Love Die

      Порш сжимает в руках обмякшего брата и выдыхает облегчённо, устало, набирает в лёгкие побольше воздуха и осознаёт, что весь этот чёртов день не знал, как дышать. Он не в курсе, где Порчэ пропадал и что с ним произошло, но печаль и какая-то глубокая, залёгшая в юном лице тоска навевает не самые хорошие предположения.       — Чэ, где ты был? Я так, блять, волновался, мы весь Бангкок готовы были перевернуть, чтобы найти тебя, — парень отстраняется, опускаясь на соседний барный стул, и сжимает руки на слегка подрагивающих угловатых плечах, — что случилось? Тебя кто-то похитил? Они что-то говорили? Как ты сбежал? — речитативом, захлёбываясь воздухом, выдаёт Порш, бегая глазами по родному лицу. Порчэ действительно очень пьян, его взгляд туманный, покрытый алкогольной дымкой, и старший Киттисават хочет встряхнуть его, достучаться, но ему на спину между лопаток опускается чужая горячая ладонь, аккуратно поглаживая.       — Порш, он в таком состоянии тебе ничего не скажет. Давай отвезём его домой, уложим спать, а завтра вы поговорите, — Кинн произносит слова тихо, спокойно, уравновешивая своего парня и поглядывая на его брата. Ему кажется, что это простой бунт, без похищений и прочего дерьма, он сам пару раз так делал, когда ещё учился в школе. И так делали Ким с… Кинн встряхивает головой, и проговаривает более настойчиво, осознавая, что они и так привлекли слишком много внимания, — поехали, Порш.       И парень слушается, нехотя встаёт и тянет за собой спотыкающегося Чэ, который хватается за руку брата и изо всех сил пытается придумать оправдание тому, где он был, и не вызвать, при этом, никакого подозрения. Мун довёл его до этого захудалого бара, а вот что делать дальше не сказал. «Ты же умный мальчик, придумай что-нибудь». И по-хорошему, Порчэ выдать бы всю правду, как на духу, вывернуть это на Порша, и пусть он делает с этим, что хочет. Но слова и доводы Муна звучат настолько правдиво и убедительно, что Чэ чувствует кожей: в его борьбе этот парень, вызывающий животный страх, будет единственным союзником. И хоть мальчишка искренне ненавидит почти всю семейку Терепаньякулов, Кинну он действительно благодарен, глава основной семьи своими словами даёт Порчэ целую ночь для того, чтобы придумать убедительную ложь. Залить в уши брату какую-то лабуду, которой можно оправдаться только находясь под наркотой или имея огромный кредит доверия. И парень с грустью и тоской понимает, что второе у него точно есть.       Они доезжают до особняка в полнейшей тишине, Чэ засыпает на плече у Порша, вымотанный, истощённый этим бесконечно длинным и ужасающе запутанным днём, и если у парня до сегодняшнего дня существовали какие-то разграничения между понятиями «добро» и «зло», то теперь они стёрлись напрочь, образовывая серую зону, в которой и находился он, почему-то даже не надеясь выбраться живым из этой истории.       Старший Киттисават следит за мелькающими за стеклом огнями никогда не спящего Бангкока и приходит в ужас от того, в каком мире теперь они живут. Ведь он сам, когда был в возрасте Порчэ, мог точно так же исчезнуть, развлекаясь всю ночь с какой-то девочкой, затягиваясь лёгкой травкой и наслаждаясь горячим сексом. Мог напиться с друзьями и обблевать углы дешманских баров, или завалиться спать в ближайшем парке, слишком уставший после очередного нелегального боя. А теперь, стоило Чэ исчезнуть с радаров, как Порш впал в самую настоящую панику, не рассматривая никаких вариантов, кроме похищения. Это было жутко и сюрреалистично, хотелось закрыть брата под замок, окружить штатом телохранителей и никуда не отпускать, но в действительности он не мог так сделать, потому что Порчэ всё ещё нужна была свобода, чтобы встретить хорошую девочку (или мальчика, на крайний случай), совершить ошибки, покурить, может быть трахнуться с кем-то в клубе. Порчэ нужна была свобода для того, чтобы жить.       Порш скашивает взгляд на мерно посапывающего Чэ и гладит его по чуть спутавшимся волосам — как бы он ни старался уберечь этого мальчишку от всего блядского мира, он хочет быть ему старшим братом, советчиком и опорой, а не строгим родителем, запрещающим всё на свете и лишающим даже тех крох, которые жизненно необходимы, чтобы почувствовать себя живым.       Кинн смотрит на братьев через зеркало заднего вида и ощущает лёгкую зависть и боль: человека, с которым он сам был так близок, уже давно нет в живых. И хоть прошло уже достаточно лет, но рана в груди не хотела заживать до конца, гноилась и причиняла неудобства, напоминая о том, что невозможно спасти всех, даже если постараться очень-очень сильно.

