В последний раз

2018 год, январь — Разговаривает, будто одолжение делает, — сказала Женя. — Успокойся, специалист хороший, я узнавала, — накрашенные темно-вишневой помадой губы влажно поблескивали в свете дневных ламп. — Пить хочу, — в пересохшем горле неприятно скребло. — Где здесь кулер? Или автомат? — Женя провела языком по своим потрескавшимся, противно шершавым губам. — Держи, — Воронина достала бутылку «Эвиан» из вишневой в цвет помаде сумки и протянула ей. — Есть хочешь? — Спасибо. Нет, не хочу, — про еду ей сейчас даже думать было противно. — Можем в кафетерий зайти, здесь на первом этаже. Или до дома дотерпишь? Закажем в китайском рамен, — Лариса будто не слышала ее. Женя открутила крышку и сделала несколько жадных глотков. Как прекрасно будет оказаться в уютной теплой тишине большого дома. Лечь на диван в гостиной и отрубиться, хотя бы на время позабыв о том, что происходит. «Какая же я тварь», — подумала она. — Я к себе поеду, — Женя допила воду и выкинула пустую бутылку в урну. — Посижу еще тут пока, подожду. Вдруг он очнется. — Не дури, Женя. Нечего тут высиживать. Во внезапно ставшем ледяным тоне слышался отголосок знакомого раздражения. Точно так же Лариса разговаривала с ней три недели назад, когда Женя сообщила ей о том, поедет в Тирасполь ухаживать за свекровью. — Я сама решу! — Женя почувствовала, как на нее волной накатывает болезненный озноб и от этого еще больше разозлилась. — Это мое дело. — Конечно, твое, — голос Ворониной чуть смягчился, но взгляд оставался жестким. — Но смысла нет, Женя. Тебе отдохнуть надо. Не хочешь ко мне — не проблема. Отвезу тебя домой. Чемодан где? Несколько секунд они молча сверлили друг друга глазами. — В гардеробе оставила, — наконец произнесла Женя. — Пошли, — Лариса, уже не церемонясь, потянула ее за руку. — Не упрямься.

***

2017 год, январь В ванной витал легкий туман, пропитанный ароматом горьких духов и геля для душа. Женя разделась, протерла запотевшее зеркало и посмотрела на свое отражение. «Как куколка фарфоровая она у тебя, Алка!» — говорила маме соседка Евдокия Григорьевна. От мамы Женя унаследовала серо-голубые глаза и мраморно-белую кожу, а от отца светлые волосы, широкий лоб и треугольный подбородок. Не писаная красавица, но вполне симпатичная. Женя улыбнулась зеркалу и вспомнила почему-то, как одна из преподш в универе, пожилая остроумная дама, сказала ей: «У вас, Евгения, на редкость обворожительная улыбка. Будь я мужчиной, сразу поставила бы вам зачет. Но увы. Идите и учите, придете через месяц». Возле раковины на мраморной столешнице лежала оставленная Ларисой косметичка. Не понимая, зачем она это делает, Женя достала из нее помаду и мазнула по губам. Сливовый ей определенно не шел. Она скорчила зеркалу сердитую гримасу, насупила брови, как Воронина, и произнесла беззвучно: — Детонька…

***

После горячего душа в комнате казалось намного прохладнее. Сидя в кресле, Лариса что-то читала в своем телефоне. Возле нее на столике стояла бутылочка «Финляндии» из бара. Ужин принесли, но она к нему пока не притронулась. — С легким паром, — Лариса отложила телефон в сторону и достала из бара такую же маленькую бутылку «Хванчкары»: — Давай, по чуть-чуть. В одинаковых белых халатах с фирменным логотипом они с ней выглядели как семейная пара отдыхающих. Осталось только включить телевизор и заснуть под него, не пожелав друг другу спокойной ночи. — Хорошо, — Женя отвинтила пробку и налила себе в бокал. Пила она крайне редко, но сейчас настроение располагало. — Мише звонила? — Лариса взяла свою порцию жюльена и аккуратно ложечкой зачерпнула с краю. — Да, — она взяла вторую вазочку. — Ругался? — Нет, — Женя непринужденно улыбнулась. Полусладкое вино напоминало разведенный кагор, но неплохо сочеталось с пересоленным жюльеном. — Это хорошо, — Лариса допила остатки водки и открыла вторую бутылку. — Хорошо, что он мужик понимающий. Ребенка когда