его шагам, словно дышащему, скрипом половиц дому, то виной тому была время от времени заводящая в давно опустевшие комнаты печаль, а не потогонные кошмары, с которыми справлялось лишь зелье по рецепту бабушки Мелании. Регулус фактически ничего о ней не помнил: в первый и последний её визит на Гриммо его, сражённого заклятым выражением материнской любви, приковало к постели «недомогание», однако пробудил его, помнится, солнечный блик на серебряной брошке, приколотой к подушке. Чертополох был и одним из ингредиентов для приготовления снадобья, а приписка необычайно ажурным почерком на полях гласила: заживляет глубокие раны. И не о телесных ведь шла речь. Возможно, он погорячился, конечно, столь беспечно распорядившись оставшейся от бабушки памятью, к чему у Сириуса, скорее всего, возникнут вопросы, но он совсем не представлял, чем ещё может помочь Нейту так, чтобы помощь не становилась тягостью. Или, быть может, сделать большее не разрешала взрытая гордость, что отдельно от него всё ещё в исступлении упивалась чистой воды блефом.       Сам, что ли, не замечаешь, как падаешь в цене, возвращаясь сюда?.. чего ты ждёшь от меня?!.. я тебе не парень, не любовник, даже не приятель!.. что я наконец признаюсь в подавляемых на протяжении долгих лет чувствах и стану умолять тебя остаться?.. только не говори, что правда за этим сюда таскаешься. Смешно. Насколько ясно он видел бесплодную пустошь этих слов — и только их Нейт умел подбирать за бесценок — настолько рьяно какая-то часть его, той же бесформенной огранки, что не давала оставить площадь Гриммо, жаждала им поверить. Наверное, оттого что таким «гордым» образом он сможет и дальше хранить верность неприступному одиночеству среди опаленных ветвей семейного древа, поддерживая свою завышенную цену и градус ожиданий, уже истомивших светскую хронику, обеспокоенную судьбой его не спешащего продолжаться рода больше Кикимера. Которого он, кстати, не выдержав, заслал утром на площадь Бедфорд, не сомневаясь, что тот, скрепя сердце, но гарантированно хотя бы постарается вернуть бывшему дому дяди Альфарда приемлемый облик — что так-то тоже являлось прерогативой Сириуса, широким жестом сдавшего половину наследства под штаб-квартиру — и разведка доложила, что «предатель крови» и «гнусная полукровка» разбрелись по разным углам, «как тараканы», но «полукровка» его, Кикимера, хотя бы поблагодарил за уборку. Притом Регулус отметил силу сопротивления, которую пришлось преодолеть домовику, чтобы мучительно признать скромное повышение статуса Нейта в его глазах… — Где моя любимая крестница и её гнусный отец?! — …очевидно, где-то прибыло, где-то убыло. Регулус отставил чашку едва не попавшего в не то горло чая на блюдце и, справившись с подступившим кашлем, предложил присесть нежданной гостье, распахнувшей дверь в кабинет с таким порывом, что у него колыхнулись височные пряди. Холланд непримиримо сложила руки на вздымающейся груди. — Я постою. Где они, Регулус?? Ты присылаешь ко мне домой патронуса, от которого я чуть не родила! Заверяешь, мол, с Нейтом полный порядок! А к концу дня он и Кэти хер пойми где и с кем, и хоть бы слово почему! И этот тоже хорош! «Я потом тебе всё объясню, Лив»!.. — всё же упала в кресло напротив Оливия, закинув ногу на ногу и подперев голову двумя оттянувшими бровь пальцами. Острый взгляд пробежался по первой полосе «пророка» на ближнем углу и вонзился в него. — Что. За. Чертовщина. Здесь. Происходит. Фамильярно-развязное обращение, словно однажды проведённые плечом к плечу пять минут вывели их взаимоотношения за рамки элементарной воспитанности в культурном обществе, сбивало с толку на порядок меньше, чем высохшая в уголке тёмных потресканных губ зубная паста. Она не находила себе места. И давно. И было в её приходе нечто, перекликающееся с ворвавшимся парой месяцев ранее в его кабинет Хартнеллом. Правда, Стив тогда всё же постучался, пусть и уже