~~~

      Чэ просыпается с жуткой головной болью, а потом в панике распахивает глаза и осматривает пустую, к счастью, комнату. Значит у него есть время, чтобы что-то придумать и осознать, что вчерашний день был реальностью, а не страшным сном.       Он откидывает край одеяла, смотрит на свои голые ноги, решая, что это брат его раздел, и сползает с постели направляясь в ванную.       Запланированный быстрый душ превращается, в итоге, в бездумное разглядывание кафельной плитки, по которой стекают капельки воды. Мозг абсолютно не хочет думать и находить выход из сложившейся ситуации, поэтому Порчэ зарывается пальцами в мокрые волосы, больно натягивая их у корней, и бьётся затылком о стену: ему срочно нужно что-то сочинить.       Вчерашний день он помнит посекундно, единственным пробелом были где-то часа два, пока он был усыплённым и в отключке трясся на сидении непримечательной машины, одной из тысяч таких же, снующих по улицам Бангкока.       Во что брат точно поверит? В то, что Чэ подрался и потом решил зализать раны в баре? Только вот Порчэ не умеет драться от слова совсем, знает, что у него слабые руки, непоставленный удар и низкая скорость, его можно вырубить одним толчком, а он и не сумеет убежать — не сумел же, когда его похищали из собственного дома, и даже Ким тогда не в силах был ему помочь, застигнутый врасплох людьми Тавана.       Может сказать Поршу, что он связался с плохой компанией, и они просто его споили и ограбили? Тогда брат потребует имена каждого, чтобы выбить из них дерьмо.       Оставался один, самый странный и глупый вариант, в который даже сам Чэ не поверил бы никогда в жизни, потому что в его груди всё ещё были лишь ошмётки сердца, а основная его часть находилась в чужих всё ещё любимых руках, но Порш не знал ничего из этого, даже не догадывался, какую личную трагедию Порчэ пришлось пережить, именно поэтому его должно было убедить тихое, немного смущённо произнесённое:       — У меня просто появился парень.       Сказать, что Порш был удивлён — это откровенно соврать, потому что он был в ахуе. И даже не из-за самого факта наличия парня (всё же жаль, что не девчонка), а того, что:       — Допустим. Но какого, блять, хрена, ты исчез, выбросил мобильник и оказался в этом клоповнике в другой части города? — Порш старается, правда старается держать себя в руках, видя румянец стыда на чужих щеках, но его чувства и волнение выплёскиваются через край, и он не может пересилить себя. Мафиозный мир жестокий и беспощадный, он не оставит шанса никому, кто даст слабину хотя бы на секунду.       Чэ мнёт мягкие штаны и забирает из рук брата свой телефон, рассматривая узор трещин на разбитом экране. «Главное не вдаваться в подробности, чтобы моя ложь выглядела правдоподобно».       — Прости. Телефон я потерял, когда мы убегали от гомофобных уродов, которым не понравилось, что два парня могут целоваться, — Порчэ пытается улыбнуться, но у него это не очень хорошо получается. Со стороны выглядит так, будто он и правда жуть как нервничает, — а смылся, потому что не хотел, чтобы твои телохранители ходили за нами по пятам и докладывали, что мы делаем.       Порш хмурится и злится, потому что поведение Чэ кажется безрассудным и глупым, словно ему пять и он не осознаёт, какая опасность его окружает, хотя в глубине души старший Киттисават понимает, как ему самому иногда хочется уединиться с Кинном, чтобы никто не трогал, не звонил, не отвлекал, давая насладиться обществом друг друга, их больной, но крепкой, яркой любовью.       — Предположим, я тебе верю. Но что ты делал в том баре? И эти ссадины, откуда они? — он хотел быть старшим братом, а не строгим родителем? Ха, три раза ха. Осталось направить в глаза свет лампы и приковать наручниками к столу, для реалистичности. Или достать ремень в воспитательных целях.       Чэ опускает глаза вниз, чтобы не выдать своё настоящее состояние, не показать, насколько сильно его бесит и выводит из себя этот допрос. Порш в упор не замечал проблем, которые окружали Чэ и выворачивали его наизнанку, а теперь вот решил устроить переполох. И мозгом-то парень понимает, что сам реагировал бы точно так же, если бы его родной человек куда-то исчез, но агрессия от этого не становится слабее. Именно поэтому он не удерживается и бросает почти безразличное:       — Как будто тебе есть до этого дело, — и ведь знает, что может сейчас разругаться с братом в пух и прах, довести его до того состояния, когда за Порчэ реально будет ходить пятьдесят человек, а слежка будет вестись из каждого угла. Наверное поэтому он прикусывает губу и добавляет спокойнее, — ссадины из-за того, что мы с теми гомофобами подрались, а потом пришлось удирать от дружков, которые пришли им на помощь. Да и драться я не особо умею, ты же знаешь, — единственная правда звучит натужно, через силу, будто для Чэ теперь физически больно признаваться кому-то в своих слабостях.       — Я научу тебя, — Порш расслабляется совсем немного, для окружающих и чужих людей вообще неуловимо, но Порчэ замечает эту перемену, кивает с тенью улыбки на измученном похмельем лице, и отвечает на последний интересующий брата вопрос:       — А в том баре мы были, чтобы просто отдохнуть, он вышел покурить, а потом появился ты с Пи’Кинном, и он не рискнул вернуться, — ложь слетает с языка на удивление легко, не жжёт, не ломает кости, не вызывает жгучее чувство стыда или ненависти к самому себе. Возможно Чэ слишком устал, или действительно верит в то, что вчера провёл день именно так, а не в каком-то заброшенном, богом забытом доме с заколоченными досками окнами и со скрипучим полом снаружи, при этом выглядящим как база спецагента изнутри.       Старший Киттисават ощущает какой-то подвох, чувствует, что где-то он что-то упускает, но не понимает, что именно, поэтому устало обнимает мальчишку, ероша его волосы, ставшие гораздо короче привычного, и проговаривает:       — Я до усрачки испугался за тебя, Чэ. Не делай так больше. Если хочешь побыть с этим своим парнем, просто попроси ребят держаться на расстоянии или мы придумаем что-то другое, чтобы знать твоё точное местонахождение без телефона, но не сбегай, как воришка. Я знаю, что проебался перед тобой, точно знаю, но меня не спросили, хочу ли я такой жизни, меня в неё просто втолкнули. И теперь опасность следует за нами постоянно, а доверять, Чэ, можно только самым близким, — и вот эти слова заставляют Порчэ зажмуриться и мысленно поправить брата: «Доверять нельзя никому».       Порш чувствует, как руки братишки обнимают его в ответ, и только где-то там, на задворках сознания, колышется на волнах незаданный и несформулированный вопрос о том, что Чэ ни разу не назвал имя своего парня.

