After golden years

— То есть вы не отрицаете, что изгнание дементоров с одного насиженного не столь отдалённого островка, скажем, вполне могло дать им толчок мигрировать в лондонские проулки — правильно я поняла? Разве что в уникальном понимании комментария «без комментариев», — сверкнули стёкла очков под неумолчный стрёкот затворов колдокамер. — У нас недостаточно данных, чтобы выдвигать подобные предположения, — держась ровно за трибуной на возвышении, стоически держал стандартно виляющий ответ перед общественностью Поттер. — Есть ещё вопросы? — Пренепременно! — голосом, что нарочно скоблил остриём пера по нефритовому с молочными прожилками мрамору Атриума. — Уважаемый мистер Поттер, являя собой лицо аврората, не менее молодое и прекрасное, чем было у погибшего Кристофера Робертса до того, естественно, как его исказила предсмертная агония, поделитесь мыслями если не ради нас, граждан, ваших подзащитных, так ради оплакивающих в эту самую минуту неутешимое горе отца и матери, являющихся преданными почитателями «пророка» и нуждающихся лишь в ответе: неужели жизнь их законопослушного сына стоила меньше волочащих кардинально-скрашенное существование убийц и изуверов? Белокурой макушки не виднелось за десятком жмущихся друг другу плотных рядов разномастных затылков, но и без того, без труда, можно было срисовать, как Рита простодушно вытянула лицо и захлопала кукольными ресницами, будто гадкая манипуляция чужим горем вовсе не её тонких, с придающей ей провинциальный шик розовой помадой губ дело. Все ждали ответа Поттера — как же он выкрутится из-под завала выкрученных фактов — или провала. Все, кроме родителей Криса, которые в жизни не выписывали «пророк», и к тому же его мама не терпела желтые газетёнки, а отец умер от пневмонии два десятка лет тому назад. Впрочем, её б сильнее потрясло — обнародуй-таки Рита договор на продажу морали в обмен на сомнительную славу. Либо же штурм кабинета Блэка элементарно не оставил в ней цельного места для новых потрясений. Всё, что она там натворила, наговорила, всё ещё витало тяжелым вздыбленным облаком, скрывающим от глаз степень разрушений, и пока пыль не уляжется, ей оставалось только гадать, что же осталось от неё самой. Лишь когда она, оглушённая, плыла в тумане мимо всполохов камер, словно через вату, к ней пробился звонкий голос, что преодолевал заслоны и покрепче, и, вникнув в контекст пресс-конференции за пару каверзных вопросов, Оливия слабо кивнула: «супер, ещё и дементоры». Дементоры, которых «уволили» без выходного пособия, взамен выделив им окутанные леденящими души маглов мифами базальтовые пещеры исландских фьордов, согласно резолюции об облегчении режима для узников Азкабана, что вдруг показался неправомерным и бесчеловечным, стоило в него угодить половине первенцев высшего света. С одной стороны, претензия Риты казалась ей объективной: неужто ни один чинный ум не предвидел вариант, что тёмные существа не примут откуп даже в виде острова побольше. С другой стороны, не в того человека, вернее, не того ранга, она впилась своими паучьими жвалами, что как раз не доросли до жертв покрупнее. С третьей же — костяшки чесались прописать пощёчину тыльной стороной по напудренной морде за спекуляцию на трагедии миссис Робертс, которой эта сука наверняка даже не удосужилась выразить соболезнования; и та же широко-известная личностная характеристика выражалась на «лице аврората», что поправил очки, чуть подался к микрофону и вдруг стихийно выпрямился на вильнувшее под куполом Атриума эхо принесённого крика, переманившего фокус внимания толпы и камер к фонтану Магического Братства, который, путаясь в ногах, обегал долговязый охранник с веерами газетных вырезок в каждой руке. Ещё до того, как запыхавшийся служащий взобрался к Поттеру, охотную до горячих сенсаций публику, принявшую вопль «вы не поверите!» как вызов, смыло к вращающимся дверям выхода. Естественно, с распихнувшей всех локтями Ритой Скитер в авангарде. Избежавший же ответа пред народом Поттер, хлопнув по спине подавившегося воздухом мужичка, мрачно передал промокшие улики прикрывавшим спину коллегам, махнув парочке ближестоящих, и двинулся с ними вслед за событиями, мимо фонтана и, соответственно, мимо неё, слабо кивнувшей: «супер, ещё какой-то абзац». Огладив затёкшую из-за неудачной позы сна шею, она поднялась с инкрустированного золотом бортика и поплелась на улицу, откуда на подступе к дверям уже доносился шелест не то леса, не то стаи летучих мышей, и виной тому были разлетающиеся над площадью, гоняемые ветром и рвущиеся от разъярённых порывов обрывки газет, один из которых прилетел ей под сапог. И сразу узнав на колдографии последствия битвы за Чашу Пенелопы Пуффендуй, унёсшей жизни более сотни маглов, потерпевшим семьям которых она в том числе стирала воспоминания, Оливия даже не сразу заметила зарябившую чёрную надпись. Обвинение. Заметила. Выдохнула, прикрыв глаза, отчего согрелись щёки. И прижала потрёпанную страницу «пророка» к сырой мраморной колонне Министерства Магии, словно наклеив предостережение для всяк входящих.       ■ Она обмахивалась рекламной листовкой, движением головы возвращала на место сползающие с переносицы широкие солнцезащитные очки в ядовито-зелёной оправе и постанывала от невыносимой аномальной жары, не дающей покоя даже в парковой тени и плавящей кладку Лестер-Сквер и всего Лондона в целом. — …серьёзно, сколько нам тут ещё запекаться? Нейт, отпив сварившийся лимонад, поморщился и предложил бутылку ей, не рискнувшей присесть на скамейку, чтобы на шортах не образовались пятна от пота, и что-то не рискующей дегустировать простоявший на солнце час с небольшим напиток. — Да с минуты на минуту пойдём! — слыхали ещё час с небольшим назад. — Ну, хватит вам. Лето! Каникулы! Мы наконец сдали эти чёртовы С.О.В. и выбрались в эти ваши кино, а вы вообще без настроя! — И откуда бы ему взяться, Крис? Мы уже пропустили один сеанс, лимонад превратился в мочу, а Холланд скоро с картошкой на стол подавать можно будет! Оливия с чувством воздала за справедливое сравнение с курицей шлепком по загорелой коже выше локтя, а Нейт и не отбивался, гримасничая на солнце, отражающееся от всех поверхностей, так как пожертвовал свои черно-зеленые очки ей. Нейт снова открывал руки, носил поло, футболки. Ей нравилась та, что он выбрал сегодня: с напечатанным поперёк груди названием песни «Liar» группы Queen. И ещё бы, сама же подарила. — Крис, ну правда, — попробовала она пустить в ход «женское» обаяние, очевидно, схватив тепловой удар между двух огней и таки чувствуя за собой каплю вины за то, что спланированный ею поход на троих внепланово приобрёл формат двойного свидания, — Скитер что, сама не сможет найти кинозал? Давай мы зайдём вну… — Нет! — Нейт выразительно стукнулся затылком о дерево невысокой изогнутой спинки. — Не найдет и не давайте! Кто вы будете