привезете? — Не знаю… — Женя машинально сделала еще глоток — не понимая, случайно или намеренно Воронина затронула больную тему. — Я хочу в конце учебного года. Все по-прежнему против, но мне плевать. На самом деле, она прекрасно представляла, с каким сопротивлением столкнется. Свекровь категорически возражала против переезда Дани в Москву, и Миша был с ней в этом солидарен. «Чего ребенку в этой Москве делать? Смогом дышать? Мы здесь всего на пару лет. Денег заработаем и вернемся». — Не плевать тебе, — насмешливо сказала Лариса. — Поэтому и дергаешься. Хочешь и на хуй сесть, и рыбку съесть. Чего тогда приехала? Сидела бы в своей солнечной Молдавии, пила бы «Негру де Пуркарь» и сына сама за руку на скрипку водила. Но у тебя же амбиции, да, Жень? — Амбиции мои не трожьте, Лариса Максимовна, место это чуткое и болезненное. Я в отличие от вашей любимой Додоновой не «Кулек» вшивый Самарский заканчивала, а экономику управления. — Тебе до Ирки есть еще куда расти, — на тонких губах расползлась ехидная полупьяная усмешка. — То, что ты еще не знаешь, она уже давно забыла. Она в этом ресторане почти с самого открытия въебывает и всю подноготную этого биз-не-са знает, — слово «бизнес» с издевкой было разобрано по слогам, очевидно для пущей острастки. Женя запила чужой сарказм глотком «Хванчкары» и нанесла встречный удар: — Что ж она анализировать продаваемость блюд до сих пор не научилась? Мы реализуем некоторые по два-четыре в месяц, и ингредиенты больше никуда не идут. Любой нормальный управляющий знает, что это надо убирать из меню, а не держать товарные остатки и готовить из перемороженных продуктов. — Ладно, ладно… сдаюсь, — Лариса шутливо приподняла руки. — Косячит Ирка последнее время, это правда. То ли устала, то ли обленилась с возрастом, хер знает, — она с досадой вздохнула и налила себе еще рюмку. — Спасибо хоть не как Сашка. — А что с ним не так? Племянника Лариса поставила управлять одним из своих мини-отелей. Но в ее отношении к нему всегда проскальзывало нечто вроде плохо скрытого пренебрежения. — Года полтора назад за руку этого долбоеба поймала. Перепутал кассу со своим кошельком. Тянул помаленьку оттуда, думал, я не замечу. Крыша совсем съехала — играл в спортпрогноз он, видите ли. Я ему сказала, еще раз повторится — уволю к ебеням, — глаза ее гневно сверкнули. — И что, больше не играет? — Женя в исцеление от зависимости не верила. Отец несколько раз пытался бросить пить, даже кодировался. Но перестал, только когда печень отказала. — Да хер его знает. Клянется, что нет. Бестолковый он, — Лариса махнула рукой. — Ни хватки деловой, ни трудолюбия. Зато жадный, как и мать его, — она опрокинула рюмку и, отломив кусок черного хлеба, закусила. — Люське все мало было — сколько мой брат денег не приносил, еще требовала. Я иногда думаю, что Виталя чисто из-за ее аппетитов непомерных так рисковал — под расстрельной ходил. Главным экономистом на фабрике он и так неплохо зарабатывал. Но нет же… ей не две шубы, а три, четыре надо было. Фарфор кузнецовский, мебель немецкая, сантехника вся итальянская… Тебе не понять, конечно, что это все по тем временам значило. Воронина не скрывала, что ее брат сидел за расхищение государственной собственности и умер на зоне. Упомянула об этом в разговоре еще летом. Но в подробности не вдавалась. — Ну почему же? Мама с бабушкой рассказывали и про дефицит, и про очереди. Но все равно скучали по тем временам. Говорили, радости у людей было больше. Жили типа стабильно, уверенность была в завтрашнем дне. — Ну да, колготки капроновые удалось купить — и счастлива до усрачки, — Лариса хмыкнула. — Никаких ни у кого депрессий! Некогда было тосковать — постоишь за докторской колбасой часа два в очереди, потом еще час за каким-нибудь консервированным горошком, и домой программу «Время» смотреть про загнивающий капитализм. Холодильники, телевизоры — все по записи, годами люди