After golden years

Риджентс-Парк, Боро Камден.

Здесь неподалёку, с северо-восточной периферии 400-акрового парка, был его новый дом. В погожий вечер, в незаполненную строчку пухлого ежедневника в кожаном переплёте с шёлковой закладкой-ляссе, ему нравилось прогуливаться по наименее популярным маршрутам внешнего кольца, чтобы нестройный гвалт кишмя кишащих в парке туристов не перебивал шёпот исполинских деревьев: каштанов, сосен, клёнов; нравилось подкармливать с руки белок, которые сперва долго принюхивались к нему, щекоча кожу дрожащими вибриссами; и более чем нравилось наблюдать вытянутые, маячащие впереди две стройные тени. Марлин, замечая его сентиментальные вздохи, шутила, мол, больно они похожи на парочку пенсионеров, и он смеялся, невзначай возвращая её безотчётно ускоряющийся шаг к прошлому спокойному темпу, а в душе только бы того и хотел. Встретить старость с любимым человеком, — Стив в принципе не имел привычки строчить судьбе особо длинные списки жалоб и предложений. Кресла-качалки, белые ограды, обученная, но ленивая овчарка, свежесорванные цветки примулы на столе, ежедневные прогулки по лесным тропам вдоль кустов земляники, чтение романов вслух, карточные пасьянсы, рисунки от внуков на холодильнике — такова была она раньше. Мечта идиота. С тех пор, как её вспороли наживую четыре глубокие полосы от когтей, минуло одиннадцать лет. В прошлой — той, другой — жизни она сияла ему путеводной звездой в отражении мерцающих краплений голубых, как топазы, глаз. Тогда он наивно верил, что ей, в окружении множащихся лучиков морщин, никогда не суждено будет потухнуть. Он был уверен, что из его памяти никогда не выветрится аромат барбариса, и теперь, по прошествии одиннадцати лет, он всё ещё его помнил. По сей день, чаще в преддверии третьей фазы луны, сочные ягодные ноты вдруг нестерпимо прошивали обоняние, и в груди снова затягивался давным-давно ослабший узелок. Марлин знала краткое содержание обстоятельств его обращения с самого начала. Из досье, попавшего ей в руки в августе семьдесят девятого года, после лунного затмения. Она зачитывала его вслух проводившему допрос мракоборцу, пока он, скованный серебряными цепями, сгибался над бетонным полом. Выступившее сострадание в её отшлифованном голосе дало ему силы поднять голову, и к его неописуемому удивлению, оставшуюся часть: депортация, убийство отца (без уточнения наличия или отсутствия намерений), побег, самовольное избавление от метки, вступление в стаю, занимающуюся преступной деятельностью, неподчинение во время захвата — она продолжила перечислять, неотрывно смотря ему в лицо. Впервые с тех пор, как он стал оборотнем, он не увидел презрения, осуждения, страха или ненависти от человека. Кроме того, под конец она и вовсе вытянула шею, словно подначив его сделать то же самое и даже постараться расправить плечи, несмотря на бесправно-унизительное положение. Они оба обладали ясным пониманием, что допрос тот являлся чистой воды формальностью, предшествующей неизбежной переброске из подземных темниц Министерства в Азкабан, без суда и следствия, но её согревающие, как крепко-заваренный чёрный чай, глаза будто обещали: это ещё не конец. Гораздо-гораздо позже Марлин рассказала, что ей было невыносимо страшно и горько, но оттого что она была не в силах что-либо сделать. Оттого что сама представала винтиком лишённой чувства жалости и справедливости машины. Ещё позднее она скажет, что с первого взгляда определила: он невиновен; и ещё не раз повторит, что Стив ни в чём не виноват. Последнее им всем придётся повторять далеко не один раз и не только другим. Факт: наименее убедительно эти слова звучат перед зеркалом — как их ни интонируй. Когда между ними состоялся этот разговор, война была позади, а перед ними возвышались два стакана молочного стаута: спустя почти семь месяцев после собеседования, когда он, ощущая себя коровой, на которую водрузили седло, последний раз надевал деловой костюм. И не то чтобы на протяжении семи месяцев все пять, а то и шесть дней в неделю Стив превращался в потасканную жизнью печатную машинку, у которой заклинило все буквы, нужные для составления фразы «как насчёт выпить вместе после работы?». Всё было менее жалко, по крайней мере, если смотреть со стороны, а свидетелей там хватало. Даже Римус, при всей неизменной позиции беспристрастного наблюдателя дел сердечных, отпускал в его адрес ехидные ухмылочки, безусловно чуя нервную дрожь его поджилок в присутствии Марлин. Его сердце умудрялось биться чаще даже в час перед битвой, когда и так затруднительно дышать, бесконечно тошнит, и в попытках отвлечься он перечислял все заклинания, что знал, будто школьник перед началом экзамена. В наступившем же мирном времени у них значительно порядели поводы видеться, и да, в принятии решения устроиться на работу в Министерство возможность сталкиваться с Марлин хотя бы в кафетерии сыграла немалую роль, помимо желания стать полезным членом общества, конечно, что и не снилось ни отцу, ни матери. Однако, как только его кандидатуру одобрили и мандраж утих, как только он наконец прочувствовал свою сопричастность к не последнему делу, как только он с ходу нашёл какую-то остро-необходимую бумажку, которую не могла отыскать Марлин, и она с томлёной усталью поблагодарила его, задержав взгляд чуть дольше интуитивно-положенного, он понял, что не готов. Впервые он осознал — со всеми прилагающимися переворотами картины мира от всего, что вроде и так о себе знал, но никогда не осмыслял — что у него никого не было после Эйприл. Год от года, день ото дня он засыпал с надеждой, что жизнь ещё обязательно преподнесёт ему «что-то хорошее», а Марлин была потрясающей. У него перехватывало