после этого, а? Мы же в Вест-Энде: здесь по пять кинотеатров в каждую сторону и не меньше десятка театров! Если я её не дождусь или мы разминёмся, Рита опять решит меня бросить! — Она, так или иначе, бросит тебя, тормоз, ваши отношения основаны на её уязвлённой самооценке после пресловутого расставания с Блэком. Будь реалистом. Возможно, из-за вытянутой шеи и соответствующего натяжения голосовых связок прозвучало грубее, чем Нейт задумывал, однако хоть сто раз он был прав — преподносить другу очевидный для всех «вопрос времени» не стоило под любым тоном. Нейт и сам, отвернувшись и втянув скулы, принялся прочёсывать кишащих в парке неформалов, понимая, что ляпнул полную херь. Словно его вскипевшие мысли выбросились гейзером. Она взглядом передала надувшемуся брюнету просьбу не принимать близко к сердцу, мол, всё от жары (люди стервенеют и не могут сдержать ревность!) и тот без задней мысли вернулся к выискиванию на пешеходных дорожках очередной напомаженной блондинки. О вкусах, конечно, не спорят; однако не будь она твёрдо уверена в безвредной непосредственности Криса (иначе недалёкости) — давно бы сделала вывод, что тот изощрённо изводит Нейта, встречаясь как на подбор с его женскими дубликатами… — Лив, — вывели её из плавленных раздумий, — это там не твоя угонщица скутеров? Под ремень шорт сбежала капля пота, и она, прикрывшись листовкой, осторожно обернулась к лавочке на прилегающей к Крэнборн-стрит стороне сквера, где действительно «её» хохочущую угонщицу скутеров катал на спине какой-то той видимо-друг. Поставив видимо-подругу на ноги, парень сам запрыгнул на скамью, между другими загибающимися от смеха маглами, и забил себя в грудь, запустив хоровое «у!-у!-у!». — Хм-м, что-то подсказывает, где-то по близости идёт премьера «Кинг-Конга», никому́ не кáжется? — съязвил позади Нейт, судя по шипению, вдобавок пнув Криса под колено. А Энди, изобразив обморок, занесла ладонь и припала к подловившему её, раскрасневшуюся, парню, вновь рассмеялась, пихнула того вбок, машинально осмотрелась вокруг, и от широкой улыбки осталась слабая тень. Заметила. Заметила рядом её друзей, приподняла руку с напульсником на запястье в знак формального приветствия, и Оливия, поджав губы, обнаружила до сих пор прикрывающий половину её лица флайер с афишей «Кинг-Конга», в то время как верхнюю часть скрывали чёрные очки, что совсем не помешало узнать её, и во всём том мало удивительного, ведь они виделись утром через выходящие друг на друга окна. Сегодня утром была её очередь неловко взмахивать рукой, а Коэн — поджимать губы, и традиции этой скоро стукнет пять лет, минувших с её поступления в Хогвартс. Нейт видел эту маглу, живущую по соседству лишь в её голове, когда они — как же она о том жалела — пытались освоить легилименцию, и, пусть она возмущалась ему полгода на достопамятный случай со скутером, на самом деле удивительно именно то, что о́н узнал Энди, которая вновь влилась в бурное обсуждение своей компании, а Оливия обернулась к своей под звук грустного тромбона. — Это ещё более убого, чем кое-кто здесь отказывающийся признавать, что его продинамили, — официально задекларировал Нейт. Крис прыснул и, сокрушившись о подводный камень, запротестовал, мол, «эй, Рита придёт!», но они оба отмахнулись, давно понимая, что нет, не придёт, а спорить всё ещё бесполезно, и что в конечном счёте они отправятся не в кино, а в другой менее людный парк пить портвейн, пока Крис не выплачет все свои романтические стенания и не вырубится, и затем они преподнесут бездыханное тело сына миссис Робертс, которая конечно поворчит, но зато пустит их переночевать и перед родителями прикроет. — И всё равно менее убого, чем судить других, сидя по пояс в той же луже. Она многозначительно выпучила глаза поверх сползших на кончик носа очков и скосила их в сторону в который раз опознавшегося Криса, убеждающего весь свет: «она точно вот-вот придёт, вот увидите!»; и Нейт цокнул, потому что правда была за ней, ведь по существу им всем не мешало бы «быть реалистами». Как назло, Оливия, покачав головой, оглянулась аккурат в момент, когда оглянулась Энди: на ней не было ни капли макияжа, жёлтая футболка с торчащими наружу швами была заправлена в прямые укороченные джинсы с необработанными краями, чёрный волос был затянут в хвост, на ногах — разрисованные вручную кеды. — А она похорошела, — в точности выразил её невольно выставившуюся оценку Нейт. — Ну-у-у… — Эй, харе уже пялиться, — замахала она руками, — ей ж всего пятнадцать! Крис конструктивно хрюкнул. Нейт солидарно с тем пожал плечами. — И? Тебе год назад тоже было пятнадцать, когда мы… — А ну цыть! — она выхватила бутылку тёплого лимонада и выставила указательный палец, пока делала пару глотков. Поморщилась. — Да, дрянь… в общем, тема закрыта. И твоя шарманка про свободную любовь здесь не прокатит. — Потому что она малявка, магла или еврейка? — Или натуралка?.. — как бы пользуясь случаем, вставил Крис, — чисто «вдруг». Нейт вскинул бровь, с одолжением причислив ответ к шеренге вариантов. — Она сефардка, — поправила Лив, — и даже допускай её вера и традиции полную свободу выбора, что не так, как впрочем везде, благодаря маме Энди свято верует, будто я учусь в дорогущем пансионе и состою в клубе фехтования вместе с королевскими внучатами. Она на дух не переносит таких мажоров, потому что классная, и близко ни к кому из нас не подойдет. — Она идёт сюда. Усадив очки на макушку, Лив недоверчиво обернулась в третий раз к действительно расторопно обруливавшей встречный поток и приближающейся к их троице Энди и, чертыхнувшись, кинула смятый флайер через плечо, судя по возгласу, прямо Нейту в глаз, просунула большие пальцы в прорези карманов шорт (по сути, отзеркалив позу) и двинулась навстречу, к закруглённому углу пожухшей от застигшей врасплох этим летом Лондон засухи лужайки. — Привет, — Энди заправила за ухо обрамляющую волной ещё только очерчивающееся лицо прядь и с ужимкой приподняла плечи, — я подумала, как бы сделать ситуацию такой неловкой, чтобы всем дружно захотелось броситься под автобус, и вот. Решила подойти. — План удался, — дружелюбно подыграла она, насчитав три двухъярусных автобуса в поле зрения на выбор, и зажевала губу, — так… вы с друзьями уже видели премьеру? — Энди, вкручивая носок кеда в асфальт, кивнула, — и как? — Тощие блондинки не в моём вкусе, так что я не совсем поняла, из-за чего весь шум, а в остальном захватывающе, конечно, да… и драматично, — чёрные, обманчиво-телячьи глаза мельком забежали ей за плечо к двум несомненно пялящимся во все бессовестные глаза придуркам, — а вы́ с друзьями ждёте свой сеанс? — Скорее, у моря погоды, — она видела, что Энди не поняла, но хотела бы понять, — не забивай голову, там собственная драма с блондинками… и не только, — выхватила она мелькнувшие в толпе ярко рыжие волосы, хвала Пенелопе, всего лишь маглы. — Не