переступив порог и поймав дверь в дюйме от проигрывающей животной силе бетонной стены, да и с закупоренным горлом теперь сидел Регулус. И момент для чаепития был явно упущен. — Оливия, из того, что я могу тебе сейчас разгласить, — «между нами», — Кэти неопределённое время придётся погостить у моей семьи, — Холланд, болтая ногой в такт маятника настенных часов, подтянула вверх вторую бровь, — …её достойнейших представителей. Даю слово, там твоей крестнице ничего не грозит. — А Нейту?? — нетерпеливо растопырив ладони. И Регулус пропустил мысль, что в кругу Нейта он, видимо, ни от кого не дождётся официоза или, по меньшей мере, почтительного обхождения, с которым все вокруг него носились в Лондоне. Иными словами, плевали там, на южном побережье, с высоты птичьего полёта на его происхождение, положение, заслуги и неоплатные долги перед магическим сообществом. Не то чтобы мысль его огорчила. — Нейт в данный момент с другим представителем моей семьи. Мне жаль, но это необходимо для его безопасности не меньше полной конфиденциальности сложившейся… — Другой представитель — это Сириус Блэк? — перебила Оливия, — Нейт в одном замкнутом пространстве с Сириусом Блэком?? — и на опережение его уклонения от ответа, гомерически расхохоталась. Так, что он непроизвольно напрягся. — Ну, чья бы ни была идея, он, конечно, гений, — отбив по подлокотнику ритм его сердцебиения, — …ладно, — затаившегося. — А за безопасность брата ты, случаем, не переживаешь? — Оливия, — предостерёг он, выдерживая испытующий взгляд. — Что? — с кривой, дрожащей, ухмылкой, — или ты у нас типа ни сном, ни духом о неких маленьких причинах, по которым Нейт мог бы быть не вполне переполнен страстным обожанием к народным героям?? Сохранить на лице видимость хладнокровия удалось бы с большим успехом — не проворочайся он всю ночь, через каждые пятнадцать минут проверяя амбитус именно по той причине, ни разу не прозрачный намёк на которую позволила себе Оливия, враз сровнявшая с землей ещё одну незыблемую границу, что они скорее, ему казалось, негласно договорились защищать. В те злосчастные пять минут, отбытые бок о бок за золотой рамой утопически-счастливой картины и с безраздельным пониманием, насколько она хрупкая. Настолько, что её может уничтожить всего один намёк. Не перед тем человеком. — Я терпеть ненавижу, когда меня держат за дуру, Регулус, — и Оливия уж точно ею не являлась. — Что такого «конфиденциального» он натворил, что теперь Кэти «ничего не грозит», только пока она не рядом с ним, а? При чём здесь убийство Криса? Или заявившийся в тот же день к нему Люпин? А эти «мародёры»? Я спрашиваю с тебя, как с человека, который пришёл в жизнь Нейта три года назад, будто одного Пожирателя в ней было мало, и ему опять напрочь снесло башню!! Однако — похоже, в отличие от неё — он не считал Нейта законченным чудовищем, а преимущественная часть его полуночных переживаний напротив сводилась к провокаторскому нраву брата, в худшей своей ипостаси не имеющего привычки взваливать на себя тяготы чужих положений, руководствуясь догматом, что издревна гласит: «если плохо Сириусу — плохо должно быть всем»; и если бы температура воздуха на площади Бедфорд и достигла б пика ртутного столба, то уж точно не с подачи Нейта: не в том состоянии, в котором Регулус его видел последний раз, забирая Кэти из Сент-Айвса. И не в том состоянии, в котором Регулус видел его без маски на площади Гриммо. Изъеденном. Искромсанном. Истощённом многолетним молчанием, ложью, что априори не могло не затронуть самого приближенного в радиусе воздействия человека, который сейчас, согнувшись пополам и закрыв лицо ладонями, судорожно пытался восстановить сорванное дыхание. — Ты невероятно переживаешь за них обоих, — девушка замотала головой, — и ровно настолько же несправедлива. Нейт не по своей воле оказался вовлечён в события, потребовавшие изоляции от Кэти — это всё что я могу тебе сказать как человек, которому их судьба тоже небезразлична. Как же второй Пожиратель в жизни Нейта, он припомнил ещё одну причину, не дозволившую ему ни пройти вчера в дом, ни согласиться утром на приглашение Меды к завтраку.       