дыхание, стоило заслышать стук её каблуков далеко за дверью, и он упорно заставлял себя делать выдох, а затем последовательный, распускавшийся в груди медовой сладостью гиацинтов вдох, чтобы голос звучал более-менее ровно и по-концелярски приветливо. Он не мог разрешить себе большее. Он не мог предать Эйприл, не мог отказаться от воспоминаний о ней, боялся, вдруг новые затуманят старые, вдруг они полностью погаснут, сотрутся, вдруг он забудет её запах, улыбку и оттенок глаз. Он был обязан сохранить для неё этот кусочек своего сердца, а Марлин заслуживала всего без остатка — он так считал, считает и всегда будет считать. Другой вопрос, что Марлин и не претендовала ни на чьё место. Их первое пиво (спустя семь месяцев на страже прав магических популяций бок о бок, когда Марлин сама предложила сходить выпить вместе после работы) было распито по-дружески, пусть от неё не утаивалась его сколь упорно, столь же тщетно гасимая симпатия, а от Стива мало что возможно было утаить не только благодаря обострённому чутью. Марлин наспех накрасила перед выходом губы красной помадой, он заметил. Они говорили о его юности в Соединённых Штатах, о её детстве в Эдинбурге, о менталитетах, культурных различиях, о первых чувствах, об их наивности, о родителях, о потерях, о сходстве Скримджера с русской борзой, о самых сокровенных мечтах — они выпили до неприличия много стаута («по-дружески» относилось лишь к первым трём бокалам). После третьей порции Марлин достала из сумочки примятую пачку Лаки Страйк: он вежливо отказался от предложения, потому что не курил, а Марлин не стала оправдываться за пагубное пристрастие и курила в своё удовольствие. Марлин мечтала стать министром и первым делом протолкнуть образовательную реформу (минимум, принимающую во внимание существование мира маглов! — сокрушив осушенный стакан о дубовую стойку), а он был бы только рад отдать ей свой голос. Марлин оповестила его, что ни за что не выйдет замуж (ей противна и абсурдна мысль, будто любовь нуждается в некоем нотариально-заверенном подтверждении) и не хочет детей, а ему так ослепительно-ярко представлялось звенящее тонкими детскими голосами будущее с Эйприл, что теперь ни с кем не получалось его представить, словно он слишком долго смотрел на солнце. Марлин претили слова любви, а он не помнил, сказал ли их Эйприл, и потому физически не мог произнести. По сути, они с Марлин прошли собеседование на должности спутников друг друга, и, к несказанному удивлению больше всех кривящего скептичные мины принца крови, это сработало. Они просто совпали. И вдруг чувство надёжности, доверие и уважение оказались не худшим подспорьем для крепких отношений, чем неудержимая самоотверженная страсть. Марлс стала той любовью, что не приходит сама, а которую строят собственными руками, начиная с долговечного фундамента. Самым близким другом. Опорой. И тем мучительнее было разрываться между нею и другим близким, казалось, их общим другом, имеющим над ним так-то неоспоримую власть.       — Собрался ты оправдывать передо мной своего вожака или перед собой же своего друга — так или иначе — это херня собачья. Ты, думаю, и сам это понимаешь. И Стив понимал. Ещё пару месяцев назад, когда Марлс в первый раз напрямик задала ему сакраментальный вопрос: «да что творится с Римусом?!», а он, смотря на неё как баран на новые ворота, выдал: «ну, понимаешь, Римус немного в раздрае», Стив уже понимал, что это херня собачья. Немного в раздрае Римус был замечен по первым зимним денькам в стае, когда взвесь его настоянной на самоотречении неприязни к оборотням разбодяжилась глубинной радостью от обретения своего места в мире. Стив знал то по себе. Как бы его самого ни отвращали некоторые невыдающиеся личности среди собратьев, то наполняющее чувство единения было сильнее любой человеческой привязанности. Ещё, и это только на его веку, Римус пребывал в раздрае после избрания вожаком, после осады Малфой-Мэнора, после битвы за Министерство, после битвы за Чашу Пенелопы Пуффендуй, после битвы за Хогвартс, по правде говоря, после каждой битвы и неизбежной потери — Римус вообще был хронически подвержен состоянию внутреннего раздрая, что вполне объяснимо, учитывая обособленную фигуру волка, вне принципиальной зависимости от расстановки причины-следствия. Такой уж Римус парень: замыкается в себе, потом возвращается к людям, снова замыкается, снова возвращается, иногда не без посторонней помощи, но, что важнее, он всегда оставлял либо приоткрытой дверь, либо запасной ключ. На этот же раз, казалось, дело было вовсе не в разбалансировке внутренней составляющей или мучительной моральной дилемме или как там бывает у склонных к рефлексии уникумов. Забегая вперёд: Римус был вспыльчив по природе, что Стив (а ведь это было бы так удобно) никак не оправдывал животным началом. Примитивная, раскрашенная рукой дошкольника гамма притупленных чувств и эмоций может порой помешать увидеть разницу между раздражением и обидой, сожалением и отчаянием, виной и стыдом, и тем не менее в промежутке между внешним стимулом и ответной реакцией вмещается ещё приличное число процессов, один из которых как раз таки мыслительный. Нередко Римусу приходилось напоминать к нему обращаться, что вполне простительно, ведь даже у самых великих из древних королей были свои советники. Но едва ли бы это имело смысл, если б Римус, помимо навыка предпринимать активные решительные действия в зависимости от требований обстоятельств, не обладал простым умением слушать. Римус всегда слушал. Пусть через не хочу, с рыком в горле, скрипом зубов, но слушал, и не было момента, когда бы он в конце концов не прислушивался. До недавнего времени, то есть. Теперь таких