Хэдканоны, зарисовки. Сборник. Великий из / Проза бродячих псов / БСД.

      Босые ноги оставляют едва влажный след на светлом линолеуме. Тихонечко шуршит атласный халатик бургундского цвета при любом шаге или нервном сжатии мягкой ткани. Практически бесшумно отпирается дверь под лёгким давлением румяных после горячего и долгого душа костяшек, и Николай тут же оборачивается на лёгкий звук. На несколько секунд теряет дар речи, столь любопытным и требовательным взглядом изучая едва закрытые нагие коленки, тонкие запястья, изящную талию, на которой поясом была затянута хрупкая ткань. Фёдор же и сам с неловкой улыбкой глазел на возлюбленного, одетого в простую полосатую пижамку. Оба, несомненно, видели друг друга и в шортах, и в облегающих майках, но участки тел, ещё раньше представшие взорам юношей, казались в данной обстановке более интимными.       Они знали, что их ждёт и чего с замиранием сердца ждут они, поэтому мир ощущался совсем по-другому, а любой мелкий фактор заставлял ужасно конфузиться. — Тебе очень идёт, Феденька, — наконец, проглотив вставший в горле ком, на грани слышимого шепчет Николай, взволнованно поправив и без того ровно застеленную белоснежную простыню. — Иди сюда.       Фёдор мешкает пару секунд, но после на ходу расплетает низкий хвостик, по пути сложив бархатную резинку на стол. Стоит над Николаем, всё так же сидевшим на постели и смотревшим на юношу снизу вверх. Оба смущённо хлопают ресницами, улыбаясь, словно маленькие дети, а на щеках расплывается прозрачный румянец. И всё-таки Гоголь осмеливается аккуратно, но настойчиво взяться за кисти, потянуть на себя, усадив на свои закрытые колени, и сомкнуть их губы в поцелуе. В таком сладком и пленительном, будто в первом.       Обстановку разбавляет мирная классическая музыка, раздающаяся с лежащего на прикроватной тумбочке телефона. Там же покоились, выжидая своего заветного часа, тюбик лубриканта, небольшая цветная ещё не распечатанная упаковка и несколько салфеток. В комнате почти не было света, лишь за окном пылал поздний закат и тускло горела лампа, очерчивая контуры юношеских лиц и чуть трясущихся от волнения рук.       Фёдор приглушённо ахает, когда его медленно, как бы всё ещё давая возможность отказать, взваливают на постель так, что смоляные пряди распластались на уютной подушке, но поцелуй не разрывает. Укладывает ладони под затылком партнёра, доверчиво обняв того ногами за талию так, что пятки подминали на пояснице ночную рубашку. Поцелуй сладок и нежен, прикосновения робки. Со временем губы нехотя отрываются друг от друга, и партнёры соприкасаются взглядами, смущённо хлопая густыми ресницами. — Ты невероятный, — подрагивающие пальцы чуть ослабляют гранатовый пояс, оголив утончённые плечи, на которые тут же посыпались невесомые, мокрые поцелуи.       Достоевский сдержанно промычал не столько от ярких ощущений, сколько от осознания интимности нынешней обстановки. Правая нога сгибается в колене так, что ступня упирается теперь же в мягкий матрас. Распущенные волосы лёгкими белёсыми кудрями приятно щекотали обнажённые участки чувствительного тела, пока всё новые и новые открывались любопытному, охотно изучающему взору Николая. — Коленька, — растворился в воздухе, впитавшем в себя лёгкий аромат для дома и родной уют, пронзительный скулёж, стоило настойчивым губам начать оставлять невидимые, но весьма приятные следы на худеньком торсе, пока уже начинавшая возбуждаться плоть едва касалась слегка влажной головкой чужого кадыка, — нечестно…       Фёдор, словно змей, искушающе извивается под Гоголем, что тому чертовски нравится. Такая лёгкая, издевательская пытка казалась чем-то нереальным. Странное ощущение, похожее на изнывающих в животах бабочек, приятно стукнуло в голову обоим, отдавшись учащением сердцебиения в разы и кипением крови.       Бледные пальцы принялись расстёгивать мелкие пуговицы на полосатой рубашке, в ответ на что Николай хихикнул и покорно нависнул над партнёром вновь, сделав этот процесс для него более удобным. Взгляд Фёдора несколько пуглив и наполнен очевидным предвкушением. Трясущиеся пальцы довольно скоро смогли распахнуть рубашку и завести её назад, сразу же оголив плечи, грудь, торс. Он уже не знает, куда смотреть, чтобы не так сильно смущаться, поэтому просто касается щекой подушки и смыкает веки, когда слышит, как открывается прозрачный тюбик. — Феденька…       Он вопросительно акает; в ответ на это горячая ладонь бережно касается пунцовой щеки, поворачивая голову возлюбленного обратно, и губы Николая вновь накрывают чужие, но уже ставшие родными. Пока что сухие пальцы правой руки, легонько настукивая по чувствительной коже, касаются зоны подколенного сгиба, уводят левую ножку Фёдора чуть в сторону. Стоило пленительному поцелую медленно, неохотно разорваться, дрожащие ресницы разомкнулись, и взгляды обоих, такие смущённые и тёплые, соприкоснулись. Николай утихомиривающе улыбается, пока его перста уже размазывают слегка прохладную полувязкую смесь по промежности Достоевского; тот делает неприлично громкий, глубокий вдох, мысленно готовя себя к тому, что предстоит обоим. Кончиками зубов цепляет нижнюю губу, совсем не зная, куда деть свои руки, которые то нервно комкали простыню, то голодно спускали чужую рубашку, а после сконфуженно возвращали её в былое положение. — Ты такой милый, — елейно шепчет Николай, мимолётно прикусив бледную мочку уха, — когда возбуждён. Похоже, очень даже… — А сам-то…       Фёдор взглядом показывает на заметно выпирающий сквозь тонкую полосатую ткань бугорок и сдержанно хихикает, желая из любопытства прикоснуться; уже тянет заметно трясущиеся пальцы навстречу, но Николай тут же перехватывает хрупкое запястье, укладывает ладонь на своё левое плечо и почти сразу же медленно проникает в партнёра средним пальцем. Достоевский с непривычки ахает и вжимается затылком в подушку, смиренно расслабившись.       