жизнь, а интрига на интриге, — протянула Энди, надув усыпанные веснушками щёки и паузу, будто дав шанс поспорить, мол, нет, её жизнь вовсе не полна интриг, а то, что они перестали общаться с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать, так это всем померещилось. Через половину парка пронеслось: «Энди, давай с нами в Сохо!». — Эм-м, ладно, — оглянулась та, — увидимся? — Конечно. В окошке или даже у мусорного бака. — О, обожаю второе! Запах стухших объедков подчёркивает особую пикантность момента, ты так не думаешь? — всё-таки переиграла её магла, пружинисто зашагав спиной вперёд с нашкодившей улыбкой, и чуть не сбила с ног тедди-боя, не успевшего возникнуть и получившего порцию добрых напутствий, чтобы смотрел, куда шёл. А Оливия, не принимая на свой счёт невинное заигрывание без продолжения, смирила полуулыбку, чтобы повернуться с предельно флегматичным лицом и пресечь все дальнейшие обсуждения совращения не достигших даже возраста согласия соседок, со взмахом чёрных ресниц сообщающих ей о своих вкусах, когда мистер и миссис Коэн, пусть и не строго придерживавшиеся традиций общины — достаточно только взглянуть на внешний вид Энди, всё-таки вряд ли позволили бы своей дочери «думать о странном». «Пять человек на одну ванную, куда смотрит администрация Хогвартса? Неудивительно, что юноши и девушки в подобных школах потом начинают думать о странном», — как роптала уже её мама, — «а что-то давно Натаниэль не приходил к нам на ужин? Оливия, позвони пригласи его, я приготовлю панакелти», — она так и продолжала жить в непоколебимой убежденности, что они до сих пор встречаются, хотя Оливия минимум трижды говорила, что они остались друзьями, но её мама лишь усмехалась в духе «ох, деточка, не доросла ты ещё». По экспертному мнению её мамы, мужчина не будет просто так дружить с женщиной, ещё им всем без исключений нужно только одно (дурью маяться), также все мужчины одинаковы, всем им нет веры, а ещё — её любимое — мужчина был сотворен, чтобы давать любовь, в то время как женщина была сотворена, чтобы принимать любовь. Как бы там ни было, Оливия склонялась к варианту, что её мама была сотворена, чтобы принимать за чистую монету всё, что слышит в своих мыльных операх. Хуже нескончаемого трезвона о тяжких судьбах неизвестных ей героинь сериалов за обедом было только перебирание сплетен по образцу: представляешь, а девчонка-то тех набожных “yokels” вниз по улице беременна! Как же Оливия обрадовалась, узнав, что является волшебницей. У неё появилась возможность фактически съехать из дома в одиннадцать лет! Всё ещё. Всё ещё она, возвращаясь домой на каникулы, убеждалась, что способна любить маму только на расстоянии. Всё ещё одним из её главных страхов был — вырасти такой же заурядной, посредственной, ординарной простушкой, искусственно поддерживающей смысл своих тусклых дней непрошенным, зато каким самозабвенным участием в чужих жизнях. Даже несуществующих. И вероятно, именно поэтому её магнитом влекли люди «с изюминкой», шальной искоркой, самобытные, сумасброды. Люди, которые не оглядываются на других, прежде чем сделать шаг. Люди, которые делают погоду, куда бы ни пошли. Таким был Нейт, с его раскрепощающей притягательной дерзостью. Такой была Энди, страшно опаздывавшая на концерт ска-группы, улизнувшая через окно второго этажа, едва родители легли спать, и умудрившаяся завести без ключа её новенький небесно-голубой скутер, который только и видели, ибо, пока Энди прыгала на концерте, его умыкнул такой же не нуждающийся в ключах зажигания талантище. Деньги мистер и миссис Коэн возместили, но новый скутер ей не подарили: мама таки вспомнила, что платить по счетам незначительно важнее, чем впечатлять знать-не-знающих, что такое «скутер» волшебников. К слову, в бедности они уже не купались, но иногда маму всё равно чересчур круто заносило в мечтах о том, как она выйдет замуж за влиятельного аристократа со своим поместьем и грудой золота в банковском хранилище и им обеим до конца жизни не придётся работать, ведь все проблемы можно будет решить по мановению палочки. И, тем не менее, даже не в обречённых родительских ожиданиях крылась причина, по которой она не спешила сближаться с девчонкой по соседству, зная, что влюбится в пух и прах в каждую веснушку, если их сосчитает. Это был август семьдесят шестого года: самое засушливое лето в обозримой истории ведения наблюдений за погодой, но, стоило прислушаться к плутающим в переулках шёпотам, в жилах вполне могла застыть кровь. Наступали тёмные времена. Голубое безоблачное небо над их припекающимися макушками в любой момент грозило разломиться надвое по образцу магического мира; и меньше всего ей, шестнадцатилетней маглорождённой волшебнице, хотелось испытывать собственные силы. Она казалась себе вольной и решительной; умнее если не всех, то мамы и многих прочих однокурсниц — несомненно; верной и замечательной подругой. Особенной. Вдобавок, у неё уже имелись свои необременительные отношения в школе, не требовавшие борьбы со «Статутом о секретности», вероисповеданием и предубеждениями общества, потому что Хизер тоже была волшебницей, христианкой и воспринимала их отношения как баловство, прихоть, которой придёт конец, как только им больше не придётся делить комнату с одной ванной на четверых. Ей нравилась эта лёгкость мыслей, нравилась Хизер, чья миловидность была в критической близости от невзрачности и рядом с которой её собственное сияние казалось только ярче. И, наконец, нравилось отсутствие любых вопросов о будущем. О будущем, что вселяло не меньше ужаса, чем бросить себе вызов и, наконец, обмануться.       ■ В поезде, покидающем живописные шотландские нагорья, Нейт именно что обмолвился о не самом дрянном виде за окном для последней поездки, когда Крис вышел из купе, когда стоило ей услы́шать его, она переспросила лишь: — Уверен?.. — Что я там не видел? Нейт ей улыбнулся уголками и перевёл бездумно скользящий по поверхности озёр взгляд обратно за окно. Через пять вагонов налево по узкому коридору школу покидал и тот, кто вернётся в неё лишь на «Битву за Хогвартс» спустя три года, не встав в ряды готовых сдаться после смерти Тёмного Лорда, чего она, конечно же, ещё не знала и не могла предугадать, но молилась никогда его больше не встретить. Никого из того вагона-ресторана. То, что Нейт нарекал «факультизмом» и «предрассудками», Оливия про себя именовала трезвым взглядом на вещи: большинство слизеринского — выводка — выпуска не считали род ей подобных людьми, достойными расходовать кислород; и она боялась их. Боялась и опасалась, как и та половина школы, чьих родителей однажды навестили работники Министерства Магии и объяснили им, что ребёнок парит над кроваткой не потому, что одержим лукавым. Как и половина Хогвартса, она прятала свой позорный страх, намеренно избегая разговоров о временах после окончания