моментов насчитывалось хоть отбавляй… Пешеходная набережная Риджентс-канала, несмотря на расположение фактически в центре города, выдерживала свой исключительный темп: бегуны, обгоняющие речные тихоходные суда; дети, играющие в хоккей на роликах; уличные художники, пишущие и тут же продающие творения, как горячие пирожки; уличные музыканты, непременно собирающие вокруг себя кружок неравнодушных слушателей и подчиняющие отдыхающих лёгкому задорному ритму, придавая всему вокруг постановочный характер. Сейчас набережная, в обрамлении облетающих низких крон, была пуста. Как и неделю назад, когда, так же миновав парк и по привычке ведя бесплодный спор с самим собой, он пересёк мостовую по направлению к штаб-квартире и совсем не заметил ничего странного, хотя, помнится, оттого и мысли его бились, как рыба об лёд, с такими смачными шлепками, что на улице, очевидно, было необычайно тихо. Рыжий кирпич старого фабричного здания на горизонте заливал пылающий багрянец, мелкие и рассыпанные в произвольном порядке по стенам окна били по глазам солнечными зайчиками, и Стив предпочтительно смотрел себе под ноги, поправляя волосы, которые то перекинет вперёд неприятным ветром, то в них запутается очередной жухлый лист, то просто надо было пристроить руку, безостановочно взбивающую воздух винтовыми движениями. — Так вот, — шла на несчётный оборот рука, — я, конечно, дико извиняюсь и понимаю, что ты чрезвычайно занят, трансцендентно смотря в стену в гнёте угнетений, но, Римус, у нас кризисная ситуация и, знаешь, нам, твоей стае, да и мне, точно не помешало бы немного демонстрации твоей причастности, но я ни в коем случае не настаиваю, ведь куда моей скромной персоне, твоей безвольной шестёрке, которой можно помыкать как вздумается… — пальцы прочесали волосы, — нет. Не пойдёт. Стив оглянулся по сторонам, прежде чем перейти пустынную дорогу. Рука, скорее потянувшаяся к карману, вернулась к генеральной репетиции. — Римус! Прости за прямоту, но как друг, хотелось бы верить, ещё располагающий хотя бы толикой влияния на тебя, я должен обратить твоё внимание на напряжённую обстановку в стае, вызванную твоим систематическим отсутствием. Ага, вот это отлично. А так же тебе стоило бы объясниться с Сириусом, это кстати парень, с которым ты по-человечески обязан объясниться после восьми лет совместной жизни, если ты вдруг запамятовал. А ещё, не мог бы ты сделать мне одолжение и не нападать на Марлс? Это, кстати, девушка, которая уже очень дорога мне. Тыща благодарностей!.. С натугой потянув за короткие волосы на затылке, он остановился перед железной гофрированной дверью, ярко размалёванной граффити. Пахло дезодорантом «Акс», пиццей с анчоусами и жевательной резинкой «Тутти-Фрутти». — Выходи уже! — прикрикнул он. С подветренной стороны, где стояла телефонная будка, утаившая от всех органов чувств, похоже, единственного человека в радиусе полумили, матернулись, и под его тяжёлый взгляд, бренча наподобие тянущихся за бампером машины молодоженов пивных банок, вывалился без пяти минут нарушитель комендантского часа. — О, Стив, чел, здоро́во! Как сам? Стив завалил голову набок, и парень, поправив набитый рюкзак с тонной жестяных значков, принялся обшаривать улицу близоруким прищуром окружного шерифа. Изношенные кроссовки, белые носки до колен, пляжные шорты в разноцветную вертикальную полоску, футболка в чёрно-белую мелкую клетку, светлая джинсовая куртка, и венчал картинку бунт чёрных кудрей, лезущих законодателю мод в глаза, как у тех пастушьих собак, похожих на фанатов регги — на дворе, если что, кроме карантина во времена великой чумы, канун Дня Всех Святых, а на настоятельные просьбы одеваться по сезону Ричи заверял, что с ним «стопудово» случится перегрев, и в качестве откупа обещал с первым снегом надевать шапку. Стоит отметить, он её действительно надевал; и после лицезрения шапки-ушанки, присовокуплённой к гавайской рубашке, Стиву прошлой зимой понадобилось целый день носить чёрные очки, чтобы дать воспалённым глазам восстановиться. Впрочем, в цепочке тех фантасмагорических событий, они еще порядочно так перебрали фирменного эгг-нога с огневиски от Блэка… который, если не возьмёт передышку в не выдерживающей уже никакой критики игре на искушённую публику, чего доброго, спалит квартиру, в которой они традиционно отмечают Новый Год уже не один год. Крайний раз, до всей этой катавасии с озверевшими дементорами, Стив нашёл его в гараже рядом с бесконечно пересобираемым мотоциклом (как он понял, это что-то вроде антистресса) элегически и снайперски кидающим дротики в их общее с Римусом фото. «Хорошо, зайду позже» — подумал в тот раз Стив, категорически отказываясь выступать арбитром в этом поединке. Ему хватало дуэлей Марлин и Римуса, хвала Моргане, пока на словах и, по всей видимости, не очень-то он преуспел в роли рефери, беря во внимание последний эпизод с непосредственным участием Римуса, которого теперь ищи свищи. В штабе его вот тоже не оказалась, что стало ясно на подступах и было на руку, потому что у Стива ещё не была готова убедительная (да пусть бы связная!) речь, даже по оценке смущённого Ричи, однозначно слышавшего каждый унылый всплеск его словоизвержения, оставляющая желать лучшего. Лёгким движением подняв гаражную дверь, а затем и рубильники, пролившие сально-жёлтый свет на необитаемый первый этаж, он прихватил кипу корреспонденции и прошёл к гидравлическому грузовому лифту. Чёрт знает, что здесь было в позапрошлом веке, концу которого принадлежала ранее бесхозная постройка, но грузовой лифт был единственным путём на самый верх, где поменьше разило подвальной плесенью. Держа палец на зеленой кнопке, но пока не надавливая, он дождался, пока