Хэдканоны, зарисовки. Сборник. Великий из / Проза бродячих псов / БСД.

      Тихонько накрапывает дождь по внешнему подоконнику. С каждой минутой шум машин становится всё реже и спокойнее. Шуршит простыня, хихикают возлюбленные, елозят на постели, порой шутливо щекочут друг друга или тыкают в бок. Совсем позабыли они о банальном сюжете очередной мелодрамы, включённой на телевизоре лишь из привычки. Простой фон, столь неинтересный сейчас.       Николай поудобнее располагается в объятиях любимого, и тот в ответ, облегчённо выдохнув после дурачеств, чмокает его в лоб, из-за чего пепельная чёлка щекотнула чувствительные губы. Невольно погрузились они в слащавую историю, запечатлённую на камеру. Клишированный сюжет, предсказуемое поведение актёров, давно заученные наизусть фразы сейчас не выводили из себя, а, наоборот, позволяли расслабиться после очередного рабочего дня, позабыть о тяжкой рутине, отнимающей столь много сил и времени. Позволить они могут себе лишь короткие вечера вместе, иначе на здоровый сон совсем ничего не останется; стоит услышать мелодию будильника на телефоне, как всё начинается вновь, именно поэтому такие непринуждённые, лёгкие вечера ценятся обоими, как непозволительная роскошь.       — Ой, смотри, — Николай чуть задрал подбородок, указывая на экран, на котором мелькнул кадр с поцелуем, — это мы.       — Мы, мы.       Смущённо улыбнувшийся Сигма склонил голову над Гоголем, из-за чего упавшие пионово-белые пряди волос сокрыли лежачего; он же в ответ хихикнул, приподнялся на локтях, оставил на покрывшемся прозрачным румянцем кончике носа невесомый поцелуй, сразу же переросший в укус. Сигма игриво айкнул, отпрянул чуть назад, из-за чего стукнулся затылком об изголовье кровати. Оба хохотнули от таковой абсурдности, и Николай, воодушевлённый, подполз, точно кошка, наклонился вперёд, ехидно смял губами кожу на нагой шее.       Сигме, очевидно, нравилась такая глуповатая игра, потому покорно закинул голову назад, вжавшись макушкой в изголовье, из-за чего кадык его стал более заметен. Именно на нём оказался следующий поцелуй, уже долгий и мокрый, а за ним последовали и другие; с каждым новым прикосновением губ к тонкой коже всё ниже опускался Николай, приближаясь к воротнику домашней рубахи. Коснулся он его подбородком, взглянул на своего возлюбленного вновь, уже предугадывавшего развязку этой игры, а потому ещё больше смущённого.       Пальцы скользнули к пуговицам, принялись ловко расстёгивать их одну за другой. Юноша, покорно выжидая, вздохнул, отвёл взгляд в сторону окна, за которым сверкали хрусталём крупные капли, обрушившиеся на вечерний город; Николай же, только-только разобравшись с мелкими пуговицами, залез тёплыми ладонями под полосатую розовую ткань, крепко обхватил пальцами стройную талию и уволок за собой, заставив Сигму, ойкнув от неожиданности, повалиться на кровать так, чтобы голова коснулась подушки.       — Ты чего? – сам не зная, почему и зачем, невольно спрашивает тот и сразу же хнычет от горячих прикосновений губ к нагой груди, вмиг покрывшейся мурашками.       — Я очень скучал по тебе, — ласково пропевает Николай, одарив возлюбленного долгим, глубоким взглядом, полным нежных чувств. — Работа и начальство выводят меня из себя, а с тобой я могу забыть обо всей этой ереси, как о страшном сне. Или же, наоборот, погрузиться в сладостные грёзы, от которых ни за что не хочу просыпаться.       — Ах, Коленька, — Сигма касается ладонью чуть порозовевшей щеки партнёра. Несмотря на то что это был их далеко не первый раз, оба всё никак не могли перестать смущаться, — какой же ты романтик даже без цветов и свечей…       — Ну почему же без? И свечи, и бордовые розы, и романтический ужин обязательно будут, — старший игриво подмигнул, — но как-нибудь в другой раз.       Сигма не смог не улыбнуться в ответ на такой трепет вперемешку с очевидным желанием. Каждый их раз был настолько волшебен, что возлюбленный Николая смущался раздевать партнёра и вместе с тем словами направлял его чуть ли не в каждом действии, не мог заставить себя посмотреть на Гоголя и в то же время изнывал, стонал, совсем не заглушая свои столь непристойные звуки, и такой контраст воодушевлял, искушением обжигал всё и без того возбуждённое тело, которого так стеснялся, но так желал касаться Сигма.       Под жаром поцелуев, накрывших шею, ключицы, грудь, торс, Сигма даже не заметил того, как Николай принялся стягивать с него штаны, пусть и медленно, но никак не упуская возможность побаловать обоих интимными, дразнящими прикосновениями. Волны мурашек бегали по юношескому телу, которое всё содрогалось, извивалось в сладостно-мучительном ожидании.       — Коленька, — жалобно хнычет тот, комкая простыню и уже совсем теряясь в таких ласках, — пожалуйста…       — Такой нетерпеливый, — Николай в ответ проводит кончиком носа по чужому и нехотя отрывается, но ненадолго, так как потянулся к ближайшей тумбочке, в которой покоилось всё необходимое, — и потому невероятно милый.       