Вряд ли вам с Кэти на пользу, чтобы вас видели рядом с Пожирателем. Нейт ведь так и не опровергнул это его предположение. Из-за лихорадочных пальцев донёсся приглушённый шмыгающих звук, и Регулус, не обнаружив в пределах видимости ни салфеток, ни ключей к разрешению её внутренних истерзаний, потянулся к верхнему досье из стопки папок у левого края стола, развязал шнуровку и принялся вслепую водить глазами по запрошенным ранее данным. Каждое прошение требовало проверки личности просителя, и потому время на вынесение вердикта немало зависело от скорости работы архива, куда спустившись в прошлый раз, он застал исполнительных тружеников за прямой радиотрансляцией матча с Чемпионата по квиддичу. К последней строчке первой страницы личного дела миссис Эйвери, просящей о визите к сыну — как оказалось, нечистокровного происхождения — Оливия откинулась на стёганную спинку кожаного кресла, надавив пальцами на веки. — …он обещал мне, что не сорвётся. Утерев припухший нос, она раскрыла лицо, воспалённые глаза, что уже были сухими, и теперь смотрела не на него, а чуть ниже. Сквозь. Себя. Годы. Ровно этот же взгляд Регулус наблюдал у Меды на суде против Беллатрисы, у Алекто — против Амикуса и ещё на десятках заседаний Визенгамота по делам Пожирателей смерти, когда обвинение в полном составе вызывало в качестве свидетеля родных подсудимого. Взгляд, сточенный необратимыми ошибками прошлого, перемежающимися на разворачивающемся за секунды в обратном порядке пути. — Мой самый страшный сон, — и да, тон голоса при том большей частью самый затрапезный, — проснуться от звонка Кэти, напуганной тем, что папа не отвечает за дверью в ванную. У него там на крышке шкафчика спрятано лезвие, если ты не знал. Выкидывать его без толку — купит новое, но я и уверена, что он не покончит с собой. Я просто до усрачки боюсь, что он увлечётся и изрежет себя настолько, что уже не очнётся, хотя так он наоборот возвращает себя в реальность. Легко, кстати, вычислить, когда он на грани. У него всё чаще и чаще бывает становится такой отсутствующий взгляд, может, замечал, нет?.. — Регулус не выносил ни этот взгляд, ни этот тон, неотвратимо скатывающий к надрыву. — …словно он уходит в какой-то сомнамбулический транс или что-то вроде. Прямо во время разговора или смотря на волны или… помнишь же балки на его крыльце? Там есть одна, на которой высечены отметки роста, и его, мелкого, и Кэти, и я всё гадала, чего он на неё вечно поглядывает? На самый верх, под козырьком. А потом Кэти рассказала, что папа через день счищает оттуда паутину. Ну, знаешь, ту самую паутину, которой нет и никогда не было, потому что в Сент-Айвсе вообще не водятся пауки, Блэк! У него чёртовы галлюцинации, а его ребенок в пять лет умоляет меня не говорить ему о них, чтобы папа не расстраивался и лишний раз не переживал. Она постоянно это повторяет, каждый день, по несколько раз, а знаешь, почему? Потому что периодически просыпается и лежит, слушая, как её отец рыдает во сне! Ну, это же просто!.. хах, — она зажмурилась, рвано улыбаясь, и он позволил себе прикусить ноющую щёку, прежде чем она, шмякнувшись затылком о выгнутый подголовник, вновь посмотрела на него из-под полуопущенных век. — Всё это началось с твоего приезда в Корнуолл, Регулус. И зачем бы она ни излила ему израненную душу — притом даже не свою, которую он предпочёл бы узнать сам — даже помни он ту балку и не раз замечай уход Нейта в «сомнамбулический транс», в частности буквально этажом выше, где Сириус вчера учёно посоветовал тому работу в сфере бесконтактных интимных услуг для извратов: — Его сны не обо мне, Оливия, — почти не процедив, почти бесстрастно, — и галлюцинации тоже. — Я