Ричи закроет дверь и приплясывающей походкой залетит в кабину, и нажал на пульт. Всё заскрипело, загромыхало, затряслось — если поднималось разом больше двух людей или даже один человек, но комплекцией чуток покрепче их с Ричи вместе взятых, можно было услышать надрывный скулёж лебёдки: «снимите уже противоаппарационный барьер». Сейчас разом поднималось трое: он, Ричи и напрашивающийся вопрос, потащившийся за ними с улицы. — Зачем вообще нужен этот лифт?.. — не этот вопрос, что ненароком у кого-то да возникал в процессе выписывания головокружительных виражей, — всего ж два этажа. Стив сосредоточенно делал озабоченный вид, пробегаясь по личным письмам и газетам, извещениям, рекламным листовкам, квитанциям и, куда же без них, штрафам за парковку в неположенных местах. Сюда стекалась вся почта членов стаи, не имевших постоянной прописки, либо обращения, адресованные стае как к юридическому лицу, и обычно этим всем занимался Римус, в том числе разбирался с Ричи, бросающим свою конуру-на-колёсах где ни попадя. Наручные часы показывали половину седьмого вечера, до уговоренного времени ещё одной деловой встречи имелось полчаса, и эти драгоценные полчаса Стив собирался провести без выяснений отношений. Как только платформа остановилась, он сдвинул старомодную решётку в сторону и взял путь строго на застеклённый офис в самом дальнем конце помещения, представлявшего собой нерационально используемую кучу пространства и безыскусно скомпонованных зон, включая свалку матрасов для ночлега, бильярдный стол с промышленным холодильником под пиво и ряд варочных стоек для зелий, и вот за последним Стив как раз сюда и пришёл, но не попытать свой талант зельевара, а так сказать: «на готовенькое». До полнолуния оставались ровно сутки, за которые навряд ли жизнь с её «обычным» укладом успеет вернуться на круги своя, и сейчас точно было не самое подходящее время, чтобы выть на луну в Эппингском лесу. Дабы не кипятиться, Стив предпочёл думать, что Римус не забыл об этом нюансе (о двух волчатах в Хогвартсе среди прочего) и положился на него, как на верного друга, а не забил и переложил с барского плеча все свои обязанности! — Римус недолюбливает аконитовое зелье, — мягчайше констатировал факт Ричи, разогнав ладонью сонмище пылевых клещей, взметнувшихся в воздух от взгроможденного на стол дощатого ящика со склянками, которые он принялся пересчитывать, мысленно вручая бутылочки разбросанным по Великобритании оборотням. Эта для Майлса, эта для Эшли, эта для Алека, эта для Ника, это для Джейкоба, это для Наоми… — типа пить эту дрянь равносильно отторжению природы. В Кэмбридже, в конце третьего года, полнолуние выпало на благотворительный концерт, нашу группу втиснули между а-капелла ансамблем и «детишками цветов» с их ростками сои и «House Of The Rising Sun», которая и так играла из каждого утюга каждый божий день. Лажа, короче. Они ещё упоротые всегда, я про а-капелльщиков, но не суть. Мы с утра до ночи репетировали, несколько месяцев, уже спали и видели свою устремившуюся к вершине Биллборда рок-карьеру, и вообще-то концерт должен был пройти в пятницу, но лупанул ливень, и всю поляну перенесли на субботу. Я умолял Римуса позволить мне обойтись зельем, мне только и нужно было, что два часа на ногах продержаться, чтобы отыграть с ребятами, а он… ну, сам знаешь это его императивное «нет». И Стив, конечно, был знаком с этим императивным, гильотинирующим любой диалог «нет» и сбился со счёта. Начав заново, он сразу поставил одну мутную склянку с варевом фиалкового цвета (наваренного ещё в военные времена) перед Ричи, который, оглянувшись, сунул зелье в карман шорт так, будто Стив толкнул ему наркоту. Тотальное непринятие, страх и столетия истребления магических существ, смешанные в одном флакончике, легко вмещающемся в ладонь, которую бодро трясло в рукопожатии Общество, жаждущее пригласить к себе их разумный вид на праздник процветания и потребления, только без регулярного и неприглядного превращения в зверей, «если будет удобно». В то время как в других странах аконитовое зелье раздавали чуть ли не в аптеках и без рецепта, Римус выступал категорически против этого суррогата терпимости, и если бы подписание конвенции состоялось, он бы однозначно добился утилизации его залежей на всех континентах. Пожалуй, знакомство в десять лет уже давало Стиву какое-никое право говорить, что Римусу была присуща некоторая излишняя категоричность в не соотносящихся по тяжести вопросах, и конечно, он слышал историю про благотворительный концерт, впрочем, не узрев в том, чтобы позволить парню разочек «прогулять» полнолуние и оттрубить своё-заслуженное (тем более, для Ричи то выступление было действительно важно) ничего смертельного, что он и сказал вслух, однако Римус предпочёл остаться глухим к его комментарию. Для Ника. Для Джейкоба. Для Наоми. Для Кирби. Для Алана… — Так Римус правда наехал на Марлин? — голова измученно повисла на плечах. — А Сириус, что? — Сириуса тогда ещё не было, — добился-таки от него слов Ричи, примостившись к столу. — Но другие были. Поттеры, Петтигрю… — Для Ки́рби. Для Ала́на. — …и он прям там тебя осадил. На глазах у всех. А ты ещё извиняться собрался после такого уни… — Да не унижал он меня! — вскипел он. Ричи поджал губы, мол, давай-давай, не держи в себе. Стив зачесал волосы, выпрямился и выдохнул в сторону. — Всё было не так. Вопреки сложившемуся впечатлению всех присутствовавших на экстренно-секретном заседании в кабинете Марлин, после «наезда», Римус вовсе не отдал ему какой-нибудь негласный приказ молчать и не рыпаться. Его не потребовалось, потому что взгляда оказалось достаточно; и чтобы понять причину, по которой Стив безропотно