ждали, а хочешь раньше, спекулянтам плати, — она потерла большим об указательный, перед Жениными глазами блеснуло кольцо с рубином. — Мать моя все мечтала о стиралке новой. Виталик ей подарил, за месяц до ареста, — лицо Ворониной приняло мрачно задумчивое выражение. — Она этой «Вятке-автомату» радовалась как дитя. Кто бы мог подумать, что это будет последний счастливый момент в ее жизни. Женя попыталась вспомнить, чему радовалась ее мама в последний раз в своей жизни. Наверное, тому, что Данька научился переворачиваться. «Ой, какой герой», — говорила мама, а он улыбался ей во весь рот. — Помню, как мы с ней в первый раз ему передачу в «Матросскую тишину» понесли. В январе, кажется, — Лариса на секунду подняла глаза к потолку, будто подсчитывая что-то в уме. — Да, точно, после нового года. Морозы лютые, как нарочно, ударили тогда. Нам сказали: приезжайте рано утром, иначе не попадете. Мы в шесть утра приехали, смотрим, а очередь аж за угол загибается. В Жениной голове сразу возник образ, навеянный кино: женщина в пуховом платке, цигейковом полушубке и валенках, ждущая у страшных глухих ворот с узелком в руках. — Минус двадцать. Еще и ветер. Думала, околею там. И как раз, когда перед нами оставался один человек… бац! Окошко закрывается! Тетка какая-то вышла, начала людей разгонять: все, орет, на сегодня. Всем спасибо, все свободны. На часах три дня, а у них, между прочим, написано, что до четырех. Мама моя плакать начала, умолять ее. Можно, говорит, хотя бы только носки теплые передать. — И что, взяли? — она невольно поджала под себя ноги, которые вдруг покрылись гусиной кожей, несмотря на то что в комнате стояла жара. — Нет, конечно, — задумчиво помешав ложкой жюльен, Лариса отодвинула вазочку в сторону. — Люська, кстати, сразу, как он сел, развод оформила. Ни разу его навестить не поехала. Ни в тюрьму, ни на зону. И с нами тоже связь оборвала. Сашка что характером, что внешне — весь в нее. От Виталика только брови, — Лариса провела пальцем по своей смоляной брови. — Наши Карятинские, фамильные. Дед мой по отцу из донских казаков. Я его не застала. Бабка рассказывала, горячий был мужик. Как выпьет, так в драку, неважно, сколько там человек против него. Нагайкой всех пиздил. Но на бабку, между прочим, за всю жизнь ни разу руки не поднял. — Так вот оно чо, — сказала Женя с легким сарказмом. — Думала, вы сегодня с ума сошли, к бухому мужику с ружьем полезли. А это в вас казацкая удаль проснулась. — Вот коза, все никак не уймешься, нундишь и нундишь, — Лариса усмехнулась. — Ты-то чего за мной увязалась? — Не знаю, — Женя пожала плечами. — По глупости. — Это точно, — усмешка сползла с лица Ворониной. — Ладно, заболталась я. Ты спать иди, а я еще посижу. Женя допила свое вино и встала. Ей вдруг чуть ли не до обморока захотелось вдохнуть свежего воздуха. Она подошла к окну и, открыв резные ставни, подняла тяжелую раму. Ветер обжег щеки ледяной горстью снежинок. Женя, ежась, втянула голову в плечи. В номере было душно, а на улице чересчур холодно. При мысли о том, что еще немного, и они лягут в одну кровать, ее пробила нервная дрожь. Она боялась этого момента и, тем не менее, с нетерпением ждала его. Когда за неделю до Нового года у Ларисы случился приступ астмы, она попросила остаться на ночь. Постелила Жене в соседней комнате, сказав: «Спасибо. Мне просто спокойнее, когда я знаю, что не одна в доме». От волнения за нее Женя никак не могла уснуть, боялась, что не услышит, как там за стенкой Лариса снова хватает воздух посиневшими губами. Не выдержав, пришла в спальню и прилегла на самый край широченной кровати, с тревогой прислушиваясь к свистящему дыханию. Проснулась Женя от того, что почувствовала, как ее гладят по плечу. Дыхание у Ларисы стало совсем тихим, почти неслышным. Рука опустилась ниже. Женя ощутила ее ласковое тепло через ткань леггинсов и замерла, с удивлением осознавая, что в трусах у нее