~~~

      Ким подписывает очередные бумажки и откидывается на спинку кресла, вцепляясь в подлокотники мёртвой хваткой: в итоге он оказался там, где, сука, никогда не желал быть, даже в своих самых страшных снах пуская пулю себе в висок, но никогда не занимая кресло лидера в их грёбаном мафиозном клане. Но жизнь слишком злая и мстительная мразь, которая не способна дать свободу тем, кто в ней нуждается больше всего. И ведь он даже сдохнуть не может, потому что Порчэ под прицелом, потому что Кимхан не верит рассказу, который Чэ скормил брату и которым любезно, брюзжа и кидаясь проклятиями, поделился с ним Танкхун. Может Киму, на самом-то деле, просто не хочется во всё это верить? Ведь если у Порчэ появился кто-то, значит он пошёл дальше, переступил через них? Решил забыть прошлое, забыть Кима и двигаться вперёд? Или же сын мафии не верит, потому что сам до сих пор сгорает в агонии боли и сожаления, разглядывая полароидные снимки и вспоминая жгучий, жутко неумелый, но полный подлинных эмоций поцелуй?       Ким не знает, что делать дальше. Точнее, выход есть, он напрашивается уже почти шесть лет, самый лёгкий и правильный, может быть даже безболезненный, но он слишком сильно вплавился своей больной любовью в Порчэ, чтобы оставить его в мире, где до сих пор живой, дышащий и отравляющий всё вокруг своим существованием Корн. Поэтому он облизывает сухие губы и поднимается из-за стола, сгребая в папку документы, необходимые для дилеров, которые сегодня передадут партию наркотиков, предназначенных для нелегального распространения в клубах Кинна и Порша: идти против собственного брата, подрывать его бизнес изнутри, Кимхан готов даже на это, пока Чэ может быть в безопасности и дышать полной грудью.

~~~

      Порш с Армом долго советуются на тему того, что можно придумать, чтобы Порчэ мог ощущать себя более-менее свободно, а телохранители были на почтительном расстоянии.       Чэ бездумно смотрит в потолок, пересчитывая углы и трещинки, а потом предлагает тихо:       — А если встроить GPS и сигнальную кнопку в какой-то кулон? Вы всегда будете знать, где я, а я смогу позвать на помощь, если вдруг что-то произойдёт, — потому что идеи брата доходят до абсурда — он предложил вживить Порчэ под кожу чип, а это совсем не входит в планы младшего Киттисавата.       — О, отличная идея! — Арм оживляется, отвлекаясь от чужого бубнежа, и начинает копаться в ящике стола, — у нас есть такие тревожные кнопки, но они слишком большие. Я попробую поработать над её уменьшением, — потому что такая вещь может пригодиться всем из семьи Терепаньякулов и Киттисават.       «Почему-то мне кажется, что Мун это сделал бы за считанные минуты», — думает Чэ, и не знает, откуда у него такая уверенность в человеке, которого он видел всего раз в жизни и до жути боялся, но на него, видимо, произвели впечатление фразы: «Корн никогда не даст своим технарям сделать что-то стоящее» и «Были бы они не такими тупыми, ни на секунду тебе не поверили бы. В твоих глазах целый океан ненависти, таким не доверяют и не учат взламывать чужие телефоны». И Порчэ кажется, что он прав: в его глазах океан ненависти, который в любой момент может поглотить всё живое, осталось только научиться некоторым тонкостям.       У Арма уходит на эту подвеску в виде крупной серебряной булавки почти неделя, но Чэ умеет ждать, он и дольше ждал. Он исправно учится в универе, ходит на занятия, один раз заглядывает в кафе с затемнёнными окнами, оправдываясь свиданием и внимательно следя за тем, чтобы ни с одной из двух машин никто не пошёл его проверять, пока он чатится с Омом и пьёт отвратительно сладкий молочный коктейль.       Улизнуть от телохранителей, приставленных братом, кажется лёгкой задачей, а вот тот, из второй машины, которого подослал Ким — задачка со звёздочкой, но у него, видимо, тоже есть приказ не отсвечивать, и Порчэ занимается тем, что по их с Муном уговору он должен делать: наблюдает, подмечает и анализирует, погружаясь в воспоминания почти недельной давности. И ярко, как белый день, вспоминая все, что с ним произошло в том доме.