стерпел такое поведение друга, нападку в адрес девушки, надо минимум вспомнить, что Римус его вожак и что именно стоит за этими словами. Клятва. Он пойдёт за ним куда угодно. И суть не в одной лишь преданности или беспрекословном инстинкте подчиняться воле лидера, изобличающем животное естество ярче вырастающих на макушке ушек. Сплочённость, взаимная поддержка, забота — вот главные принципы стаи, которые наполняли его силами ещё во времена Сивого, хотя он даже не разделял тогдашнюю идеологию. Он думал, что, следуя за Римусом, ему уже никогда не приведётся столкнуться с конфликтом внутренних интересов. Теперь же, вставая на сторону Марлин, он автоматически выступал против Римуса, и наоборот. С того самого вечера, когда, получив чёткое «н-е-т» на требование вмешаться в заморские события, Римус пришёл к ним домой из напрасного предположения, что рьяная тяга Марлин к соблюдению закона даёт слабину вне стен Министерства, и не сыскал благосклонного содействия, Стив дрейфовал между Сциллой и Харибдой. Недели напролёт Римус обивал их дверь с новыми идеями или, скорее, намётками идей и лазеек, но всё упиралось в международный ковенант, не только заламывавший руки, но и приставлявший лицом к стене.       — Сивый бы уже давно отправился на помощь!       — Да, но ты не Сивый! — в контексте «не отпетый преступник и убийца» имела в виду Марлс, с компенсированной каблучками разницы в росте продавливая Римуса, отчего у него, Стива, аж наружу проступил прискорбный жалобный писк. Хуже было только, когда Марлин вгорячах призвала его: «скажи, что он не прав!»; а он попросту физически не в состоянии и не в том положении открыто перечить вожаку, пусть и понимая, что в данном случае Римус, его друг, который сам же долго и упорно добивался, чтобы оборотни стали частью общества, на которое, к несчастью, распространяется обязательство следовать установленным нормам, не прав. Но и если снимать со счетов политико-правовую подоплёку: территорию Северной Америки держат семь древних как мамонты стай, и никто бы там не встретил их с распростёртыми объятиями, позволив устанавливать свои порядки. Особенно учитывая непопулярность Римуса, снискавшего славу пригревшегося под крылышком у мнимого господства волшебников вожака. Другими словами, Римус немалой кровью добился особого положения для оборотней в Магической Британии, за что все оборотни Магической Британии ему благодарны, но в глазах верховенствующих магических существ остального мира лучше ему со своей «социализированной» стаей отсюда не высовываться. Стив ему аккуратно о том говорил, конечно. И не раз. Когда Римус в погоне за мифическим решением, которое не угробит все заслуги, не обесценит все жертвы и спасёт не только Харли, но и ещё десятки тысяч жизней сверху, перерывал талмуды магического права, истории и даже летописи с хроникой восстаний, относящихся к седьмому веку — он заодно приносил ему поесть, выслушивал поток невнятных прецедентов, не относящихся к делу, и напоминал, что Римус не был дома уже два дня. Или три. Или неделю. В конце концов, он обратился даже к формулировке «Сириус скоро психанёт», что будет пострашнее тревоги с красным кодом на подлодке, однако к тому моменту книги уже образовали макулатурную свалку, а Римус встречал его с уставленным в пространство пустым взглядом и в лёгком подпитии. Вскоре и не в лёгком. Вскоре вмешиваться стало не во что: на месте Манхэттена осталась сплошь выжженная земля, и привычный лондонский туман стал казаться преодолевшим Атлантику облаком истлевшего пепла. Он прожил в Америке десять лет, включая поистине волшебные — школьные годы. По малолетству отец часто брал его на работу в Конгресс. Там же, на Манхэттене, он должен был учиться и жить вместе с Эйприл, а по вечерам они собирались бы с Ноем, Сэм и Айзеком в каком-нибудь устроившим бы всех по ценам баре. Ной бы несомненно повторял, что он ограничится кружкой пива, а то утром тренировка, а потом уповал бы на чудо-средства Айзека, который втихушку просто подавал бы тому разбодяженный аспирин. Там, на Манхэттене, в каком-нибудь невычурном, полюбившимся им со студенчества баре на углу каких-нибудь двух улиц (на приблизительно одинаковых расстояниях от общежитий Колумбийского университета, Колдомедицинского колледжа и Эмпайр-Стейт-Билдинг, на шпиле которого балансировала штаб-квартира «Адского котла») за омытым дождём, обласканным солнцем или обклеенным снежинками окном, в любую погоду, каждое воскресенье, они собирались и обменивались всеми-всеми новостями их никогда не обрывавшихся жизней. Тот бар — его, конечно, выбрала бы Сэм — тоже сгорел дотла, и Стиву было о чём сокрушаться. Он тоже был бы не прочь поддаться меланхолии, хоть раз прикончить с горя бутылку виски, а он даже не курил и не мог элементарно забыться сном, барахтаясь в котловине полуночных соображений и происках подходящих «тех самых» слов, что он назавтра точно скажет Римусу, и тот сразу воспрянет духом, и вернётся к Сириусу, и перестанет огрызаться, заставляя его чувствовать себя неполноценным членом стаи, не способным больше ничем угодить или помочь вожаку, так хоть — «спасибо, блядь!» — не примыкающим к стороне обвинения на людях. — Я знаю, — тихо сказал Ричи, — и Марлин знает, и остальные. Все знают, что всё было наверняка не так, как показалось, — Ричи обернулся через плечо к сложенной вместе с зажёванным постельным бельём раскладушке за дверью, — но то, ка́к оно показалось, тоже имеет значение. Именно поэтому девчонка с карамельными ирисками в сумке до самого выпуска отсаживалась от меня в другой угол аудитории, потому что я с голодухи неумышленно принюхался к ней на самой первой лекции, чуваки решили, что я отношусь к группе несерьёзно, потому что кишка тонка ослушаться «опекуна», а ты производишь впечатление слабака, который не в силах постоять ни за себя, ни за девушку, потому что не можешь действовать наперекор Римусу, когда на деле это даже болезненно… Ричи, чётче некуда накидавшей его облик в глазах людей, теребил красный узелок, торчащий из криво заштопанных швов джинсовки — Стив окончательно потерял нить «утешений». Очевидно же, что идеально под джинсовую ткань подошла бы светло-серая. — А от каки́х слов мне уже должно стать легче? — уточнил он, игнорируя навязчивое желание сделать Ричи замечание насчёт отвратительных навыков кройки и шитья, и тот быстренько одёрнул руку, спрятав её за спину. — Чёрт, ну да, не моя эта тема. У девчонок будто само собой получается... — утешать или шить? — ...