Love Die

      Светловолосый парень слышит обращение и морщится, вот только ядовитый, хищный оскал никуда не пропадает с его лица. Чэ старается взять себя в руки, но после первой слезы с ресниц срывается вторая, третья и четвертая, капают вниз. Блядская трагикомедия, в которую попал Порчэ после Дня открытых дверей, не хотела подходить к своему логическому концу, перемалывая парня снова и снова. Он открывает рот, из которого почти вырывается всхлип, когда Ким, наконец, нарушает гробовую тишину:       — Не разводи сырость, а то моя техника вся накроется, — он запускает руки в карманы джинсов и ухмыляется, — и я не Ким.       Чэ ждёт продолжение в виде пафосного, в стиле голливудских фильмов: «Больше нет. Я перестал им быть, когда ты не ответил на моё признание», или что-то в этом духе, но только странный похититель не оправдывает надежды. Он подтаскивает другой стул близко-близко, громко скребя по полу ножками и поворачивая спинкой к Порчэ, чтобы оседлать его, почти соприкасаясь с чужими коленями своими, и сложить перед собой руки, покрытые татуировками. Он двигается, как хищник: резкие, чёткие, выверенные движения, беззвучные шаги и необузданное безумие в глазах. Этот (не)Ким вселяет ужас, не делая ничего сверхъестественного или ужасающего.       — А ты забавный, Солнышко, — он толкает языком щёку изнутри и цокает, — и слишком невинный для этого дерьмового мира. Лучше бы папочка вас с братом грохнул, потому что такие как ты в мафии не приживаются, — парень стучит пальцами по предплечью, поглядывая из-под чёлки, изучая, анализируя, сканируя будто на рентгене, чтобы поставить диагноз, — а хотя знаешь, может и приживаются. Я уже видел этот взгляд, — он наклоняется ближе, понижая голос, — в собственном отражении, — и разражается громким, полубезумным смехом, отбивающимся от стен и потолка, как резиновый шарик. Порчэ хочется отодвинуться как можно дальше, потому что этот (не)Ким жуткий и пугающий, в нём нет ничего от того человека, которого знает Чэ и которого полюбил всем своим наивным глупым сердцем.       — Тогда… тогда кто ты? — почти шёпотом спрашивает мальчишка, осознавая, что терять ему в принципе уже нечего. Соль неприятно стягивает щёки, но это меньшая из проблем, преследующих его.       Жуткий смех обрывается резко, а на чужом лице не остаётся от него даже признака: безумие полностью захватило власть над этим человеком.       — Ты уже знаешь ответ на свой вопрос. Посмотри внимательно на моё лицо и подумай, за чьей маской предпочитает прятаться Кимхан?       Чэ ощущает, как его глаза округляются, когда мозг поражает внезапным предположением.       — Вик?       — Бинго! — он снова скалится, а в следующую секунду наклоняется вперёд, проговаривая без тени улыбки, — но это будет единственный раз, когда ты произнёс это имя вслух. Если скажешь ещё раз — обещаю, я сделаю тебе больно, — и Порчэ даже ни на секунду не сомневается, что правда сделает, видит в глазах напротив холодную решимость, — можешь обращаться ко мне Муншайн или просто Мун, как тебе больше нравится.       — Почему… почему я здесь? — парень снова пытается пошевелить затёкшими руками, но чувствует только ноющую боль, которая поднимается от предплечий вверх и сковывает спазмом сведённые лопатки и шею. Страх гуляет по телу, как у себя дома, будоража каждую клеточку и мешая думать.       Вик тянет руку вперёд и хватает Чэ за подбородок, поворачивая его лицо то влево, то вправо, проговаривая задумчиво, словно для себя:       — Самая обычная миленькая мордашка, если бы не глаза. Хотя ладно, губы ахуенные, — он проводит большим пальцем по нижней губе, слегка надавливая, и Порчэ дёргает голову в сторону, уходя от прикосновения и пронзительного вроде знакомого, но всё же чужого взгляда. Он так устал купаться в проруби своих страхов, что его дерзкое поведение кажется единственным выходом. Которое очень не нравится Вику.       Мун снова сжимает подбородок парня и больно впивается пальцами, наклоняясь ближе и медленно проговаривая:       — Я могу свернуть твою тонкую шею одним движением, ты даже не успеешь ничего сказать или пискнуть. Поэтому перестань вести себя так, будто тебе не страшно до усрачки от мысли, что я в силах сделать с тобой, Солнышко.       — Не называй меня так, — шипит Порчэ, смотря из-под чёлки и ощущая, что вместе со страхом по венам разливается тёмная, необузданная злоба и ненависть — семья Терепаньякулов вся состоит из гнили, которой не место в этом мире.       — И всё же мне очень нравится твой взгляд, — Мун приближается и выдыхает в самые губы, — Сол-ны-шко, — а затем встаёт и обходит Чэ по кругу, всё так же беззвучно, будто призрак. И в этой звенящей тишине звук раскрывающегося перочинного ножа разносится, как приговор, заставляя парня начать конвульсивно дёргаться.       — Отпусти, отпусти меня! Пожалуйста! — страх заполняет каждую клеточку его тела, а из глаз снова начинают течь слёзы. Как бы сильно он не храбрился, животный ужас никуда не уходил, не оставлял его ни на секунду, вынуждая извиваться в агонии на стуле, чтобы в следующую секунду после очередного отчаянного рывка почти свалиться на пол, успевая схватиться за спинку стоящего напротив стула.       — Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это ещё в том проулке, — Вик складывает обратно нож и убирает в карман, наблюдая, как Чэ стирает солёные капли с раскрасневшихся щёк и медленно поворачивается, превращаясь в слух, — у меня будет для тебя работёнка.

~~~

      «Работёнка» оказывается очень банальной и странной, где-то даже бесполезной, по скромному мнению Порчэ, но на тот момент он готов был пообещать Муну хоть Луну с неба (ха, ха и ещё раз ха, зачёт за каламбур). И хрен его знает, почему он не рассказал Поршу или Кинну обо всём, что с ним на самом деле случилось, может быть его остановил банальный страх, который качественно поселил в нём Вик. Вот только в глубине души Чэ понимал, что он поверил этому безумцу с лицом Кима, поверил каждому его ёбаному слову. И кроме того, ему всё ещё очень нужен был союзник в борьбе с Корном, даже если этот самый союзник вызывал желание сбежать на край света и никогда не возвращаться.       — Что ты хочешь от меня? И почему ты думаешь, что я не расскажу брату всё, как только ты меня отпустишь?       — Потому что у нас с тобой одна общая цель. Но тебе не хватает знаний и мозгов, чтобы сделать всё правильно, — Мун натягивает маску серьёзности, от чего его взгляд темнеет и становится почти чёрным, несмотря на линзы, — взлом телефона твоего недалёкого братца прошёл незамеченным, потому что в телефоне важную информацию хранят только непроходимые тупицы. А вот если бы тебе удалось сделать что-то с файлами, которые ты спиздил, технари папочки вычислили бы тебя в два счёта. Ты лезешь в то, что тебе не по зубам, — он подходит ближе, ухмыляясь, и Чэ делает непроизвольный шаг назад, врезаясь в стоящий позади стул.       — Я не понимаю.       — Ты будешь моими глазами и ушами. Всё, что они хранят на телефонах, ноутбуках и какие объекты отслеживают по камерам наблюдения, я в состоянии узнать и сам, но ты можешь стать волком в овечьей шкуре. Никто никогда не подумает, что тебе по силам представлять настоящую угрозу и быть не просто серой запуганной мышкой, — Муншайн подходит к столу, удивительно чистому и незахламлённому — полная противоположность Киму, перед рабочим компьютером или пультом звукозаписи которого постоянно стояли стаканчики из-под кофе и измятые бумажки, исписанные обрывками песен, которым не суждено было увидеть свет.       Мун открывает один из ящиков и вытаскивает оттуда небольшой серебряный значок, возвращаясь к Порчэ и протягивая вперёд открытую ладонь:       — Это устройство, которое будет передавать звук. Всё, что ты будешь слышать и говорить, я буду знать.       — Почему я должен это всё делать? И почему я должен верить тебе? — Чэ смотрит с недоверием и опаской на серебряное изображение щита и меча, а потом забирает его дрожащими от страха пальцами, рассматривая ближе. Его бьёт ознобом, как при лихорадке, колотит и выворачивает из-за ужаса, а желание ущипнуть себя, чтобы проснуться растёт в геометрической прогрессии — и если он прямо сейчас не очнётся от кошмарного сна, то, кажется, свихнётся.       — Несмотря на то, что у меня с этим кланом семейное сходство налицо, — Вик снова толкает щёку языком и опять нарушает границы личного пространства Порчэ, подходя почти вплотную, — я ненавижу Корна всей своей душой. Ну, или что там внутри, — он улыбается широко, злобно, но улыбка не трогает его глаза, оставляя их безжизненными и пустыми. Чэ не уверен, что в этом теле действительно есть душа, считает, что перед ним пустая оболочка, и именно из-за своих мыслей делает осечку:       — Пи’Вик, а… — закончить вопрос ему не даёт звонкая, хлёсткая пощёчина, обжигающая скулу и оставляющая, по ощущениям, ссадину от кольца. Порчэ допустил первую ошибку в общении с этим человеком: он позволил себе забыться, сосредотачиваясь на знакомом красивом лице, выражение которого даже не меняется после нанесённого удара.       — Я тебя предупреждал, что буду делать больно за это имя, если услышу его снова. Он умер много лет назад и остался только в виде псевдонима моего братишки, который считал нас одним целым, а меня — лучшей частью этого целого, — он говорит буднично, почти праздно и весело, поднимает в душе Чэ ураган, ведь мальчишка помнит проскользнувшую светлую грусть на лице Кима, когда он говорил о том, что «Вик — моя лучшая часть». Тогда Порчэ не понял этих эмоций и не смог распознать скрытый за этими словами смысл, а теперь слышать то же самое от другого человека было невероятно жутко. — Сентиментально, не находишь? — как ни в чём не бывало продолжает Мун, наклоняясь и поднимая выпавший из чужих рук значок, а потом сам засовывает его Чэ в карман штанов, — и свои «Пи’» можешь приберечь для Кима.       — Почему ты ненавидишь собственную семью? — парень спрашивает еле слышно, исчерпав запас смелости, смотрит в пол и прижимает похолодевшую от страха ладонь к пострадавшему лицу, ощущая обиду, злость и выворачивающую душу боль.       Только Вику это не нравится, он поднимает его голову, заставляя смотреть в наполненные жаждой крови глаза:       — Я ненавижу только папочку, который сделал с нами это всё. Кхуну проще было закрыться в своей безумной оболочке, Киму попытаться сбежать в музыку, а Кинну верить этому мудаку только потому, что больше нет рядом тех, кому можно доверять, и кто точно не предаст, — почему-то слова о Кинне пронизаны особенной болью, или Порчэ это просто начинает казаться, когда он смотрит вперёд, стараясь считать оттенки чужих эмоций, пока Вик продолжает свой монолог, — и единственное, что меня радует — твой брат-тугодум не верит Корну, мутит что-то с моим дорогим кузеном у него за спиной. Но того, что они делают недостаточно, чтобы убрать папочку с пути. Он наверняка знает о всех их манипуляциях, и ничего не делает только потому что не видит в их действиях серьёзной угрозы.       И Порчэ становится страшно за Порша, он боится, что брат может сделать что-то, из-за чего пострадает, а это будет зря, собирается даже попытаться предупредить, когда выберется отсюда, но Муншайн будто читает мысли, сжимает почти до боли угловатое плечо свободной рукой:       — Ты не скажешь никому ни слова. Ни обо мне, ни о плане, ни о том, чем занимается Порш. Ты сам решил в это влезть, поверил в свои силы и возможности, и теперь у тебя нет обратного пути. Или делаешь то, что я говорю, или умрёшь. Для меня ты не представляешь опасности, никто не сможет найти это место, но за тобой будет ходить по пятам охрана, и ты всё равно не сможешь больше ничего сделать. А я предлагаю тебе реальный шанс разрушить к хуям империю Терепаньякул. Никто больше не сможет тебе в этом помочь.       И Порчэ лучше бы согласиться на быструю смерть, а затем подумать, за секунду до того, как его сознание погаснет навеки, что он всё ещё слишком сильно любит Кима, наблюдая, как человек с таким же лицом и лишает его жизни. Вот только слова Вика звучат уверенно, правильно и всколыхивают внутри то, ради чего Чэ и затеял это всё с университетом, взломами и прочим: он готов пойти на любые жертвы, чтобы очистить этот мир от такой грязи, как Корн. И если кто и способен сделать это, то только Мун, в глазах которого взрываются вселенные от силы той ненависти, которую он испытывает к собственному отцу. И если для победы нужно довериться врагу:       — Что ещё мне нужно делать?       