В последний раз

2018 год, январь Коридорный лабиринт стремительно проносился во мгле, мигая предупреждениями «Вход только для персонала», «Идет операция», «Не курить». Женю куда-то везли на каталке, в ушах у нее звенело от предсмертной тоски и казалось, вот-вот она упадет в пустоту. А потом в нос ударил резкий запах, и она очнулась на заднем сиденье «Лексуса». Будто попала во временную петлю и снова оказалась в машине, хотя четко помнила, что выходила из нее. Оттолкнув руку, держащую пропитанный нашатырем ватный диск, Женя произнесла: «Все нормально», — и не узнала свой собственный голос. Роман, стоя у раскрытой двери, протянул бумажный стакан с логотипом «Кофемании». — Попейте. В стакане оказался сладкий горячий чай. Обжигаясь, она сделала несколько глотков. По телу разлилась сонная слабость. Женя опустила веки, не в силах держать глаза открытыми. Стакан у нее забрали. — Как ты, Женечка? — тревожный Ларисин голос вырвал ее из цепких объятий очередного забытья. — Может, «Скорую»? — Нет, не надо, — Женя удивилась тому, как тяжело выговариваются простые слова. Во рту пересохло, все вокруг виделось будто через мутное стекло. — Давление упало, стопудово, — Роман громко зашуршал каким-то пакетом, и в Женины виски вонзились тысячи раскаленных иголок. — Едем ко мне, — сказала Лариса. — Я сейчас Алтеровичу позвоню. Пусть посмотрит ее. — К Мише, — еле разлепляя губы, произнесла Женя и попыталась привстать. — Ну-ну, все, не глупи, — Лариса уселась рядом с ней на заднее сиденье. — Никуда я тебя не пущу в таком состоянии. Мягкий стук двери поставил точку в короткой дискуссии. Лариса похлопала ее по бедру, будто по крупу норовистой лошади, которую наконец завела в стойло. — Все будет хорошо… — Не будет, — ощутив, прикосновение к волосам, Женя опустила голову Ларисе на плечо и, глубоко вдохнув горький аромат Winter's spring, прикрыла глаза.