но ты вроде держишь хвост пистолетом, так?.. — Ричи издал ещё ряд натужных смешков. В ближайшем окне с прилипшими по ту сторону дубовыми листьями уже отражались их подсвеченные настольной ярко-жёлтой лампой фигуры. По крыше робко отстучали первые капли. Стив бросил взгляд на часы — на ещё один круг ободрений времени не было — и подмахнул рукой в пригласительном жесте. Отражающийся в окне третьей фигурой вопрос: «что Ричи от него нужно?» — не нуждался в оглашении. — Прежде чем ты скажешь «нет»! — в вынырнувшей из-за спины ладони показался карманный блокнот на кислотно-розовой спирали, и, не спуская с него глаз, тот принялся искать нужную страницу, откидывая одну за другой исписанные телефонными номерами и женскими именами. Стив даже занял позу поудобнее, перенеся вес на другую ногу и сложив руки на груди. — Так, это рецепт брауни с коно… о, вот! Нашёл. Так. — Ричи прочистил горло, выпрямился. — Римус был младше меня сейчас, когда стал вожаком! — заявление справедливое: Римусу, помнился, не было и двадцати, а продажа сигарет Ричи уже не была преступлением. Стив поощрительно кивнул, намекая продолжать больше из интереса послушать, что там заготовлено дальше по списку. — Я владею патронусом! У меня куница, бодренькая такая, — прозвучало оправдательно, — и острый нюх! — На карамельные ириски? — не без участия осведомился он. Ричи так нервничал, что и не заметил подвоха, и закивал, продолжив перечислять прочие доводы сравни крепкому здоровью (он даже в приюте, до обращения, не болел простудой!) и суточному ритму «совы» (он всю ночь может не спать и в дозор, чуть что, готов выйти!). — Ричи, остановись, — прервал заикания Стив, машинально зачесал волосы и, судя по вмиг удручившейся конопатой физиономии, мог уже не распинаться. — Ты сам знаешь, что Римус не позволит тебе шарить по улицам, пока там небезопасно, — тот поморщил горбатый нос, — ну, и о чем тогда этот разговор? Моё слово ничего не решит. — Просто после Римуса старшие волки — ты, Алек и Джейкоб, — неформально, никто их не титуловал, но иерархические роли в стае распределялись именно так, хотя Стив считал, он прошёл по блату. Алек же — одним словом, устрашающий рыжий бородач внушительных размеров, мечтавший выращивавать у себя в комнате на подоконнике рассаду — пользовался непререкаемым авторитетом в стае ещё при Сивом и нынче заправлял на предоставленном Министерством в бессрочное пользование участке, где жили оборотни, не пожелавшие изменять общинному образу жизни. — Ал нормальный мужик, — убрал Ричи блокнот в задний карман. — Тебя ещё с нами не было, а он, помню, брал весь наш выводок воровать яблоки с той фермы за лесом. Ворованные были вкуснее всего… — эхом воспоминаний отозвался кристальный детский смех, словно мимо них пробежала щенячья свора, прихватив с собой и ностальгическую улыбку Ричи по беззаботным денькам, — короче, я как раз от него. Ты давно был в Коммуне? — Стив качнул головой. Вообще-то скоро пробьёт год, как он не видел стаю в полном составе — хоть бери и новогодний корпоратив организуй. — Он всерьёз обеспокоен. — Мы все обеспокоены. Коллективно-бессознательно. — Насчёт Джейкоба, — будто суеверно оглянувшись, понизил тон Ричи. — А что с Джейкобом? — кроме встречи через пятнадцать минут. Джейкоб возглавлял отдел правопорядка в составе аврората, и одновременно находился в подчинении и Поттера и Римуса, сообразно его подчинению Марлин и Римусу, по писанным и неписанным законам соответственно. Джейкоб присоединился к ним за год до завершения войны: заразившись при столкновении с головорезами Сивого ещё молодым и зелёным мракоборцем, едва закончившим училище, он достаточно долго уживался со слепой враждебностью, пока множащиеся на счету стаи под новым руководством доблестные звёздочки уже противовесом не раскрыли шоры, заставив увидеть поступки и пусть не аплодировать им стоя, но хотя бы их признать. Широкоплечий атлет ростом с Римуса и дурмстранговской закваски, из того сорта, что просыпаются, одним рывком принимая сидячее положение, и ритуально подтягиваются пару десятков раз на турнике, прежде чем проглотить пару десятков сырых яиц на завтрак. Стиву не приводилось видеть его без спички во рту, и рядом с этой горой брутальности у него инстинктивно вытягивался позвоночник в срамной попытке прибавить себе нещадный дюйм. Бывало Джейкоб навевал воспоминания о Дэмиане, хоть и внешнее сходство ограничивалось габаритами. Джейкоб был скандинавского образца: голубые глаза, светлые волосы, идеально-неидеально уложенные назад лишь силой мысли, он брился раз в неделю, носил мотоциклетный жилет и внушал необъяснимое чувство защищённости. Римус ему доверял, Джеймс его уважал, Грюм в нём души не чаял, Марлин снисходительно умаляла его рельефные достоинства, но Стив был склонен думать, что это она так, чтобы его не обидеть. К тому же одна отличительная черта Джейкоба, вне сомнений, приходилась