Совсем скоро, буквально через несколько минут они смогли ощутить жар пылающих тел полностью. Невольно сорвался с обкусанных губ жалобный стон неприятной боли; Фёдор уже вцепился в мягкую рубашку, смяв её на лопатках партнёра и напуганно ткнувшись носом в его ощутимо пульсирующую сонную артерию. — Ну что ты, чудо моё… — Гоголь разочарованно и виновато вздыхает, успокаивающе чмокнув парня в макушку и сдав назад, уже почти полностью выходя из бледного тела. — Извини, я остановлюсь. — Коль, — Фёдор недовольно хрипит в ответ на последнюю проделанную партнёром махинацию. Тычется щекой и носом в подушку в попытках скрыть слезинки, сверкнувшие на ресницах, — всё нормально. Продолжай. Честно.       Если бы не последнее слово, Николай однозначно замешкался бы, но сейчас он всё-таки неуверенно толкнулся глубже, одним лёгким, мимолётным движением зайдя уже наполовину. Левой рукой Фёдор ухватился за край подушки, сдержанно ахнув, зажмурившись и невольно проронив на белую ткань пару слёз. — Стой. — Я же говорил… — ласковый поцелуй приземляется на вспотевшую переносицу Достоевского. — Давай лучше немного подождём.       Мелкие поцелуи щедро покрывали и покрасневшие, и всё так же бледные участки кожи изнывавшего от безнадёжного нетерпения Достоевского; он всё так же норовился стянуть с любимого последнюю ткань, мешавшую делиться своим теплом со всем его телом. Беспорядочные прикосновения губ и бережные поглаживания чуть мокрой ладонью по лицу помогли успокоиться и расслабиться — оба смогли ощутить больше лёгкости. Фёдор немного пугливо, но доверчиво кивнул, и Николай, выждав пару секунд, неуверенно толкнулся дальше. Столь желанного удовольствия это действие пусть пока что и не принесло нижнему, но всё-таки очень порадовало обоих то, что это движение далось проще. — Ты умничка, — уже не так сильно боясь, Николай толкается почти на полную длину, в ответ на что получает долгожданный протяжный стон, пусть и не совсем громкий, но искренний. Как-то глупо улыбается, уже давно не вслушиваясь в размеренную мелодию, едва доносившуюся до сознания юношей. — Ох, Феденька…       Николай, так желавший укутаться в тепло и интимные прикосновения возлюбленного, не выдержал. Легонько двинул бёдрами немного назад и тут же обратно вошёл во всю длину, ловко проехавшись по нужной точке. Боль угасла практически полностью, остался лишь её тихий отголосок, заглушённый безудержным блаженством. Фёдор задрал голову, оголив свой дёрнувшийся кадык и позволив себе гортанный стон. Гоголь более смело повторяет былую простую комбинацию движений; его партнёр сконфуженно сильнее тычется лицом в подушку, которой чуть заглушает свои непристойные звуки, словно кто-то мог услышать их.       Но Николай, очевидно, хотел другого — самой настоящей открытости, искренности. Поэтому он нагло закидывает сразу обе ноги юноши себе на поясницу, насильно поворачивает того лицом к себе и тут же накрывает излюбленные уста жарким, требовательным поцелуем, постепенно набирая темп и всё увеличивая амплитуду.       Дыхание парней громко, жадно, обрывисто; окно над изголовьем начинало стремительно запотевать. Предательски скрипит кровать, но юноши абстрагируются от этих неприятных звуков, полностью забываясь в прикосновениях, стонах и поцелуях друг друга. Ладони Фёдора наконец-то уверенно сдёргивают пижамную рубашку; Николай останавливается на пару секунд, помогая раздеть себя и тут же сбросив мешавшийся элемент одежды на пол, и упирается кистями в матрас по обе стороны от головы Достоевского, в ответ на что тот охотно цепляется пальцами за наконец-то нагие выпирающие лопатки.       Сыпались на фарфоровую кожу голодные поцелуи и аккуратные укусы, оставляющие за собой розоватые, но никак не болевшие следы. Любвеобильный воздух наполнялся запахом похоти и жаром страсти, но нежность так и не угасала. Она шла в синхрон с каждым коротким, обрывистым и частым скулежом. Нарастало и непривычное чувство, которого оба так жаждали, изнывая в неистовом блаженстве и растворяясь в прикосновениях друг друга.

***

— Ну как тебе?       Фёдор, укутанный в одеяло чуть ли не с головой, изнурённо сквозь полусомкнутые веки смотрит в окно, за которым уже давно стемнело. Мерцали на небе мелкие огоньки, образовывая замысловатые, уникальные и необыкновенные созвездия. Глухо шумели где-то вдали машины, всего лишь на пару мгновений прерывая так и не прекращавшую литься нежную мелодию, о которой возлюбленные совсем давно позабыли. — Необычно… — шепчет Достоевский, ластясь навстречу к обнявшему того со спины и ласково массажировавшему вспотевшую макушку Николаю.