***

2017 год, январь По пятницам Воронина в офис не ездила — работала из дома. Женя договорилась с Ольгой, взяла выходной и включила режим «Все будет хуево, но я все равно это сделаю». С самого утра ее лихорадило от волнения. Не так сильно как когда-то перед экзаменом по макроэкономике, но достаточно. Она даже чуть было не забыла посолить свой фирменный борщ. Чтобы приготовить его, Женя специально утром поехала на рынок купить говядину на мозговой косточке. «Мозги себе лучше прикупи», — ехидно посоветовал внутренний голос, когда она, стоя у прилавка, представляла, как припрется к Ворониной с этим блядским борщом. Сварив огромную кастрюлю, Женя перелила несколько порций в пластиковый контейнер с герметично закрывающейся крышкой и положила в ашановский пакет. Плевать, что она приедет без приглашения. Если уж Лариса была так уверена в себе в ту ночь, то пусть нормально объяснит, чего хочет, а не играет в молчанку. До станции Женя доехала на такси. Электричка подошла точно по расписанию, не оставляя ни минуты на малодушные колебания. Держа пакет на коленях, Женя смотрела на проносящиеся мимо дорожные столбы, утопающие в снегу дома и заборы, и растопыренные, словно зовущие на помощь, голые ветви деревьев. Напротив сидела маленькая сухонькая старушка в сером стеганом пальто и черной шляпке-таблетке. Точно такую же носила когда-то Мишина бабушка. Женя улыбнулась пожилой женщине, и та улыбнулась ей в ответ. Как всегда, когда она вспоминала Анастасию Андреевну, ей делалось невыносимо грустно. Мишина бабушка жила в маленькой однокомнатной квартире, заставленной книгами и комнатными растениями. Интеллигентная милая женщина, она всегда радовалась, когда Женя с Мишей приходили к ней в гости, и специально пекла для внука его любимый яблочный пирог с корицей. А потом с ней случился инсульт и ее частично парализовало. Мишины родители поместили ее в «реабилитационный центр». Так «интеллигентно» Тамара Степановна называла обычный дом для престарелых. Миша навещал бабушку не часто, Женя была там с ним всего раз — привозила Анастасии Андреевне новорожденного правнука. Насмотревшись на угасающих стариков в инвалидных креслах, она решила — пока кормит грудью, туда не поедет — боялась, что от переживаний молоко пропадет. Но так случилось, что оказалась по делам неподалеку, и совесть не позволила не зайти. Анастасия Андреевна ей очень обрадовалась, стала расспрашивать о Данике и о Мише. Заметив на тумбочке роман Голсуорси, Женя спросила: «Интересная книга?» — Да, очень. Обожаю английскую литературу, — просияв, ответила Анастасия Андреевна. — Мне осталось всего несколько глав, жаль, не могу дочитать. — Почему не можете? — спросила Женя. — Очки куда-то пропали. Я уж и Пете, когда он заезжал, говорила, и Мишеньке. Но они все забывают привезти. Ты, пожалуйста, напомни им. А то мне неудобно их беспокоить. Когда Женя, вернувшись домой, сказала Мише про очки, он скривился. — Чего ты? — спросила она. — Да это папа специально у нее их тихонько увел. Соседки по палате жалуются, что бабушка по ночам читает, они из-за света спать не могут. — Что ты говоришь? Миша?! Вы…вы…люди вообще? — от потрясения она даже начала заикаться. — Ты слишком сентиментальная, — сказал Миша. И Женя разрыдалась. Испугавшись, он принялся ее утешать: — Женечка, милая, ну не плачь. Не надо так все близко к сердцу принимать. Ничего же страшного не случилось. Ну, хочешь, я привезу ей эти долбаные очки? Завтра же, обещаю. Завтра привезу. — Точно? — спросила она, всхлипывая. — Ну, конечно, — он поцеловал Женю и улыбнулся. — Ты чего ревешь, как маленькая? Как назло Данька в тот период постоянно болел, и она никак не могла вырваться из дома. Мишино завтра превратилось в послезавтра, а потом в «на следующей неделе». А еще через неделю Анастасия Андреевна умерла от обширного кровоизлияния. Они с Мишей больше никогда об этой истории не говорили. Но когда он, рассказывая про детство, упоминал бабушку, у Жени неприятно щемило в груди и хотелось крикнуть: «Заткнись!».