школы, строжайше хранящей свой утопический распорядок, а если такие и возникали, прощались лишь те, в которых буйствовали героизм и решимость. Они должны были убедительно отыгрывать роли школьников, не гадая, сколько ребят из их потока доживёт до тридцати. Возвращаться домой на каникулы, не гадая, сколько ещё ночей им отведено мирно спать в родной постели. Не гадать, сколько Пожирателей смерти едут с ними в одном поезде через пять вагонов по узкому коридору налево. Тем летом семьдесят седьмого года она, чуть ступив на порог дома, крепко-накрепко обняла маму. Большей частью представители «священных» семей не встречали своих чад лично, а присылали на перрон эльфов или полнорослых слуг, но она всё равно написала заранее, что доберётся до дома сама. От мамы так по родному пахло листьями табака, губной помадой и душистым саше. От её набигудюженных светлых волос, платьев в горох, повязанных платков искусственного шёлка на шее и плохо маскируемого кокни так и веяло «чернью». От покалывавшей в уголках глаз тоски по фирменным панакелти с ветчиной и пересказам мыльных опер не осталось и следа в первый же ужин. И ощущение всего по-прежнему вдруг принесло облегчение. Прежде чем вынести мусор в свой первый июльский вечер дома, она поправила перед зеркалом всё, что плохо торчит: мама сказала, что за полгода она стала ещё выше («так всех женихов в коротышках оставишь!»), и ей всегда было волнительно встречать свою так же скоротечно меняющуюся соседку. Однако в тот вечер, пока она черепашьим шагом шла обратно, дверь дома напротив сердито хлопнула, и Энди, пнув подножку запаркованного под окном скутера, уехала в спускающуюся на восточный Лондон ночь, даже не заметив её. По крайней мере, тогда ей так показалось. Гораздо-гораздо позже Энди, лёжа носом к носу и подложив руку под голову, расскажет ей, что, конечно же, видела её тогда и, даже больше, из года в год поджидала даты её возвращения. Она не вспомнит причины той ссоры с родителями — не первой и не последней — лишь предположит, что вероятно они снова навязывали ей следить за Мишель, которой было семь лет, когда Энди в её шестнадцать мечталось о приключениях, путешествиях, побегах из дома и подобало быть везде, где только нет младшей сестры и родителей. Она закусит губу и усмехнётся, отчего на глаза навернутся слёзы, ведь будет звучать так глупо, но ничего уже невозможно будет переписать. В тот вечер, двадцать шестого июля семьдесят седьмого года, её раздражало само существование людей, состоящих с ней в родственных связях, которые, наверно, хотя бы раз хотелось перерубить каждому подростку в мире. И, конечно же, она видела Оливию, но в моменты домашних склок Энди следовала тактике обвинить весь несправедливый к ней свет во всех несчастьях и успеть убежать или забаррикадироваться в комнате до того, как опротиветь самой себе. В тот вечер она доехала до ближайшего школьного приятеля, уговорила его слинять из дома через окно, на котором вскоре появилась решётка, а мимо неё, Лив, она проехала из-за элементарного стыда. Она хотела производить другое впечатление. Самое лучшее. «Отвязная девчонка в куртке Харрингтон, лихачащая на красном скутере и делающая всё, что вздумается — не хлопающая дверьми перед подарившими ей и новую куртку, и новый скутер, и саму жизнь людьми эгоистка» — призна́ется Энди с глянцем в чёрных глазах матовым полушёпотом, чтобы не разбудить спящую на верхней кровати Мишель. Они проговорят до той поры, когда детскую спальню зальёт розовое золото зари. Они будут вспоминать их встречи в начале и конце каникул и спорить, что на ком было одето в тот или иной год, но, конечно, то и дело будут путаться, потому что утечёт слишком много воды. Астрономическое количество деталей к тому времени уже померкнет, перемешается, сольётся; однако один вечер Оливия, и постаравшись изо всех сил, не смогла бы забыть: вечер, когда она до беспамятства влюбилась в ту отвязную девчонку в куртке Харрингтон и навсегда потеряла доверие Нейта. Тем же летом семьдесят седьмого года. Был август. Тринадцатое августа, если точнее, потому что в тот день «Манчестер Юнайтед» и «Ливерпуль» поделили Суперкубок, сыграв в ничью, и земля содрогалась от речёвок и маршев шастающих по улицам подвыпивших фанатов, когда они с Энди распивали креплённое вино из одной укутанной в бумажный пакет бутылки у клуба «Marquee» в Сохо, где играли Sex Pistols («говорю, это были Siouxsie and the Banshees!»), не замечая никого, кроме друг друга, и в том числе не сумевших пройти мимо скинхедов. Один из бритоголовых со свистом оценил Энди «ничё такой для растопки», а та мало того, что сдержалась сама, удержала вдобавок её, схватив за запястье и лишь знаком попросив завести скутер. Но только Оливия отвлеклась, Энди сорвалась с места, стремительно догнала банду и с криком «недоношенные уроды!» кинула им под ноги бутылку, после чего рванула обратно с разъярённой толпой на хвосте. Сияя от счастья и не оставив Лив ни шанса. Адреналиновая погоня длилась до первого угла, где они врезались в пожарный гидрант и едва не наехали на патрульных на тротуаре, и так, в лёгком опьянении от вина и аффекта, они и просмеялись всю дорогу до полицейского участка. Не до смеха Оливии стало, лишь когда у неё отобрали палочку, и ей пришлось выкручиваться и врать, зачем она носит при себе ветку. Не полиции. Энди. А затем не на шутку стало страшно, как случалось теперь всякий раз при очереди холодных гудков. В тот августовский вечер, она звонила Нейту три раза, и всё без ответа. К тому моменту, как Энди подъехала к дому и увидела её, сидящую на окне второго этажа, у неё уже болела изжёванная губа. Меньше минуты взгляда глаза в глаза сквозь стекло, и та, в своей очумелой новой тёмно-зеленой куртке, наклонила голову к плечу. Уговаривать Оливию не пришлось. Она согласилась прокатиться, чтобы проветрить голову, а теперь, спустя вот четыре часа, звонила из полицейского участка по тому же номеру, пружиня на коленях от нервов. Наконец, Нейт взял трубку. И она в момент почувствовала себя ещё хуже за неотступно-преследующее её предположение, где бы он мог быть. С кем. Каждый раз, отсчитывая гудки в трубке, она вспоминала его скользящий по озёрам взгляд, его уход с вечеринки, его срыв в ванной, когда Крис вызвал её, потому что Нейт не отвечал за дверью, и он не хотел быть тем, кто первым её откроет, его шрамы, его срыв в теплицах в начале прошлого года, когда Крис не мог его найти, и она сразу догадалась, где Нейт только и мог быть. С кем. Так уж завелось. Та часть, единственная часть, что Нейт скрывал от неё, неизменно вела в слизеринские подземелья. И теперь, теряя его, она первым делом предполагала худшее, когда Нейт всего-навсего полдня проторчал со своими «стариками» в Мунго. И примчался, стоило ей попасть в беду. — Наш первый организованный побег из тюрьмы! Набьём парные тату? — галантно открыв им дверь