знаю, — подалась она вперёд, облокотившись на колени и хрустнув пальцами в замке, — я думала, со временем всё пройдёт. Станет лучше. Но, если начистоту, это началось после твоего отъезда из Корнуолла, а тот месяц он будто даже выглядел счастливым, и я… не знаю. Не знаю, Регулус. Я устала! Я больше не могу пытаться его понять. Больше не могу его поддерживать. Не могу видеть его мучения по одному из тех, по чьей вине погибли родители моего́ любимого человека. С меня хватит. На этот раз я не стану его вытаскивать. И тебе не советую. Но если решишься попробовать, теперь ты хоть представляешь, с чем имеешь дело. Она выгнула губы дугой, словно действительно убедилась, мол, ни о чём не забыла предупредить, оставляя собаку на попечение, и ободрительно кивнув самой себе, направилась к выходу, а у него даже не накрапывало желание сыскать предлог, чтобы как-то её задержать. Всё-таки ей тоже безопаснее всего будет вдали от Нейта. И, возможно, прямо сейчас, спустившись в Атриум, она услышит предупреждение о дементорах, сама подвяжет уже имеющиеся в наличии факты и смягчится. Или, может, вся её «усталость» — прямое следствие меланхолии, безысходности и отчаяния, стремительно распространяющихся от дома к дому подобно смертоносному вирусу. Однако Регулус не думал её задерживать в любом случае. Потому что Оливия не «устала». Она сдалась. — И так же ушла мама Кэти? — Делия? — Регулус, ознакомленный с иной, полной, формой имени благодаря побывавшему в его руках свидетельству о расторжении брака, сомневался, что у Кэти есть какая-нибудь другая мама, но Оливия, обернувшись к свинцовому небу за мокрым от беспрестанной мороси окном, похоже, переспросила вовсе не его, — …нет, — ей словно самой потребовалось вспомнить лицо человека, стоявшего за обезличенной фигурой «мамы Кэти». — Ей было не на шутку плохо, она не справлялась, — и та, встряхнув тёмными курчавыми волосами, лихо повернулась анфас, вздёрнув подбородок, — но сбежала, когда Адриан Уизли пообещал «выпотрошить её как рыбу, если она не оставит Нейта в покое». — Он приходил?.. Наверное, не перекрой он кислород всем процессам в организме, чтобы сохранить лицо и расправленными плечи до тех пор, пока не останется один — Регулус бы уронил ещё и их, и челюсть, и в ту же кучу достоинство, как Холланд переменилась, острые черты немного сгладились, и ей будто стало совестно. За своё невнимание? Затупившуюся чуткость? Быть может. Потому что он вовсе не звучал бесстрастно. Потому что она видела, как он стоял три года назад под окном, не решившись зайти. Потому что он уже задыхался, лишь проглатывая, и проглатывая, и давясь подтверждениями, как сильно Нейт того любил, а теперь ему сдан на хранение и ответ на основной, даже единственный, изматывающий Нейта вопрос. И что ему, Регулусу, с ним делать? Что станется с Нейтом, если он об этом узнает? Оливия, словно хотела сказать что-то ещё, прежде, но передумала, опустила прогоревший взгляд и пожала плечами. — Я не говорила, чтобы его не перекрыло. Хотя, теперь думаю, может, и стоило. Прощай, Регулус. Медная ручка мягко вернулась в положение параллельное полу, а он так и остался сидеть с прямой спиной, сложенными поверх досье руками и упавшим на папку с незаполненными прошениями пересохшим взглядом, будто если он моргнёт или ослабит стальной каркас тела или нарушит заполонившую кабинет тишину даже малейшим скрипом кожи кресла или стола, то она обрушится на него всем весом растворённых в ней слов. А за окном — если бы он смог сейчас пошевелиться или думать о чём-либо, кроме пустого пропуска, ждущего своего имени, то Регулус бы заметил — с порывом ветра пронеслась первая оборванная по краям газетная страница.

~~~~~~

LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS. LIARS.