вдруг стало влажно. Она не понимала, откуда в ней взялось это смутное желание, это совершенно не поддающееся контролю возбуждение. Сладкий морок, в который она погрузилась, как-то плавно перешел в такие же наполненные чувственными ощущениями сновидения, и на утро она уже не могла точно сказать, что именно было реально, а что ей приснилось. Две недели она думала об этом, и чем больше анализировала, тем больше понимала, что с самого начала между ними происходило нечто странное, гораздо более интимное, чем просто дружеское общение. Объятия, взгляды, случайные прикосновения — во всем был подтекст, который ее будоражил и смущал одновременно. За спиной что-то звякнуло. Женя обернулась: Лариса достала из бара бутылочку «Абсолюта». Снова усевшись в кресло, она свинтила с него крышку и наполнила рюмку. — Хватит, может? — вырвалось у Жени. — Плохо вам будет. — Мужу своему мозги будешь ебать, — С неожиданной злостью отреагировала Воронина. Выпила залпом и тут же налила еще. — Окно закрой. Дует по ногам. Женя захлопнула окно, подошла к широкой кровати и легла не накрываясь. Ей по-прежнему было жарко. И по-прежнему хотелось теплых объятий. С ней творилась какая-то хрень. Потушив лампу на тумбочке, Женя повернулась на бок и стала представлять улицу, на которой стоял родительский дом, лепестки акаций на асфальте душистой белой пеной и ажурное синее небо. Обнимая папину спину, она ехала сидя на багажнике велосипеда. На папе была светлая рубашка в тонкую клетку, чуть влажная от пота, она прилипала к его разгоряченной спине. Велосипед подпрыгивал на ухабах и трещинах в асфальте. Женя видела побеленные стены домов, подсолнухи в палисаднике, рыжего кота, греющегося на солнце, и соседских мальчишек, играющих в «пекаря». Она вернулась в реальность, услышав щелчок. Комната погрузилась в темноту. Матрас слегка просел. Ноздрей коснулся едва уловимый табачный запах. Через некоторое время Женя перевернулась на другой бок, чтобы пожелать спокойной ночи, и тут же от смущения прикрыла глаза. Лариса лежала на спине абсолютно голая. Из-под ресниц Женя разглядывала очертания большой груди, освещенной ярким светом фонаря, чуть выступающий живот, бедра и чернеющую узкую полоску волос на лобке. Странное болезненное возбуждение нарастало в ней с каждой минутой, тяжелело в промежности тугое и мучительное и требовало освобождения. Лариса, казалось, крепко уснула. Придвинувшись ближе, Женя повернулась к ней спиной. Ягодицы коснулись полных голых бедер. Не слишком соображая, что делает, она прижалась теснее. Лариса даже не пошевелилась. Время шло и ничего не происходило. Может, и вправду, ей все тогда приснилось? К разочарованию, которое Женя испытывала, примешивалось облегчение — все к лучшему. Мысли ее опять унеслись куда-то к песчаному днестровскому пляжу, облитому закатным солнцем. Вот она с подругами плывет против течения, пытается ухватиться за качающийся в мутноватой воде темно-красный буек. Кто-то гладит ее по ноге в воде, но она не боится, будто знает, что ничего плохого случиться с ней не может. Женя приподняла тяжелые веки — сухая теплая ладонь неторопливо гладила ее по бедру, забираясь выше под распахнутый халат. Замерев, она ждала, что будет дальше, пугаясь трепетной тягучей истомы, постепенно охватывающей ее тело. Пальцы скользнули по ее ягодицам, пробрались между ног. Женя лежала неподвижно, завороженно ожидая продолжения. Дыша все громче и прерывистее, Лариса продолжала ее ласкать, почти невесомо касаясь пальцами там, где все уже сжималось от сладостной муки. До боли закусив губу, Женя изо всех сил пыталась не застонать, не двинуться навстречу. И вдруг все прекратилось. Лариса резко убрала руку. А через мгновение Женя почувствовала поцелуй в плечо. Она подождала какое-то время и, наконец набравшись смелости, повернулась к ней лицом. Сквозь полуприкрытые веки она увидела, что Лариса спит, накрывшись с головой одеялом.