решётки, Нейт протянул ей изъятую палочку, пока она подгоняла озадаченную его появлением Энди. На второй приколоченной к стене скамье спала ещё одна женщина уставшего вида — они коллективно решили её не тревожить, а на дежурном посту обнаружился мужчина с глупой лыбой, что менее часа назад, полируя лысину платком из кармана, скрупулёзно и со всей ответственностью составлял рапорт об их уличной потасовке. И что́ она первым делом подумала, Нейт прочёл ещё до того, как она сама же себя одёрнула. — Старый-добрый Конфундус, Лив, — помахал он рукой перед блаженным одутловатым лицом и вернул на ремень служащего ключи от арестного помещения. — Конф… что?.. — подала голос Энди. Нужно было срочно очухаться и что-то придумать: любое приземлённое объяснение всему происходящему, чтобы не пришлось стирать ей память. — Это растение! Экзотическое. Нейт… — непринужденно подпер стойку, сам не прочь теперь послушать, — Энди, это Нейт. Он разбирается в травах. — Нейт иронично приподнял брови. — Такая штука: если измельчённые листья «конфундуса» выпустить кому-то в лицо, человек ненадолго дезориентируется. Никакой магии. Обычная наука. — Травология, ага, — пособил Нейт, — в нашей частной школе-интернате для мажоров знают толк в полезных для взрослой жизни предметах. Кстати, пока инспектор не пришёл в себя, можем подчистить все следы вашего пребывания. — Точно! Где-то же здесь должен быть рапорт, — Оливия впопыхах ринулась перебирать стол, заваленный бумагами, заваленными крошками от крендельков. Нейт и Энди, наблюдая за ней, сгорающей от неловкости, держали дистанцию. — А ты, Нейт, отку́да приехал? — Корнуолл. — За десять минут?.. Лив, ну его, этот рапорт! — вдруг ободряющим тоном воскликнула Энди. — Давайте свалим, пока ваше мумбо-юмбо ещё действует. — Всего минуту, — ей показалось, она нашла ту самую бумажку, ей обязательно нужно было её найти, всё исправить, — если его занесут в базу данных, за нами до конца жизни будет числиться уличный дебош! В руках опять оказалась не та бумажка с неразборчивыми кракозябрами, и она со вздохом отчаяния посмотрела на Энди, которая только беспечно пожала плечами: — По-моему, это даже круче парных тату. Оставив рапорт о происшествии и забрав со штраф-стоянки скутер (пришлось подождать Нейта за углом, и Энди уже не уточняла, как тот прошмыгнёт мимо охранного поста), в ближайшей каштановой аллее они втроём и взахлёб обсуждали случившееся со всех ракурсов, конечно, кроме «волшебных» обстоятельств побега. Конечно, уже тогда старшая Коэн сознавала, что девушка, живущая по соседству — необыкновенная, и здесь не обошлось без частенько пикирующих на её подоконник разномастных сов. С детства вокруг Оливии кружилось много странностей, что скорее чудеса: то велосипед вдруг поменяет цвет, то из их дома стремглав выбежит перепуганный осёл, а потом к миссис Холланд являлись какие-то неизвестные чины в невиданной форме. Безусловно, её одолевало любопытство; но каждый раз, когда она, Энди, расспрашивала подругу детства об этих чудесах, лицо Оливии становилось ужасно грустным, и в итоге Энди перестала спрашивать, чтобы та не грустила. Спустя столько лет она вновь стала свидетелем того выражения лица: Оливия не хотела ей врать; и этой правды пока было достаточно. Она не сомневалась: то, что запрещало той быть честной, было больше и сильнее их. Но, может, потом, когда они подрастут, эта схватка им станет по силам? Может, им некуда торопиться? Может, в следующий раз ей хватит смелости поцеловать Оливию в щёку, хотя бы на прощание? Она так сильно по ней скучала… — …и нахрена тебе Хизер, — ровно этот же не-вопрос Нейт задал ей год назад, когда она, с улыбкой проводив Энди к своим приятелям, обернулась с предельно флегматичным лицом. Сейчас Энди, деликатно приметив, что до Корнуолла ближе от южного конца аллеи, отступила к припаркованному поодаль скутеру, чтобы дать им возможность перемолвиться наедине в тени густых каштанов. Они оба смотрели ей вслед. Вопрос всё ещё был риторическим. Правда была в том, что Оливия сама не ведала, почему их особые отношения с Хизер до сих пор не загнулись: теперь та посылала ей совиной почтой целые сочинения на тему «как я провёл день» и в последнем даже изъявила желание познакомиться с её мамой. — Что говорят доктора? — перевела она тему, обняв себя. Нейт, поморщившись, встряхнул головой. — Если что, я всегда на подхвате, ты же знаешь. — Вряд ли ты сможешь подхватить рослого мужчину, по приколу теряющего равновесие на лестницах, Лив. — Тебя сил удержать хватит. Звони, если потеряешь равновесие. — Ты забыла, что Дамблдор тащится по средневековью. — Значит, пиши. — У меня нет совы. — Белл! — вспылила она, не вынося его ребяческую манеру препираться наравне с бутафорской беззаботностью. Его отцу становилось всё хуже, мама с каждым приступом угасала, дела в музыкальном магазине шли со скрипом, и дом на побережье, куда она со второго курса непременно приезжала на пару недель летом и пару-тройку зимних дней, где любила разлечься животом вниз на плетёном ковре и наблюдать за чепуховыми спорами семейства Белл, закрыл свои двери. Она переживала. Облегчение, оттого что он решил не возвращаться в Хогвартс, всё ещё предусматривающий в своей библиотеке «запретную секцию», обход защиты которой не знает только самый ленивый первокурсник, обернулось страхом, что её не будет рядом, что она, отрезанная от Нейта, окажется абсолютно бессильна. Случись что — она не сможет прибежать из девичьего крыла гостиной, не сможет отрезвить его, успокоить или просто обнять. Как сейчас. Так сильно, будто говоря, что пусть даже у неё не получится свернуть ради него горы, зато она хоть сейчас готова свернуть ему шею. Он прошептал: «не обольщайся, это палочка в кармане», она прыснула, шлёпнув его по лопаткам, и он первым отстранил её. — Вот тебе бесплатный совет, Холланд. Эта хулиганка сейчас повезёт тебя домой, и пока будешь прижиматься грудью к её спине, лучше подумай о том, что она опустила глаза, увидев наши обнимашки. Ей уже шестнадцать, — подмигнул он, — а я не пропаду. Нейт улыбнулся ей своей лучшей улыбкой, а-ля, без сопливых солнце светит, подмахнул Энди рукой, направился в южный конец аллеи, откуда уже трансгрессировал домой в Сент-Айвс, и они не виделись все следующие полтора года.       ■ Мистера Белла не стало в феврале семьдесят девятого, он тихо умер во сне. На прощальном обеде миссис Белл нашла их среди гостей и велела спасаться бегством с этого унылого мероприятия, а она, так уж и быть, возьмёт стариков на себя. Мол, если бы где-то по близости и околачивался б бесплотный дух покойного отца и мужа, даже бы он давно слинял. — Его последние слова: «и не забудь записать для меня Маппет-Шоу, королева танцпола», — Нейт пролистывал журнал учёта, закинув ноги на кассовый аппарат. — Разве напоследок не принято говорить что-то мудрое? В трудные минуты же нормальные люди вспоминают слова своих отцов и на них нисходит воодушевляющее озарение, а мне что делать? Вспоминать лягушонка Кермита? — Вообще-то, Кермит славный, — забрала она из его пальцев самокрутку, рассевшись на прилавке рядом с наполовину приконченным тортом из уютной кондитерской за углом, — …стоящие вещи говорит. «Нелегко быть зелёным». «Не относись к себе слишком серьёзно». «Остерегайся советов экспертов, свиней и политиков». Нейт, оставив пропащую бухгалтерию, выгнул бровь. — Для ясности: мы же сейчас оба понимаем, что речь идет о руке взрослого мужика, торчащей из задницы перчаточной куклы, или тебе уже хватит? В ответ она подпихнула его коленкой, и Нейт впервые за день улыбнулся. Она скучала по его улыбке. Он набрал её номер днём ранее, сообщил о случившемся и время начала погребальной церемонии, притом односложными предложениями, будто заказывал пиццу: «да, завтра в одиннадцать», «нет, цветов класть не надо», «чёрное по желанию». Ей помнилось, как родители Нейта даже за завтраком могли нет-нет, да пошутить о завещании, словно заведомо подготавливали Нейта к этому моменту. Ей было жаль его, не имеющего права расклеиться даже в скорбный, самый чёрный, день. А ещё ей думалось, что нередко толку от перчаточной куклы с мужской рукой в заднице значительно больше, чем от настоящих отцов; но об этом она, разумеется, тоже не сказала. Они курили, поглощали одной пластиковой ложкой на двоих торт из взбитых сливок и совместными усилиями игнорировали «Ежедневный пророк», обозревавший ещё одно нападение на семью маглов, который Нейт сходу кинул под прилавок, к беспорядочно сваленным другим газетам. Миссис Белл не стало месяцем позже: сердечный приступ. За два дня до Дня матери, когда ей бы исполнилось шестьдесят восемь лет, Нейт осиротел. Он повторно организовал соблюдающую все традиции церемонию, но сам не пришёл. Оливия нашла его на ступеньках крыльца дома, покручивающим в руках волшебную палочку и уставившимся на сизые волны вниз по берегу. Они просидели бок о бок какое-то время, за которое успело стемнеть, а она успела прибраться в доме, приготовить малдвайн и вернуться обратно, укутав их под общий плед. Они не молчали вместе. Скорее, ничего не говорили друг другу, и не то чтобы говорить было не о чём. Просто одни вещи говорить было невыносимо больно, другие — неизгладимо страшно, а о третьих и говорить было нечего. Ей так ясно виделось, о чём он думал. О ком. Этот же застланный мутной пеленой взгляд прошёл мимо неё в гостиной после вечеринки по случаю окончания шестого курса. С того самого вечера жизнь представлялась ей анфиладой обитых зеркалами комнат, не оставлявших шанса спрятаться от последствий ошибок, у которых одно лицо. Она смотрелась в него по утрам, перед сном, подолгу, и ничего не могла исправить. И в итоге, закрывшись ладонями, она лишь напомнила, что у него ещё остались люди, ради которых он сам должен остаться: — Ты обещал мне не пропасть. Нейт выдохнул снисходительный смешок, потому что там конечно не было обещания, а затем, оставив на своём месте пустую кружку, прошёл внутрь дома, оставив приоткрытой дверь. Она выдохнула, сокрушительно, быстро утёрла щёки и вплоть до дня, когда впервые услышала от Нейта имя Регулуса Блэка, не позволила себе ни единого намёка, ни единого косого взгляда, ни единого дурного предположения. В тот раз, посидев на крыльце еще немного, уже она поклялась самой себе, что не пропадёт, не бросит его, защитит, и держалась своей клятвы во что бы то ни стало. Она всегда была на подхвате. Рядом. Практически жила у него, когда открыла дверь вздорной девице, принявшей её за жену и тем не менее в лоб заявившей о залёте. Была свидетельницей на небольшой скорой свадьбе и свидетельницей скоро наступивших сожалений. Держала Нейта за руку в больнице, когда родилась Кэти. Держала на руках его одномесячную дочь, вновь проснувшуюся от криков. Тот период, общей протяженностью в год, дополнил перечень табуированных имён ещё одним, но сколько бы всего за ним ни таилось: рассыпающихся песком сквозь пальцы стараний и попыток всё сделать правильно, не вымещенных обид, злостных искрящихся слёз и разочарований, оно не заслуживало забвения. Девушка, носившая его, не заслуживала пренебрежения самим её существованием. Дочь той девушки заслуживала знать правду, где мама не бросала её. И что делать, если правда гораздо хуже? Что, если от неё больше вреда? Что, если люди достойны чего-то лучшего? Может, тогда «уберечь от правды» не равно «солгать»? В тот раз, посидев на крыльце ещё немного, она поклялась оберегать его, а ровно годом позже поклялась оберегать и Кэти. И если это значило не дать Нейту узнать, что единственная «та самая» любовь, больная, извращённая, которую он только и знал, всё ещё была жива, то так и быть. Если это значило не задавать лишних вопросов, не называть имен, закрывать глаза на газетные заголовки, то так и быть. Если это значило искренне радоваться хорошей погоде для прогулки на пляж в день окончания войны, то так и быть. Если это значило забрать Кэти ровно год спустя, дав Нейту проститься с пустой могилой — так тому и быть.       ■ — …сказал, что выпотрошит меня как рыбу, если не оставлю Нейта в покое!.. велел исчезнуть!.. кто он?.. что мне делать??.. Лив?.. Лив, умоляю, помоги мне!..       ■ Она держалась своей клятвы, чего бы это ни стоило, лишь раз чуть не предав её, ещё не окрепшую, годичной давности. В мае восьмидесятого, когда Министерство Магии было отбито, временное правительство расформировало лесные лагеря, ежедневно на улицах происходили сражения, под удары попадали десятки невинных маглов, она уже как три месяца помогала добровольцем, ночевала дома раз в неделю, а для возвращения выбирала подземные пути, чтобы исключить слежку, и каждый раз пыталась уговорить маму уехать из Лондона. «Переезжать! Мы что, цыгане? Иш, блажь какая! Пе-ре-езд! Что ещё за «Тёмный Лорд»? Подай-ка телефон, я с ним сейчас сама поговорю!» — «Ну, мам!». Мама никак не брала в толк о реальности угрозы: в «таймс» ничего не писали, новостные каналы молчали, сериалы не закрывались, сплетни не иссякали — всё оставалось по-прежнему, разве что вид неба за окном привёл её разок к мысли сшить занавески повеселее, а то «солнце будто куда-то подевалось». И в том была вся мама: она любила ворчать, бульварное чтиво и спорить с телевизором и встречала любые невзгоды на пути с ударостойкой простосердечностью, которой-то на самом деле можно было только позавидовать. Когда ушёл папа, она говорила: «то же мне катастрофа! Ты ж, да я — красотки! Мы ещё стольких женихов заарканим! Очереди ни конца ни края не будет!». Когда закрыли фабрику и половина района лишилась работы, а ей, подрастающей, нужна была новая одежда, мама перешивала свои платья. Даже когда она работала мойщицей посуды в третьесортной забегаловке, пока не устроилась телефонисткой и в их доме снова стали