Убористый штамп безостановочно выходил из-под хаотичных движений руки, рассекающей чёрным углём целые или разорванные на лохмотья статьи или вырезанные еле подвижные, практически отжившие свой срок, колдографии — изуродованные гипертрофированными подрисованными улыбками. Это был контур не его руки — гораздо тоньше. И это не его глаза неотрывно выцарапывали каждую букву. Не его неуловимый голос бормотал на периферии, срываясь то ли на смех, то ли плач. Но в чёрных, словно сотканных из смога пальцах, среди прочих, был и его снимок: единственный когда-либо где-либо напечатанный, с награждения на соревнованиях по сёрфингу от лета семьдесят седьмого, которое он посвятил океану, буквально прописавшись в нём, и не было ни дня, чтобы у него вышло выкроить время пожалеть себя или о выборе оставить Хогвартс. Его волосы на том снимке были практически белыми, выгорев на солнце, его загар был плотным как никогда, и тогда, десять лет назад, он ещё автоматически улыбался на камеру, однако его лицо на снимке заштриховали с такой яростью, что грифель содрал слой бумаги. Прежде чем чёрно-белое фото пересекла размашистая подпись: LIAR… — и Нейт, покачнувшись, схватился за шершавый борт ванны, изо всех сил сдерживая накатывающую, напористо поднимающуюся из желудка желчь, и не тут-то было, неумолимый рвотный спазм развернул его на сто восемьдесят градусов и согнул над унитазом раз в третий за час с небольшим. Сперва ему показалось, что он спит на ходу. Потом он понадеялся, что свихнулся, доигравшись с легилименцией. Между делом — не испуская наружу хотя бы озорной дух — сам себя подколол, что непорочно залетел. А теперь отказывался как-либо вообще считаться с разумным объяснением — пока его штормило так, будто он прохлаждался на верхней палубе круизного лайнера — и, не располагая более верой в свои силы, он снова облокотился на фаянсовый ободок, вытянул ближнюю ногу, вторую согнул в колене, прильнул к остужающему висок, журчащему бочку, и, собственно, именно в этой позе его и обнаружил в глухую рань пучеглазый шпион Регулуса, который при особом желании легко смог бы возглавить банду футбольных хулиганов из-за лысины в том числе, бесцеремонно его перешагнул и невозмутимо отряхнул прилипшую к джинсам пыль… ну, той хреновиной, что похожа на кусок общипанного страуса. Он был беспомощен и слаб, ему ничего не оставалось, кроме как выдавить желчное «спасибо», но, очевидно, вежливость творит чудеса, и после ему удалось мало-мальски подремать до предрассветных сумерек. А затем глаза вновь вывели его по другую сторону туннеля. В первый раз его повело, стоило захлопнуть дверь, до сих пор запертую изнутри на все замки — ладно, один, один дряхлый засов! — и бесполезный по своей сути Коллопортус в придачу.       — И когда ты успел спеться с моим братом настолько, что он знает имя твоего ребёнка и раздаривает семейные реликвии?       — Было дело. Пересеклись, когда он сбежал на курорт, подумывая утопиться от твоего обострения социальной неуклюжести в его присутствии.       — Да что ты знаешь о нём?!       — А ты сам что вообще знаешь о нём?? Не трогай меня сейчас, Блэк!.. Ему было совершенно не до выяснения отношений, ему не терпелось забыться, и неважно поможет в том сон, горячая ванна — хвала Мордреду в этой дыре была вода — или его отточенная годами техника погружения в бурлящую по венам истому, вскипающую в сознании и отпускающую лишь посредством истечения наружу. Когда он предположил, что сходит с ума, он таки достал из потайного кармана чемодана забранное из дома лезвие. Он никогда не делал точный надрез, примеряя область или оптимальную силу нажатия, нет. Он просто, что было сил, пережимал его в ладони, моментально трезвея и наконец чувствуя сохраняющее затем недолговременный эффект очищение, и в наступающем рафинированном состоянии мог поддерживать сносное существование ещё какой-то период, пока от обыденности не начинало девятибалльно потряхивать. И как только перед глазами всё поплыло второй раз, а картинку, содержавшую удручающую, но, главное, неоспоримую реальность в четырёх обшитых