***

До Малаховки электричка шла всего одиннадцать минут, без остановок. Еще с первых дней этот подмосковный поселок поражал Женю своей разноликостью — здесь можно было увидеть все: полуразвалившиеся деревенские хибары, заметно облезшие и утратившие былой лоск старинные дачи и борзую дикую поросль тюремно-романтических замков, не дотянувших до Рублевки. Все это слилось и перепуталось, как на перепившей свадьбе… Садясь в такси, Женя назвала адрес: «Ломоносова, шестнадцать» и вспомнила, как в мае Миша вез ее туда из аэропорта, а она почему-то представляла, что увидит классическую помещичью усадьбу с колоннами. И очень удивилась, когда машина, въехав во двор, остановилась возле двухэтажного, построенного в европейском стиле кирпичного особняка. Перед домом зеленела аккуратно подстриженная лужайка, окружающая клумбу с бархатцами. Предвкушая, что и за домом ее ждет такая же красота, Женя завернула за угол и обомлела, увидев непроходимые джунгли. Окна гостевой пристройки, в которой они с Мишей жили, выходили на заброшенный яблоневый сад и заросли бурьяна. Женя все смотрела, смотрела, а потом, не выдержав, спросила: «Можно я на участке поработаю? Я могу посадить там овощи? Или вы предпочитаете цветы?» Лариса равнодушно махнула рукой: «Да делай что хочешь. Хоть пальмы сажай, хоть коноплю. Мне пофиг». Через пару дней она все же заглянула туда. Женя в этот момент, вся исцарапанная, продиралась с секатором сквозь заросли одичавшей малины. «Вот ты неугомонная. Свалилась, блять, на мою голову. Зачем тебе это?» — проворчала Воронина. В ответ Женя начала острить и тогда впервые почувствовала на себе заинтересованный взгляд. После этого довольно странного, похожего на пикировку разговора Воронина наняла несколько дюжих мужиков, которые за неделю спилили, срубили и выкорчевали все, на что им указали пальцем. Когда участок был полностью расчищен, Лариса сама отвезла Женю в огромный агроцентр, где продавалось все — от рассады до удобрений. «Закончишь, позвони, заберу тебя», — сказала она и вручила ей пачку наличных. Таксист включил радио, по которому передавали прогноз погоды. В столице и области опять ожидали мокрый снег и гололед. Женя прикрыла глаза, вспоминая солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, тихое гудение шмелей и дурманящее благоухание петуний. Ее охватило чувство радостного умиротворения. Как же хорошо ей было летом в Малаховке. По вечерам Воронина выходила в сад подышать свежим воздухом. Женя обычно в это время поливала. «Бросай уже свой шланг, посиди со мной» — говорила Лариса. Иногда они болтали в беседке до полуночи. В какой-то момент Женя начала замечать, что с нетерпением ждет наступления вечера. Мало того, если по какой-либо причине Лариса не появлялась, она испытывала самое настоящее разочарование. Обычный интерес постепенно перерос в нечто похожее на благоговение. Стесняясь этого своего чересчур уж пылкого восторга, Женя его тщательно скрывала, чередуя редкие комплименты с едкой иронией. «Язык у тебя, как бритва, подрезать бы», — посмеивалась Лариса. Наблюдая за ними со стороны, Миша как-то заметил: «Нашла ты к ней подход, ничего не скажешь, даже не знаю, как». Сам он с Ворониной был исключительно учтив и любезен, не стеснялся льстить. Порой даже можно было решить, что он с ней заигрывает. Но на самом деле Миша относился к Ларисе со скрытым презрением: «Посмотри, как она живет, — сказал он Жене однажды, — все мысли только о том, чтобы денег побольше сделать. Больше, больше… Ради кого? Детей нет. Муж умер. Племянник долбоеб. Одинокая, несчастная, вечно недовольная жизнью тетка. На хер никому не нужна. Бухает, курит. Жрать не готовит толком…». — Приехали, — молодой таксист безразлично посмотрел на Женю. Еще одно лицо, которое он забудет через две минуты. «Я передумала, давайте вернемся на станцию», — хотелось сказать Жене. Но вместо этого поблагодарила и расплатилась. Выбравшись из машины, она остановилась возле калитки. «Ты смотри, как у нее в доме, — сказал Миша, — живет богато, но все как будто ни о чем, никакого уюта». — Много ты понимаешь, — ответила ему Женя. Нордический аскетичный стиль обманывал кажущейся простотой, которую ее муж, выросший в квартире, где до сих пор на стенах висели ковры, не воспринимал. В этом доме не было привычных его глазу атрибутов уюта: ни фарфоровых ангелочков, ни африканских масок, ни даже самой завалящей бронзовой статуэтки. Зато в столовой, совмещенной с кухней, стояла роскошная изразцовая печь-камин, расписанная под гжель. Лариса любила сидеть в кресле возле нее, прямо напротив собственного портрета, написанного художником со странной фамилией Штиссель. На нем она молодая, с лучистыми глазами, улыбалась краешками рта, как Мона Лиза. В гостиной над диваном висела другая картина того же автора: черный женский силуэт, на фоне то ли заката, то ли восхода над рекой. А напротив окна семейный портрет — Лариса с мужем вдвоем на фоне моря. Женя нажала на звонок и, подняв голову, посмотрела в зрачок камеры, закрепленной прямо над воротами. Такие же были установлены по всему периметру глухого кирпичного забора. Огромный «кавказец» Ахмат залаял вдалеке гулко в тон звонку.