появляться мясные блюда, мама всегда старалась запечь на ужин картофельный или морковный пирог на случай «вдруг кто-нибудь заглянет», а потом угощала соседей. Для её мамы утро всегда мудренее, новый день обязательно сулит что-то хорошее, нет худа без добра и всё непременно образуется. «Всё наладится». Ни одна из этих мудростей, которые Оливия начала ценить слишком поздно, ни одни слова не утешили бы Энди, беспокойно распахнувшей перед ней дверь и, спустя лишь несколько секунд взгляда глаза в глаза, с упавшим сердцем прогнавшей сестру в свою комнату. — Ты ей всё рассказала, она тебя закономерно выставила, но не потому, что сочла шизофреничкой, а твоя мама принесла еврейским сироткам панакелти с ветчиной — ты выиграла, мой день явно средней паршивости. Да где, блядь, второй носок?? Нейт, уложив наверху Кэти, собирал по перевёрнутой гостиной развивающие игрушки, носки, ползунки и прочее. Она облокачивалась на спинку дивана, сцепив до хруста пальцы. — «Паршивый день»? И это всё, что ты скажешь? — А ты хотела что́ услышать? — он словно заставил себя остановиться и посмотреть на неё, развёл руками. — Я сочувствую Энди, правда. На её попечении осталась мелкая сестра, им придётся нелегко. Но ещё труднее было бы — окажись они вынуждены смиряться с потерей родителей, и как же повезло, что, отведя душу, ты устроила им большую стирку. Теперь память о трагедии не будет преследовать их до конца дней. Благослови «Статут о секретности»! — он всплеснул найденным вторым носком и швырнул его к куче грязной одежды у кладовой. Было поздно, они оба валились с ног. Усталость, раздражение и горечь, сворачивающая узлом желудок, не помогали мыслить ясно, отделить одно от другого. Смешивались в однородную злость. — …я пока не стёрла им память. Нейт подавился смехом, откашлялся в кулак и махнул рукой, будто отогнав мушку. — Извини, я кажись не спал пару месяцев и ловлю глюки. Мне послышалось, что ты до сих пор не стёрла им память. — Она перевела взгляд на заставленные бутылочками из-под молока бумаги на развод на кофейном столике. — Да чтоб меня… — он подвинул бельевую гору ногой, закрыл дверь кладовой и подобрав пустые бутылочки, прошёл мимо ещё не подписанных бумаг, дивана и неё к раковине, — хренова гора волшебников состоят с маглами в «не считающихся» отношениях, и никого не вздёргивают на эшафоте. У тебя было не меньше сотни шансов признаться, но ты решила, что ей позарез важно знать правду именно сейчас? — Нейт, я же тоже знала этих людей… — превратившихся в имена на пергаменте, — и это не одна «память о трагедии». Это годы жизни. Море счастливых воспоминаний. Я… я не могу с ней так поступить. За плечом раздался шорох чиркнувшей о коробок спички. Нейт как пару месяцев стал держать под рукой пачку вишнёвых сигарет, но только сейчас её затошнило от запаха дыма. — Они всё равно будут числиться в списках на зачистку, Лив, — как есть обрисовал Нейт. — Не сегодня так завтра, не ты так кто-то другой — рано или поздно к ним всё равно придут. Сама знаешь, Министерство не оставляет свидетелей своих промахов. Она ушам не поверила. — Выжженная в час пик дотла торговая улица — это промах Министерства?? — Промах — держать в центре перенаселенного мегаполиса огнедышащего дракона, — по-житейски вскинул он бровью, выдохнув струю дыма, стряхнув в раковину пепел и открыто посмотрев ей, сжимающей до треска за спиной диванную накидку, в глаза, мол, а чья палочка сорвала с него цепь уже без разницы. — Лив, что́ ты хочешь, чтобы я сказал? Больше всего она хотела бы, чтобы этого вопроса между ними никогда не было. И теперь она злилась только на себя, от бессилия, сквозного лицемерия. — А если бы существовал способ убрать их из списка?.. — её коленка потряхивалась, губу обожгло, оттого что она снова сгрызла обветренную шкурку, и она, не выдержав испытывающий волю взгляд, опустила глаза. Нейт, выбросив зашипевшую на дне кофейной кружки сигарету, продолжительно растёр лицо. — Если бы способ существовал, то, наверно, стоило б искать в механизме контроля использования магии. — Она, конечно же, не поспевала за ним. Он, навалившись на край столешницы всей тяжестью, осмотрелся. — Я беспроблемно колдовал тут ещё до поступления в Хог и совершеннолетия… Министерство не бдит персонально за каждой палочкой. В первую очередь отражается само заклинание, потом место использования, и если область совпадает с проживанием нескольких волшебников, а по близости не случается ничего из ряда вон, никто глубоко не копает… — И? И Нейт взглянул на неё, как тогда, в холле полицейского участка, когда он в полной мере осознал, прочёл по лицу, что́ она о нём думает. — Статут требует стереть память Энди и её сестре, чтобы они забыли думать о гибели родных. Суть в том, что тебе нужно лишь дважды использовать Обливиэйт в их доме. Или по близости.       ■

Ты королева танцпола, молодая и милая, Тебе всего семнадцать, королева танцпола! Почувствуй ритм тамбурина! Ты можешь танцевать, покажи джайв, Наслаждайся жизнью! Смотрите на эту девушку, наблюдайте за ней, Зажигает королева танцпола!

      ■ Не последовав бесплатному совету, всю обратную дорогу до своего дома, обнимая горячую талию, она думала не о Энди, а о том, что сама теперь не хочет возвращаться в Хогвартс. Ради чего? Разве результаты Ж.А.Б.А. смогут на что-то повлиять? Повысят её статус? Затмят происхождение? Ради кого? Она не скучала по Хизер, по остальным однокурсникам, Крис переживёт их всех и без них, а без Нейта — это будет совсем другой Хогвартс. Разве не лучше бы было ей остаться в Лондоне? Ей уже семнадцать: она может колдовать и трансгрессировать, сможет всегда быть на связи и примчаться на подмогу, как Нейт пришёл к ней сегодня. У неё была возможность сделать только один звонок, и она позвонила ему. Без раздумий. Её мысли были далеко, когда ноги остановились меж глядящих друг на друга домов, возле остывшего скутера, который последние пятьдесят ярдов Энди катила руками, чтобы не разбудить всех соседей, чего никак не боялась постучавшая в окно второго этажа сова. Она с места разглядела розовую марку на конверте, почесала бровь. — Это… — «Никакой магии. Обычная наука», — убеждённо закончили за неё с заговорщической полуулыбкой. — Точно, — благодарно кивнула она. Через пару десятков секунд ничего Энди мазнула взглядом по её щеке, пожелала на полувздохе доброй ночи и на цыпочках прокралась домой, всё же оглянувшись ещё раз в дверном проёме. В доме Коэнов свет был погашен, в её тоже, но занавески просеивали мигающий свет от экрана телевизора. Она зашла, сняла лоферы. Мама уснула по обыкновению прямо в любимом пухлом кресле, допоздна смотря повторы дневных шоу. На гудящем холодильнике буквами-магнитиками было выложено «поешь», а внутри её ждал последний кусочек морковного пирога, который отправился в духовку, когда она выбежала за дверь. Подхватив тарелку, она закрыла дверцу