деревянными панелями стенах, перечеркнул гриф того же почерка, что стекал с мемориала, он всерьёз потянулся к проверенному методу возвращения контроля и благополучно сложил свёрток на крышку местного шкафчика, размяв поднывающее правое запястье, которое Регулус ему едва не вывихнул, не дав спрятать руку в карман. Злился. Пусть и не таким откровенным образом, как злятся люди с высокой эмоциональной компетентностью, конечно: не вымещая наболевшее посредством скандала или швыряясь чем ни попадя — трёхмесячными детьми, например. Но злился. По-своему и на что-то, до чего Нейт, возможно, дошёл бы ясным умом, если б не выполоскал его в канализацию ещё пару заходов назад. Одно уж точно: только он заикнётся о врывающихся в эфир его радиостанции видениях — и не видать ему побега из их с Блэком сымпровизированного маленького «Азкабана» до тех пор, пока — выражаясь на манер упомянутых — из всех влажных щелей не выловят всех дементоров, а этот расклад Нейта вдохновлял меньше всего. Ему нужно было отыграть паиньку, переждать пару-тройку дней, чтобы Поттер убедился, что потенциальная жертва из него никудышная, и вернуться домой вместе с Кэти в максимально далёкое от лондонских уныний графство, где он на досуге разузнает, не придумали ли уже способ кодировки от тёмной магии, да. И ещё надо будет что-то придумать с Лив, пока она окончательно не поставила на нём перевёрнутый крест. И, возможно, с Регулусом: хотя бы попробовать вернуть растраченное уважение. А то, что кому-то не угодила его фотография? — ну, может, это какой-нибудь ранимый индивид любого пола, которого он не узнал на улице, когда забывался не одним лишь сёрфингом, но и другим — пятьдесят на пятьдесят — «плодотворным» методом. Как бы тошно ни звучало. Так и было. Кэти появилась на свет лишь благодаря тому, что он вдрызг нажрался и не уследил за своим… «пипидастр»! Точно! Нейт, зачем-то представив Кикимера в форме горничной с белым чепчиком, аж скукожился по ложной тревоге. Само собой, никуда он не вернётся спустя пару-тройку дней. Он сам себя пытался уговорить, что его прискорбные дела хоть отчасти утешительнее, чем кажутся на первый взгляд, а казалось ему, сколько ни смотри, что он представлял собой плачевное зрелище, развалившись на полу в обнимку с унитазом и не в силах восстановить прореху в сознании, видимо, образовавшуюся в следствии непростительно-небрежного завершения его ментального эксперимента в Мунго. Он сидел в мёртвой, звенящей тишине, под заглушающими чарами, потому что его сокамерник на ночь глядя устроил внизу танцы с собой любимым, но то и дело вакуум рассекали инородные шорохи, отчего невозможно было не вздрагивать, не присматриваться к каждой тени. Прилегающие к шее волосы были мокрые от пота, лицо не чувствовалось даже наощупь, и в идеале ему бы сейчас осилить путь до двери, распечатать её и, разменяв гордость на здравый смысл, обратиться за помощью к тому, к кому он и по имени обращаться б не стал. Без зазрений, ведь это у них взаимное, если не врождённое. Наверняка ж, раз бытует тривиальное мнение, мол, некоторые люди притягиваются друг к другу, на какие бы расстояния их ни разводила судьба, то должна бытовать и обратная схема; а Нейт отчётливо помнил, как заслышал одно только имя на церемонии распределения и ещё до громовых оваций — до того, как Сириус Орион Блэк взошёл на постамент, распорядившись не надевать на него шляпу, а держать её на весу, чтобы не примять волосы — проникся если не ненавистью, то неодолимым физиологическим отвращением уж точно. Плеснув в лицо воды, от души посмаковав треть тюбика земляничной зубной пасты и накинув на шею полотенце, он без резких манёвров двинулся вдоль стен, сплошь заставленных шифоньерами, трельяжами, комодами, секретерами, складными ширмами, свёрнутыми картами и другим пылесборным старьём с сомнительным предназначением — в изножье его кровати даже стоял здоровенный средневековый сундук! — не