ей по нраву: преданность не столько Римусу, сколько Министерству и жителям Магической Британии. По сути дела, и её нелегко признавать, предупреждая Сириуса о «смещении» Римуса с поста вожака (на что Блэку, конечно же, плевать, ага), Стив немножко сгустил краски для пущего эффекта красного словца, и тем не менее отчётливая кандидатура в уме всё же крепко держалась. Ему до чёртиков претило рассматривать подобное развитие событий, но утешало как раз то, что и устрашало: процедура первобытная, принудительная, кошмарная и в простонародье называется «убийством», а Джейкоб являлся законником до мозга костей со строгим и не терпящими компромиссов сводом моральных принципов. С другой стороны, за пять лет службы в аврорате он заимел своих поклонников, и это обстоятельство числилось в ряде аргументов, которыми Стив пытался остеречь Римуса, не в полной мере сознающего, что не все в стае солидарны с его альтруистической жаждой выйти за рамки территориальности и установленных порядков. Откровенно говоря, когда Стив увидел, что Римус оставил эту не лишённую благородства и пагубную для них всех затею, он выдохнул, а Джейкоб и «не сомневался», что Римус сделает «правильный выбор», поэтому не сильно-то и напрягался. Однако сейчас… похищение свидетеля, шантаж, легилименция — да, было тут навскидку несколько компрометирующих поводов побеспокоиться! Благо положение старшего позволяло ему смотреть на Ричи с младенчески-недоумевающим видом, мол, а действительно, что с Джейкобом? — Ну, — Ричи снова оглянулся, — Алек сказал, он заглядывал к нему вчера. Слово за слово, пересказал ту ситуёвину в «Дырявом Котле», — и Стив обухом провалился в издавшее неприличный звук кресло на колёсиках с сугробами пепла в складках кожаной обивки, — …в не самом лестном свете. Наоми передала ему всё, что видела. Как у Римуса сдали нервы. На посетителя. — Да я понял уже, — пересилил он желание рвать волосы. — Вот только потом того парня убили, и Джейк сам, говорит, видел, как вы уже на следующий день всей «партизанской процессией» спешили в кабинет Марлин, а после Римус как испарился. Я взывал к нему, но… — Ричи подёрнул плечами, потупил на ящик с зельями и встрепенулся. — В общем! Очевидно, разворачивается какая-то лажа, как и очевидно, что есть веские причины, по которым все темнят, и ты мне их, конечно, не скажешь. — Стив заискивающе выгнул бровь. — Поэтому дай я хоть доставлю противоядие всем городским из наших! Обещаю, не строить из себя юного следопыта и не шастать ночью по улице, а ты обещай, что будешь иметь нас в виду, идёт? — Тебя и твою «бодренькую» куницу? — Идёт?? — проигнорировав выпад, надавил Ричи. — С чего вдруг такой шёлковый? Где истерика и канюченье пустить тебя погеройствовать? В чём шкурный интерес? — прищурился он снизу вверх. — А твой? — Стив аж опешил. — Вот именно. Его нет! Ты можешь злиться и должен, потому что Римус несправедлив к вам с Марлин, но я уверен, он всё исправит, а до тех пор мы должны сохранить статус-кво. Ты всегда действовал в интересах Римуса, — даже с сочувствием поджал губы Ричи, скинув на стол пузатый рюкзак, — чего бы это тебе ни стоило. Значит, помогая сейчас тебе, я помогаю ему. Вот и всё. — И на свет показался «фонарь Джека» с двумя символичными клыками. — Это от Алека, он сам вырезал. Хэллоуин всё-таки. Стив поймал полую тыкву и пока вглядывался в мистически-зловещую и одновременно забавную рожицу, Ричи проворно сгрёб флаконы зелья на освободившееся местечко, оставив на столе дюжину для отряда Джейкоба и него самого, а ведь Стив даже не дал своё согласие на план! Который, и правда, хоть немного его разгрузит. Надо же, ему правда стало легче. — Идёт, шкет, — раскрутил он тыкву на манер баскетбольного мяча. — Ну, ёшкин дрын, у меня диплом Кембриджского университета! Какой я вам всем шкет?? — Ты всегда им останешься, — потеребил он макушку, при этом потянувшись рукой выше своей головы на выходе из кладовки, служащей пристанищем Римуса последние пару месяцев, — хоть собери весь Оксбридж! Ричи беспомощно взвыл и потащился следом, к несчастному лифту, и когда они вышли наружу, ночь уже основательно вступила в свои права, моросил дождь, усиливавший аромат вереска, развевающийся из Риджентс-парка, и не было вокруг ни единого свидетельства или намёка на один из любимейших детских праздников, кроме пристроенной под мышкой у Стива тыквенной головы. Как можно проворонить запустение целого города? Перемещаясь с помощью трансгрессии и каминной связи, с работы домой или в магические кварталы, увязая в начиняющих голову переживаниях, смотря исключительно под ноги — вообще запросто. В тот вечер недельной давности, когда у Римуса «сдали нервы», они весь день провели в стенах Министерства, решая вопрос их отстранения от всех взаимодействий с беженцами из Америки, которые пока ничего не могут с собой поделать и впадают в неумолимый ужас при виде оборотней. Чаще всего звучали слова «потакать страху»; Римус был вне себя и даже не заметил, что Марлин так-то сидела по его сторону стола — тоже напротив Бруствера; и тут ещё в довесок долетает застольная песнь приятеля Нейта. Честно, в какой-то момент у него промелькнула мысль, что Римус вытащит того из-за стола силой, и он просто посылал все возможные стоп-сигналы и призывы остыть. У него и не было сомнений, что Наоми не станет хранить в секрете этот инцидент от Джейкоба, а запретить ей распространяться было бы равносильно признанию в просчёте, слабости вожака. Не ожидал он лишь, что тот «заглянет» в Коммуну к Алеку, что выглядит не чем иным, как зондированием почвы. Впрочем, гонец с тыквой — уже хорошая весть. — Передай Алеку… — Да он в курсе, — отмахнулся Ричи, взобравшись на прокряхтевшее