***

Когда Женя проснулась, за окном уже вовсю светило солнце. В номере никого не было. Быстро одевшись, она взяла сумку и спустилась вниз. Воронина сидела в том же кресле, что и вчера, пила кофе и курила, игнорируя висящую в метре от нее табличку. Разумеется, хозяйке позволялось все. — Доброе утро, — сказала Женя, глядя куда-то в сторону и подумала, что надо было душ принять — смыть с себя вчерашнюю ночь и запах табака и чужих духов, которым она, казалось, пропиталась насквозь. — Привет, — в голосе Ворониной слышалась обычная утренняя хрипотца. Никакого намека на неловкость или хотя бы волнение. «А чего ты ждала? Что она покраснеет и опустит глаза? Ну ты-то сама караул, спасите, тоже не кричала. Скорее наоборот», — вкрадчиво напомнил Жене внутренний голос. — А где полиция? — спросила Женя, наконец встретившись взглядом с пристально изучающими ее черными глазами. — Были уже. Будить не хотела. Там показаний свидетельских и без тебя хватает. Завтракать будешь? Лариса выглядела отвратительно бодрой. Будто и не запивала вчера стресс водкой. Сама же Женя ощущала себя так, будто по ней проехался трактор. — Нет, спасибо. Поехали? — Может кофе? — Нет, — она демонстративно перекинула сумку через плечо. — Ну поехали. Лариса затянулась почти догоревшей до фильтра сигаретой и встала. Усаживаясь рядом с ней на пассажирское сиденье, Женя открыла козырек над лобовым стеклом. Собственное отражение вызвало у нее приступ тошноты: страшная, бледная, под глазами круги, губы искусаны. Ничего удивительного, ведь задремать ей удалось только под утро. Почти всю ночь проворочалась страдая от духоты, раскаяния и мерзкого ощущения неудовлетворенности. Они выехали на трассу. Женя перевела взгляд на руки, спокойно лежащие на руле. И вздрогнула от неожиданно вспоровшего ее изнутри сладкого спазма …Как же ей хотелось заорать: «Что за хуйню вы творите, Лариса Максимовна?» — Вы меня до ближайшей станции подбросьте, я на электричке сама до Жуковского доберусь, — ей хотелось поскорее сбежать от этих пальцев, от блеска сверкающего на солнце рубина, от тонкой линии губ, подчеркнутой темно-сливовым. От этого оскорбительного молчания. И от собственного желания прикоснуться к этим губам своими. — Чего это вдруг? — спросила Лариса, усмехаясь. — Обидела тебя чем-то или что? «Почти трахнула, делов-то», — подумала Женя. — Нет, просто затруднять вас не хочу. — Ах, во-от оно что, — со снисходительной издевкой протянула Воронина и жестко произнесла: — Не переживай. До дома довезу. Все равно в Москву мне надо по делам.