хватало оруженосца — и, наконец доковыляв до обветшалой лестницы, уловил характерный запах прогоревшего до углей бекона и скрежет, будто кто-то елозит металлической лопаткой по дну чугунной сковородки. — …хоть что-то! — А я, по-твоему, сижу тут сложа руки? — скрежет стал её ожесточённее, — я делаю! Делаю всё в своих пределах для Сохатого и Марлс, которые, между прочим, тоже несут уйму ответственности и ничего, нормально справляются, ни на кого не наваливая кучу дерьма! Себе «тшш», Хартнелл! — видимо, проигнорировав предупреждение о его подступающих шагах, кои он и не пытался смягчать, наоборот желая стать поскорее обнаруженным, — что?.. ну, и пусть слышит! Слышишь, Белл?! Не хочешь Римуса обратно?! Он, конечно, немного, поизносился!.. — и Блэк реально с чугунной сковородкой в руках, обернулся к арочному проёму, и выражение лица скривилось чересчур живописно даже по меркам их обоюдной неприязни, — …но и ты былым лоском не пышешь. — Оставь себе, Блэк, — и лестное замечание, и щедрое предложение. Нейт, держась за концы полотенца, подмахнул двумя пальцами расположившемуся за столом Стиву, у которого затрепетали крылья носа. — Выглядишь, и правда, неважно, — а запашок, небось, и того хуже. — Ага, точь-в-точь как фирменное гуакамоле от Маккиннон. — Стив пропечатал себе по лицу. — Ой, ну давай скажи ещё, что это нектар и амброзия! — всплеснул сковородкой и лопаткой Блэк. — Просто наш Стиви не любит указывать людям на их маленькие недостатки. — «Ой», — спародировав, повысил тот на октаву голос, — а меня сейчас должна была задеть уменьшительно-пренебрежительная форма имени или даже рядом не попавший сарказм, помоги разобраться, Сириус? «Ой», нет, стой! Я придумал, нечто получше: разыщи Римуса и разберись с ним, пока не вызвались желающие сместить его с поста вожака! — Да ради бога, пусть не стесняются. Если ты не заметил, — поддев серебряное колье, — мне уже капитально плевать, как ваш вожак со своим святым долгом намерен катить свою жизнь к обрыву и дальше, разобрались? Плевать! Пусть скажет «спасибо», что я помогаю сторожить его бывшего хахаля, который вдруг ночует в доме моего младшего брата, и готовлю завтрак, а потом засунет это «спасибо» себе в жопу!! Странно, что Блэк — что только ни вытворявший с несчастной сковородкой, но точно не готовивший в ней завтрак — не воскликнул «плевать» в третий раз, чтобы стопроцентно все поверили; Хартнелл, тем временем, искоса присмотрелся к нему повнимательнее и хмыкнул, будто утвердил соответствие параметрам, допускающим его к званию «бывший хахаль Римуса»; а Нейт про себя вздохнул: «один, один раз ночевал». — Ну, раз тема сама всплыла, — как бы сейчас ни прозвучало, — мне нужен Регулус. — Что-что? — Мнé. Ну́жен. Рé… — Я не глухой, Белл! — Блэк с психом кинул сковородку в раковину за спиной и, убрав волосы с лица, встал в позу. То есть модельную позу. С рукой на боку и отставленной в сторону ногой. — А, изволь спросить, на кой это? Проверить, нет ли дементора под кроваткой? — А тебе, «изволь спросить», обязательно каждую секунду отыгрывать сволочь? — Да! — в голос со Стивом ответил тот. Без раздумий. — Вдруг ведь кто-то на секунду услышит под этой модной кольчугой биение нежного сердца. Блэк продемонстрировал Хартнеллу средний палец с аж тремя серебряными кольцами на разных фалангах, и Нейту они оба, кривляющиеся, показались не поделившими в песочнице пластиковое ведёрко детьми того дивного возраста, когда им ещё трудно долго удерживать концентрацию на чём-то определённом, а прекратить даже самую фатальную истерику легко и просто: достаточно показать фокус с исчезающим большим пальцем. Нейт дважды щёлкнул пальцами, привлекая к себе, полудохлому, чуточку внимания. — Всю жизнь мечтал окунуться в перипетии ваших жгучих страстей, но всё же, пожалуйста, свяжись с братом. Вчера он дал мне какое-то сонное зелье, похоже, по личному рецеп… — Семейному, — с сучьей