~~~

      Первое, что Чэ слышит, когда приходит в себя — это мерное, назойливое жужжание чего-то технического, вроде работы процессора на компьютере или стареньком ноутбуке. Вторым приходит запах, сладковатый, въедливый, оседающий на рецепторах и приклеивающийся к ним намертво. Похоже, там пахла жижа, которой была пропитана ткань, прижатая к его лицу. Он помнит, как смылся от телохранителей брата, чтобы хотя бы немного побыть в настоящем одиночестве и уединении, которого он не ощущал сейчас нигде и которое было просто смертельно необходимо. В его памяти живёт момент, как он проскальзывает через узкую улицу, теряясь в переулке и борясь с желанием прикрыть нос от неприятного запаха канализации. И ему кажется, что он так хорошо и умело всех обманул, обвёл вокруг пальца и заставил встать на уши, но реальность оказывается более жестокой, она подбирается сзади, совсем бесшумно, даже аурой не задевает за живое и не воскрешает страх, который должен быть неизменным спутником. Она просто тихо, весело хмыкает, совершая рывок и накрывая лицо Порчэ тряпкой. Запах трав ударяет прямо в нос, заставляет глаза начать слезиться и вызывает приступ тошноты. Парень хватается за чужую руку, брыкается, царапая голое предплечье и ладонь, обтянутую кожаной перчаткой. Но силы неравны, потому что Чэ не умеет драться, не умеет цепляться и бороться за свою жизнь. Потому что не видит в ней смысла? Возможно, очень возможно. Или просто не привык делать это сам, постоянно полагаясь на брата и, скорее всего, Кима.       Нападающий обхватывает второй рукой поперёк живота ослабевающее, оседающее тело и мурчит на ухо: «Ш-ш, засыпай». И это последнее, что помнит Порчэ перед тем, как его поглотила темнота.       А сейчас к нему потихоньку возвращается способность слышать, ощущать запахи, а когда он открывает слезящиеся глаза, то и видеть. Дальше приходит ощущение лёгкой боли в запястьях, которые связаны за спиной тугой верёвкой и привязаны к стулу. Перед ним пустая, выкрашенная в голубой цвет стена, призванная, видимо, успокоить его ужас, всколыхнувшийся в крови. В прошлый раз, когда его похитили, он очнулся уже в машине скорой помощи и только через время узнал, что со склада его вытащил Ким, но сейчас он всё ещё в плену, связан и не знает, даже не представляет, как отсюда выбраться.       Чэ делает рваный вдох, пытаясь взять себя в руки и унять затапливающую сознание панику, смотрит направо, видя заколоченное снаружи окно, а изнутри закрытое решёткой. Даже если он сможет освободиться из пут, выхода пока что он не видит. Слева стоит стол, на котором как раз и жужжит компьютер, мигая разноцветными лампочками, и установлены три больших монитора, как в фильмах про спецагентов и секретные службы. Только Порчэ не в фильме, и если его сейчас грохнут, то его смерть будет настоящей, а из раны будет сочиться натуральная, а не бутафорская кровь.       Мозг работает, по ощущениям, на все сто процентов из возможных, пытаясь придумать план побега. Парень отчаянно дёргает руками и только сейчас понимает, что верёвки повязаны таким образом, чтобы не натирать и не оставлять следов на коже.       — Перестань дёргаться, как муха в паутине. С этими верёвками ты ничего сделать не сможешь, — звучит хриплый, слегка насмешливый голос, который заставляет Чэ замереть и вжаться в спинку стула. Незнакомец не произносит никаких угроз, да и звучит как-то… дружелюбно что ли, но у Порчэ, почему-то, по рукам бегут мурашки. Наверное, он просто боится неизвестности. Или того, что ему сейчас пустят пулю в затылок.       — Отпусти меня! — выкрикивает он дрожащим голосом.       — Отпустить? Чтобы ты снова влез туда, куда тебя не просят и чуть ли не похерил почти месяц моей работы. Нет, так дело не пойдёт, — голос звучит ближе, и он кажется отдалённо, неуловимо знакомым, будто в нём есть что-то, что уже слышал Порчэ. Может быть похититель — это кто-то из окружения брата? Телохранители или помощники?       — Что тебе нужно? Кто ты такой? — Чэ пытается повернуть голову, чтобы, наконец, увидеть того, кто вызывает такой неподдельный ужас и страх, того, кто заставлять стыть в жилах кровь. Парню кажется, что даже присутствие Корна не рождает таких эмоций, хотя аура опасности веет от него за километр.       Порчэ успевает только вскрикнуть, когда на затылок опускается рука и больно сжимает волосы, заставляя зашипеть.       — Я — твой ночной кошмар, — звучит у самого уха, а горячее дыхание обжигает кожу шеи, — потому что чтобы быть крысой, нужно действовать аккуратно и неспеша, а не лезть напролом, как слон в посудную лавку.       Чэ кусает губы, до сих пор не понимая, кто поймал его с поличным, бросает почти бесстрашно, решая, что ему больше нечего терять:       — Пока крыса здесь только ты, прячешься по углам, — он не знает, откуда у него столько смелости и отваги, а может это просто глупость и желание поскорее распрощаться с жизнью, но его слова, кажется, работают, потому что рука с затылка исчезает, а человек медленно обходит его, смеясь себе под нос, ступает по-кошачьи грациозно, даже вальяжно, позволяя рассмотреть себя.       Первое, на что падает взгляд мальчишки — массивные армейские ботинки, ударом в которых можно точно выбить дух и сломать парочку рёбер, дальше его взгляд поднимается выше, рассматривая тёмные джинсы из плотного денима. Крепкий пресс и грудь обтягивает чёрная майка, из ворота которой выглядывают татуировки: «Love Die», «Moonshine», а на горле над самыми ключицами на коже выведено чернильное «Sunshine».       Порчэ будто физически не может поднять глаза на чужое лицо, может быть потому что понимает, что его жизнь с этого момента больше не будет прежней, но для того, чтобы перебороть свой страх, нужно с ним встретиться лицом к лицу. Чтобы победить нужно играть.       Чэ замирает, не веря своим глазам ни на секунду. Отличий масса, начиная с голубых линз, серо-голубых волос, татуировок на плечах и руках, и заканчивая полубезумной улыбкой на, кажется, таких знакомых губах.       Мальчишка сглатывает, соглашаясь с тем, что это не может быть реальностью, только ночным, абсурдным кошмаром.       — Вот ты и попался, Солнышко, — тянет иллюзия, которую хочется прогнать, вытравить, сделать что угодно, чтобы не встречаться с ней больше никогда.       Чэ чувствует, что на глаза невольно наворачиваются слёзы: именно такой финал мог быть у их истории, потому что долго и счастливо — это для сопливых лакорнов и сказок для девчонок, в реальной жизнь только — Love Die, как гласит одна из татуировок на чужой груди. Порчэ понимает: он даже слишком глупый, раз допускал мысль, что между ними можно хотя бы что-то изменить.       — Пи’… Ким, — почти шепчет он, а по щеке катится одна одинокая слезинка. Любовь мертва — это о них. Об их истории, гитаре, песне и единственном поцелуе. Love die — это всё о них.