Лёгкая прохлада лубриканта приятно кольнула длинные пальцы. Сигма доверчиво сомкнул веки, согнул ноги в коленях так, чтобы ступни упёрлись в матрас, и сухой рукой Николай увёл чужие ноги чуть в сторону, позволив себе протиснуться между ними. Белёсая коса упала с поясницы; её кончик задел голый бок, заставив Сигму хихикнуть вновь. Вслепую он ухватился за косу; забегали пальцы по её завиткам то вверх, то вниз и, наконец решившись, уцепились за резинку, которую бесцеремонно стянули вниз.        Длинные волосы накрыли бока и плечи светло-пепельной пеленой, и Николай охотно продолжил начатое. Не церемонясь, скользнул он перстами меж бёдер, и в считаные мгновения проник средний палец вовнутрь; Сигма пуще прежнего раскраснелся, укрыл своё личико тыльной стороной ладони, в которую задышал сипло, то ли взволнованно, то ли возбуждённо.       — Так и хочется назвать тебя недотрогой, — дразнит того Николай, воодушевлённо усмехаясь, — а язык не поворачивается.       Сигма посчитал эти слова побуждением. Дрогнули его руки, но всё-таки уверенно вцепились пальцы в футболку, принялись задирать её, и Гоголь, решив не обделять возлюбленного, всё-таки нехотя прервал прелюдию, нетерпеливо стянул с себя столь лишний элемент одежды и сразу же вернулся к начатому, добавив второй палец. Сигма тихонько проскулил, укусив губу.       — Вот так уже лучше, — промурлыкав эту фразу, Николай вновь коснулся своим кончиком носа порозовевшего.       Со столь конфузящей и заставлявшей ёрзать в нетерпении подготовкой было покончено через пару минут, и Сигма еле смог заставить себя разлепить ресницы, посмотреть на Гоголя, наскоро избавившегося от пижамных штанов и возившегося с небольшой упаковкой.       — Убери это.       — Ох, вот как? — Николай не смог не хохотнуть, без лишних раздумий отложив средство защиты обратно на комод. — Ты меняешься прямо на глазах.       — Давай уже, — голодно умоляет тот и прижимается пунцовой щекой к мягкой подушке.       Повторять не было необходимости. Николай вновь склонился над парнем, вжался одной ладонью в матрас, другой обхватил свой член, верно направляя; Сигма скульнул, вцепился пальцами в голые лопатки, уловил своей пылавшей кожей глухой вздох, стоило их телам ощутить друг друга. Распахнул нижний свои потяжелевшие веки – перед глазами его пробежалась волна мелких точек. Несколько раз моргнул он в скором темпе, отгоняя туман, сквозь который всё силился взглянуть на возлюбленного.       — Не больно? — ласково уточняет Николай, заботливо проведя костяшками по горячей щеке; Сигма охотно прижался к намокшим пальцам.       — Нет, — выдыхает тот и мягко улыбается, счастливо взглянув на партнёра, — всё хорошо.       Ох, как же хотел услышать это Николай. Совсем не выжидая, двинулся он чуть назад и затем вперёд, разом войдя чуть глубже. Два синхронных стона пробежались по затемнённой спальне, сквозь стены проникли дальше в небольшую квартиру, уже давно пропахшую фруктами, печеньем и уютом, а комнатушка озарилась улыбками, такими тёплыми и похотливыми.       Слетали с их губ один за другим стоны, сопровождающие каждый шорох постели и едва различимый скрип. До неприличия желанный жар нахлынул на нагие тела, двигавшиеся сейчас так легко и гармонично и начинавшие сверкать мелкими капельками пота.       Впервые во время полового акта Сигма не отрывал взгляд от своего возлюбленного, чуть меньше смущался своих действий. Смотрел он на любимого из-под дрожащих с каждым новым толчком ресниц, изучал руками чужую спину, время от времени проводил вверх по позвоночнику, вновь и вновь будоража уже совсем возбуждённое тело. Николай же не мог не хихикать от такой смелости ранее смущённого партнёра, и это поведение только сильнее кружило ему голову.       Они уже давно не знали, что происходило в позабытом фильме, который постепенно близился к концу, не заметили того, что дождь за окном плавно утихал и что время тянулось к полуночи. Только они волновали друг друга, опьяняли, делали поистине счастливыми, позволяли абстрагироваться от мрачной, высасывающей все силы рутины.       Каждым новым движением Николай выталкивал из обоих протяжные стоны и короткие аханья, блаженный вой и несдержанный скулёж. Всё сильнее содрогались их тела при очередной волне наслаждения, а к низу живота верно подбиралось чувство скорого экстаза. Вжался носом в намокшее плечо партнёра Сигма и прохныкал:       — Не выходи из меня.       — Ты сводишь меня с ума, милый мой… — просипел в молочно-лиловую макушку Николай и покорно едва уловимо кивнул, принявшись с каждым толчком набирать темп до апогея.       Замерли голые ступни на несколько мгновений, а перед глазами вновь промчались точки, слились в созвездие невероятных, ярких ощущений, и после запрокинулись пятки на обнажённую поясницу. Всё закружилось, размылось, и только удовольствие не угасало.       Когда же достигло оно пика, протяжно проскулил Сигма, ощутив, как Николай наполнил его своим теплом; тот и сам застонал на ушко. Замерли влюблённые в таком положении на несколько секунд и после опрокинулись на постель, нехотя отстранились и задышали громко, обрывисто.       Вздымались их груди, полные любви и услады. Устало склонил Сигма голову на плечо Гоголя, сомкнул веки, проворковав в тёплую шею:        — Я тоже скучал по тебе, Коленька.