и вернула одну из букв на угол фотографии, сделанной на «лейку» папы на фоне Хогвартс-Экспресс, что вот-вот должен был впервые увезти её в школу Чародейства и Волшебства. Ещё одна фотография была сделана самим папой: он сложил ей, неподвижно сидящей в детском стуле для кормления, башенку из кукурузных колечек на макушке, и оба, по обе стороны объектива, были счастливы донельзя, ведь «лишь бы дурью маяться», если верить маме. Раньше этот снимок занимал место повыше, но на днях Нейт прислал ради смеха вырезку из корнуолльской газеты, где он топлес держал над головой кубок за первое место на соревнованиях по сёрфингу, и мама, захлебнувшись не только гордостью, сразу же поместила фото её достигшего совершеннолетия друга на самое видное место. Четвёртое фото было её любимым. На фоне того же Хогвартс-Экспресс, только перед пятым курсом, Нейт прижимал её к себе за талию и целовал в щёку. Он тоже отпирался, пока не увидел, как ей стыдно за маму, горланящую на весь перрон («да встаньте поближе, как неродные, ей богу, знаю я нынешнюю молодёжь, не вчера родилась!» — «ну, мам!»), и, само собой, не смог упустить момент для борьбы со стеснением. В итоге снимок получился отличный, от него исходило именно родное тепло. Тогда они ещё были на одной волне, на которой передвигались по школе, высмеивая слащавые парочки, хотя были такими же. Тогда у них не было секретов друг от друга. Мерлин, у них даже имелась «своя» песня, которой они обязательно завершали вечеринки: забирались на стол, кривлялись и кружились под «Dancing Queen». (Собственно, оказалось, это был их общий секрет, о котором она нечаянно проговорилась, хотя на двери музыкального магазина отца Нейта даже табличка висела «лепреконам, фанатам “Манчестер Юнайтед” и группы “ABBA” вход воспрещён», напрасно принимаемая за шутку, и в конечном счёте мистер Белл до последних своих дней дразнил Нейта королевой танцпола). Тогда ей и в голову бы не пришло, что её друг мог бы использовать Империо, а не Конфундус. Тогда ей не приходилось гнать прочь мысли, что он может покрывать Пожирателя смерти. Тогда она не могла и предположить, что её лучший друг способен внушать хоть кому-нибудь дикий ужас, застывший на лице Римуса Люпина, вышедшего им навстречу перед Большим залом утром наступившего после их «не стоившего внимания» расставания дня и молниеносно сбежавшего в обратном направлении. Тогда её саму ещё не бросало в дрожь от пламенных отблесков волос. Тогда ей ещё не довелось, сотрясаясь от гневной обиды, страха и отвращения, умолять со слезами поперёк горла лучшего друга прийти в себя, вернуться к ней. Тогда он ещё не был способен причинить истинное зло — ни другим, ни себе. Тогда всё было хорошо. Тогда она — блеклая, посредственная, ординарная пустышка, ничем не выделяющаяся, бесталанная, отсвечивающая исключительно за счёт сияния действительно уникальных в своей природе людей, больше всего боявшаяся, что её разоблачат, что она наскучит — ещё не предложила взять почитать в запретной секции что-нибудь поострее, например, о легилименции.       ■ — Может, лучше наберём пирожных на кухне и поржём с тренировки наших?.. — закинув в сумку учебники, зевнул Нейт, — я готов бесконечно смотреть на то, как течёт вода, горит огонь и Крис отхватывает квоффлом по роже. — И чем тебе так Крис насолил, — закатила она глаза и, не став ждать ответа, над которым Нейт, казалось, и сам задумался, легонько пнула его под учебным столом, кивнув в дальний конец пустующей в воскресный день библиотеки, где были собраны самые ветхие и жуткие фолианты, — у тебя ведь на правах префекта даже допуск к ним есть. Проведём безобидный эксперимент, да хотя бы попробуем, разочек, а не выйдет — пойдём смотреть на страдания Криса, идёт? — прикусила она губу, видя по блеску карих глаз, что почти его уговорила, — давай, Нейт! Ну, что плохого может случиться?       ■ — Оливия, спускайся! Ужин стынет! Мама прошла от лестницы обратно на кухню, похлопывающими движениями пригладив фартук и попутно проверив список дел на холодильнике, что-то вычеркнула. Девочка пяти лет пробежала за её спиной к столу. — А руки мыть кто будет?! Девочка пяти лет побежала в ванную и через минуту уселась рядом с занимавшим своё место отцом семейства. Мама захлопотала над ними с кувшином морса и, дёрнувшись всем телом на угодивший в щёлки ставней порыв ветра, вдруг оставила взгляд снаружи. Что-то тихонечко сказала домочадцам, сняла фартук и спустя минуту выскользнула на крыльцо. Затянув пояском кожаный коралловый плащ и приобнимая себя за талию обеими руками, она процокала каблуками домашних туфель до калитки, остановившись по ту сторону. — Простите, вам помочь?.. Голубые глаза внимательно смотрели на неё с искренним беспокойством, отчего уголки губ утянуло вниз, и она, через силу улыбнувшись, замотала головой. — Нет, нет, это вы́ меня простите. Я не хотела никого смущать, просто… засмотрелась. — Мама медленно кивала, словно подмечая всё: черты, покрасневший кончик носа, слёзы в голосе. — У вас замечательная семья, и дом, и… и пойду-ка я, пока вы не вызвали полицию. Простите ещё раз, — шатнулась она в сторону. Как вдруг мама вышла за калитку, притянув её, застывшую, к себе. Крепко-накрепко, и она услышала слабые нотки того самого лавандового саше для белья, что всегда лежало в их комоде. — Всё наладится, — огладив круговым движением ладони по спине, — всё образуется, вот увидите, совсем скоро, — ей так не хватало этих слов. — Как вас зовут, милая? Она отступила, пока ещё держали ноги, подтёрла уголки глаз, завидев маленькую светловолосую девочку, прилипшую к окну, и втянула побольше воздуха. — Оливия. Тоже. Мама с нежной улыбкой оглянулась на свою новую семью — к новому мужу и их дочери — ждущую её в новом доме в сонной деревушке на юго-западе Англии, на новой кухне с новыми фотографиями на холодильнике, прикреплёнными теми же магнитиками-буквами. — …помню, влюбилась в это имя, как только мне попала в руки «Двенадцатая ночь». Зачитала потом до дыр, даже корешок пришлось переклеивать! Ох, что же я, балда?.. постойте минуту, не уходите! И через пятьдесят три секунды её, как оказалось, зачитывавшаяся Шекспиром мама вынесла ей завёрнутый в пекарскую бумагу кусочек тыквенного пирога, который ей всё никак не давался в «прошлой» жизни. — В ближайшее время не приезжайте в Лондон. Если вдруг планировали или появится необходимость, не надо, хорошо? Дайте слово, что ни за что не поедете?? С тех пор как она исчезла из мира, берущего свой отсчёт в голубых, всматривающихся сейчас в неё глазах напротив, прошло практически восемь лет. Одно слово, и её никогда не существовало. Она даже не призрак. Всего-навсего совершенно незнакомый человек, посторонний, забредший под чужое окно и помешавший семейному ужину. Отчего ж тогда в этих родных глазах, для которых она больше ничего не могла значить, стояли слёзы? — Даю слово.