водительское сидение и сложив волшебную палочку на приборную панель. Беглый обыск помойки в задней части микроавтобуса показал упомянутый диплом в рамочке, судя по коричневым полумесяцам на стекле, пригодившийся в качестве подставки для кофе. Там же в куче валялась коробка из-под пиццы, походный набор посуды, складные шезлонги, палатка. Стив припомнил, что куницы в основном ведут кочевой образ жизни. — Не волнуйся, прорвёмся. Я пока брошу якорь у Доркас, комната Майлса как раз простаивает — она не против. А сейчас есть смысл включать маскировку? — оглянувшись на пустынную улицу. — Шучу, не заводись. Эй, это я не тебе, детка! Ты, пожалуйста, заведись!.. бли-и-ин!.. Ричи ударился в мольбы, дубася по рулю своего рыцаря дорог, наконец выхлопная труба отхаркнула сгусток дыма, запахло моторным маслом, и со скрипом преодолев несколько ярдов, фургон оторвался от асфальта и растворился в воздухе вместе с растопыренной пятернёй Ричи, лыбящегося ему в боковом зеркальце размером с мыльницу до последнего. Можно было подумать, что у некоторых везунчиков явно имеется иммунитет к унынию и хандре, хотя, возможно, Ричи просто недостаточно долго пробыл в Лондоне, но на самом деле это была та вещь, над которой стоило подумать. Вообще-то, Стив пытался найти время сесть и хорошенько подумать над ней с того момента, как уже пришлось признать факт возвращения в город дементоров.       — Но мы бы почувствовали.       — Так вы и чувствуете, — доступным жестом указал Регулус на Римуса. Это объясняло практически всё: замкнутость, раздражительность, одержимость — Римуса же буквально заклинило на поиске обхода ковенанта, словно всё остальное враз потеряло смысл; ему везде мерещились враги, словно все пытались помешать ему достичь цели, хуже которой не придумаешь. Спасти всех. Её недостижимость разрасталась чёрной дырой, и Стив видел эту червоточину невооружённым глазом. Почему объясняло практи́чески всё? Ну, потому что, объективно оценивая своё состояние, он чувствовал усталость, никчёмность, нервозность — все причины доходчиво представил Ричи, но Стив никак не ощущал на себе «упадок духа». То есть: да, прилив дерьма потопил корабль, но о том, чтобы сложить лапки и пойти топориком ко дну, у него и в мыслях не было. Стив ведь не совсем идиот? По крайней мере, определённо «меньший, чем кажется», если Айзек и Эйприл не лукавили. То, что́ скрывается за этим «практически», возможно, самое важное. Он так же не чуял особого упадничества и беспросветного мрака от Сириуса. Напротив: Блэк, можно сказать, подсвечивался из-за полыхающей вокруг него синим пламенем ярости, что не смогли скрыть даже два фунта серебра, в то время как Регулусу хватило всего двух крохотных брошек, чтобы аккуратно «подчистить» едва пробившуюся накануне «ауру». Стив вообще обожал компанию Блэка-младшего, в частности потому что видел в нём соратника по несчастью на громких праздниках, а так же рядом с ним у Стива случалось настоящее чудо: слышать собственные мысли. Словно у моря. Он уже давненько подметил, что от Регулуса иногда исходит мягкий шум прибоя, и, сдаётся, теперь нашёл тому причину. На крыльце прибрежного коттеджа, где ему не удалось совладать с ностальгией о временах, проведенных в обжитом детском лагере, когда война уже шла, но иногда всё равно удавалось урвать поистине хорошие утренние часы: пахло домашней стряпнёй, кофе, Дэм расхаживал топлес, а молодняк играл в снежки. В одно такое утро они с Регулусом и познакомились, и вот тогда в нос бил резкий смрад мази, покрывавшей в три слоя свежий шрам на левом предплечье, и как раз схожего «беспросветного мрака», несмотря на всю выправку. Теперь же ничего подобного и близко не ощущалось, так что Стив делал вывод, что Регулус тоже не подвергся «дементорской хвори», или как иначе это назвать? Марлин благоухала гиацинтами и была неотразима как всегда, даже после двухмесячного недосыпа (возможно, он предвзят), но уличив сегодня днём, после очередного срочного совещания, подозрительную мало-приятную нотку, он наклонился к её шее поближе, и она разразилась, мол, да, она обедала сосиской в тесте, необязательно акцентировать на этом внимание! А вот к кому и приближаться не было нужды, чтобы почуять «неладное», за вычетом стойкого амбре тёмной магии и секретного ингредиента в рецепте брауни из записной книжки Ричи, так это к Нейту. Притом Стив ещё не возвращался на Бедфорд, с тех пор как стремглав вылетел оттуда утром, и от всего сердца надеялся, что его новый знакомый всё же очнулся и что последовательно-все-неверные решения Римуса не оставят очаровательнейшую семилетнюю девочку без отца, но когда Белл потерял сознание заодно с завидным контролем над своим сознанием, Стива аж обдало волной душащего отчаяния. Одиночества. Обиды. Он не опознал ни одного светлого чувства — там была сплошная непроглядная чернота. Человек, которому она принадлежала, был покинут и словно оставлен на съедение своей же злобе. Его предали. Обманули. Однако, перетаскивая парня на ближайший диван и повторяя Сириусу, как попугай, «не знаю я, что с ним!», Стив уже твёрдо знал, что эти чувства принадлежали не Нейту. Кому-то другому. А как объяснить это явление? — чёрт, поди разберись. Он сбагрил (ответственно делегировал) эту информацию Регулусу, который в свою очередь приложил все силы, чтобы его дослушать; и, сдаётся, раз с ним, Стивом, до сих пор не связались, ситуация если и не выправилась, то уж точно не ухудшилась. Вдобавок один Блэк — хорошо, а два — лучше, что-нибудь придумают. Его же минутка на размышления подошла к концу, и пора было продолжать отстаивать интересы Римуса, чего бы ему это ни стоило. Но сначала по-быстрому занести домой тыкву. Марлин улыбнётся.