ухмылкой, один за другим распиливающей натянутые тросы его изношенных нервов, очень важную правку внёс Блэк! — Главное, с убойным эффектом, — вернул он ухмылку, вложив все остатки сил, — и оно мне нужно в пожарном порядке, чтобы вынести ещё хоть день в твоём отменном обществе. И вроде оборотень среди них затесался только один, но Блэк в самом деле будто прорычал за сомкнутыми губами. — Эй, ну всё, белый флаг! — поднялся Стив посерёдке, вздев открытые ладони. — Мне как раз пора возвращаться, — взглянув на наручные часы с кожаным ремешком, — …пресс-конференция должна вот-вот начаться, и я сразу после заскочу к Регулусу, спрошу про зелье. Так устроит? — обратившись к его сторожевому псу. — Меня всё устраивает, — отпрянул от проёма Нейт, собираясь обратно наверх пока без должного интереса к каким бы то ни было пресс-конференциям, зато с возродившейся охотой съездить по лицу достаточного количества его бед, минимум, чтобы стереть с него выражение победителя по жизни, и пусть с его занемевшими пальцами, что даже в кулак сейчас не сжимались, эта мечта всё ещё мало осуществима, однако есть и другие способы: — и, кстати, Блэк! Захочешь у меня что-то спросить, что-то конкретное, что не даёт покоя в силу собственной испорченности, то прошу, не смущайся. Я готов разъяснить любые твои домыслы насчёт близости моего знакомства с твоим младшим братом, если ты сам, конечно, готов их озвучить и не смутишься, когда я потом передам все твои недостойные фантазии Регулусу. Слово в слово. «Разобрались»? Высокие скулы схватил пятнистый румянец, и то ли давление поднялось, то ли Блэк взаправду пристыдился, а Нейт знал, что у того скорее язык завяжется узлом, чем с него слетит даже один прямой вопрос, затрагивающий частную жизнь Регулуса и, тем более, интимную её часть. И, конечно, не «знал», а давненько «подсмотрел» пару их совместных, поросших неловкостью, бранчей, но те нелепые приветственные кивки в кабинете Маккиннон вчера лишь доказали, что нихренашеньки за три года не поменялось. И от мысли, что не он один здесь представлял собой плачевное зрелище — настолько, что Хартнелл уткнул глаза в пол — даже приятнее общество стало. Однако мощь раздражения, охватывающего его при любой мысли о старшем Блэке, всё равно не подавляла нарастающее по экспоненте головокружение, и Нейт, отведя помутившийся взгляд первым, моргнул пару раз, чтобы хмурый полупрофиль обрёл четкость. Где-то позади, из коридора, послышался пергаментный шелест, но Стив ухом не повёл, что означало дело дрянь. — Можешь ещё передать Поттеру, что, кем бы ни был тот художник, это не последняя его акция протеста. И, кажется… Он ещё не брался полноценно обдумывать просачивающиеся ему под веки образы, но сам обзор от первого лица, невозможность разглядеть тело человека — лишь наполненный клубящимся дымом силуэт, и кое-какие знания школьной программы подсказывали, что те глаза тоже были чем-то застелены. Кем-то. Он собирался сказать, что чьих бы рук ни был манифест с мемориалом, этот человек, по всей вероятности, находится под угнетающим влиянием дементора и, вполне возможно, именно того, с которым столкнулся Нейт, в итоге чего образовался какой-то ментальный коллапс, мост, туннель, что он и хотел бы как можно скорее перекрыть, пока проход не заработал в режиме двустороннего движения. Он собирался сказать, что убийство именно его школьного друга и осквернение могут быть связаны, ведь лица на всех остальных вырезанных снимках, что он видел, в том числе с «Орденом Феникса», не были закрашены. И ведь ту фотографию с местной корнуолльской газетёнки ещё надо было отрыть. Он бы сказал, что у этих двух событий безусловно есть общий знаменатель. Но прежде, чем он вообще что-либо сказал, и недоверчиво щурящийся на фоне Блэк, и насторожено внимавший ему Стив, вроде успевший перехватить его за плечо, растворились в оглушающей — свистящей сотнями трепыхающихся на ветру страниц — черноте.