Кроме подслушивания чужих разговоров, Порчэ должен запоминать всё, что видит странное и подозрительное, едва ли не детально записывать на подкорку картинки одежды, в которой брат и его парень ходят на встречи, а потом пересказывать это всё Муну при личной встрече.       Условным местом пересечения они выбирают разные заброшенные здания на разном расстоянии от торгового центра или других мест. После того, как Чэ переваривает хотя бы часть информации и может перестать дрожать, они обговаривают всё практически до мелочей. Как добраться, как передвигаться и что делать с датчиком GPS на подвеске.       — Когда я отвезу тебя в другую часть города, придумай достойную отмазку, что ты делал и почему пропал. Потому что на это тратить время у меня нет желания, — Мун опирается бёдрами на столешницу и складывает руки на крепкой груди, — предложи технарю, который носится с Кхуном, слепить для тебя что-то типа съёмного маячка, вроде этой штуки, которую я дал тебе. Тогда телохранители будут находиться от тебя на бо́льшем расстоянии, а маячок легко можно будет снять, чтобы на время смыться, — Чэ опускается на стул прямо напротив Вика и больше не повторяет своей ошибки: смотрит прямо в чужие глаза, — координаты места встречи будут приходить зашифрованным сообщением. Я дистанционно установлю тебе прогу на телефон, а остальные, даже если захотят проверить твои смски, будут видеть только какую-то банальную фразу и набор смайлов. И последнее: для передвижения выбирай самый дешёвый, старый транспорт и такси, в таких нет ни навигации, ни камер, ни микрофонов. Старайся избегать широких улиц, носи с собой в сумке или одежду с капюшоном, или кепку и маску: для своего брата и моего папочки ты будешь сидеть в каком-то кафе в торговом центре или в бутике выбирать шмотки, а ходить и проверять тебя никто не будет.       Порчэ боялся, что вся эта информация тупо не поместится в его кипящих от напряжения мозгах. Если он думал, что попал в трагикомедию, когда только увидел человека с лицом Кима, то под конец того злополучного вечера он стал ощущать себя героем второсортного шпионского фильма. Всё очень сложно, непонятно и пиздецки страшно. Чэ казалось, что первым же словом выдаст себя брату или Арму с Полом, или Пи’Кинну, но они все смотрели на него со снисхождением, как на щенка, который только пытался подняться на лапы. Это немного злило и раздражало, но кроме этого ещё и подтверждало слова Муна о том, что никто в стенах этого особняка не воспринимал его всерьёз, а значит он мог попытаться быть тем, кто изнутри разрушит этот проклятый муравейник.

~~~

      Порчэ понимает, что расслабился слишком рано, когда брат вцепляется в него мёртвой хваткой и впервые за много лет не бросается обещанием просто так, а действительно начинает учить его драться — и не понятно, что им движет больше, попытка защитить от мафиозных врагов или от временами всплывающей в обществе гомофобии.       После того, как Чэ просто обтёрли все возможные маты в спортзале комплекса, он приваливается спиной к прохладной стене и думает о том, что сдохнуть прямо сейчас — не такой уж плохой вариант. И Порш подтверждает эту мысль, когда садится рядом с бутылкой воды и фразой:       — Я, конечно, помню, как ты тащился от своего «Вика», но думал, что это останется на уровне кумира, а не перерастёт в желание мутить с парнями.       Мальчишка морщится, словно ощущая фантомный ожог на щеке из-за имени, которое было теперь табу, и скашивает взгляд на толстовку, с изнанки которой приколот значок. Чэ кажется немного сюрреалистичным обсуждать его ориентацию в то время, как вокруг, по ощущениям, рушится мир. Но там, внутри под рёбрами, разливается давно забытое тепло, которое появлялось каждый раз во время откровенных разговоров с братом: давненько они не говорили по душам, стараясь успеть за течением жизни или боясь не подставиться под пулю и не сдохнуть раньше положенного. И если в детстве казалось, что для таких разговоров у них есть всё время мира, то сейчас каждый день и даже каждый час может стать последним. Поэтому Чэ притягивает колени к груди и обхватывает их руками, укладывая подбородок и тихо, немного смущённо проговаривая, смешивая выдумку и их с Кимом историю, которой пора уже было кануть в Лету, а не бередить и так настрадавшуюся душу:       — Он тоже музыкант, мы с ним познакомились довольно давно, ещё на Дне открытых дверей в университете, — Порчэ говорит аккуратно, будто ступает по мокрому скользкому полу, боясь сделать неверный шаг.       — Так я и думал, что у тебя что-то случилось, раз ты перехотел заниматься музыкой, — Порш снова делает несколько больших глотков и взмахом руки прогоняет телохранителей, стоящих в дверях: его раздражает это вечное сопровождение и невозможность остаться наедине со своими мыслями (и подумать над их с Вегасом планом). Но Кинн настаивал на безопасности и каждый раз начинал скандал, когда глава побочной семьи отлучался куда-то без охраны. Поршу было противно даже от мысли, что он делает какие-то манипуляции за спиной Кинна, копает под Корна и ищет его слабые места, вот только парень понимает: при всей своей безграничной любви и доверии, средний из мафиозных принцев выберет отца, потому что всегда его выбирает, несмотря ни на что.       — Да, мы, эм, поссорились и даже разошлись на время, — слова молчавшего несколько минут Чэ, возвращают Порша в реальность и привлекают внимание, — но желание заниматься музыкой пропало не из-за этого, просто Пи’Арм так интересно рассказывал обо всяких штучках, поэтому я тоже захотел попробовать, — мальчишка приваливается плечом к брату и кусает нижнюю губу, когда Порш приобнимает его и ерошит волосы:       — Я понимаю, что у тебя перед глазами всегда был кумир-парень, но может быть девушки с красивыми формами и мягкой грудью тебе тоже будут интересны? Ты бы сходил на парочку свиданий, зажал бы несколько красоток по углам, может и понял бы, что просто запутался, — он не знает, зачем говорит это всё, может быть потому, что ощущает, насколько сложно быть в отношениях с мужчиной. И плевать, что Порш в целом впервые был в отношениях хоть с кем-то, не перебиваясь одноразовым сексом в туалете бара, даже не пытаясь запомнить имя.       Порчэ краснеет ушами, осознавая глупость и абсурдность того, что брат говорит, фырчит тихо и ехидно:       — А в постели с Пи’Кинном ты тоже девушек с красивыми формами представляешь? Ой, — получает лёгкий подзатыльник и насмешливое:       — И с каких пор ты начал дерзить своему Хиа’, негодник?       — С тех пор, как Хиа’ начал говорить всякий бред, — Чэ смеётся вполне искренне, вспоминая, как это делается, и проговаривает тише, выдавая откровенность, — иногда я думаю, что был бы рад не влюбляться. Что жилось бы мне гораздо проще, но никто меня не спросил, хочу ли я полюбить этого человека.       Порш утыкается носом в чужую макушку и прикрывает глаза, понимая, о чём именно говорит брат, какую информацию хочет донести и какие эмоции вкладывает. Иногда он и сам думает обо всём этом, жалеет о той злополучной встрече за баром, о том, что решил тогда помочь красивому незнакомцу в дорогом костюме, а потом не заметил, как открыл для него своё сердце. Но Поршу кажется, что Корн всё равно однажды появился бы в его жизни, принося с собой хаос и разруху, оставляя выжженные города и моря боли, а им с Кинном просто суждено было встретиться и полюбить друг друга, независимо от обстоятельств.       — Любить кого-то правда очень сложно, доверять этому человеку, показывать свои слабости и открывать самые страшные и грязные секреты, но именно он своей поддержкой и теплом может превратить эти слабости в твою силу, дать шанс на счастье, — Порш только сейчас понимает, насколько сильно скучал по своему братишке и по их времени, проведённому вместе. Забывал иногда, что рядом с ним всегда был человек, которому он мог доверять без каких-либо условностей, без раздумий и сомнений, целиком и полностью.       Чэ втягивает побольше воздуха через нос и поднимается на ноги, протягивая руку брату и подводя итог их разговору:       — Но если было больно, когда ты расстаёшься с этим человеком, значит ты правда его любишь, ведь так?       Порш хватается за протянутую ладонь, поднимаясь следом и отмечая, что они с Порчэ теперь почти одного роста.       — Да, всё именно так, — он направляется к матам и бросает через плечо, — но однажды ты скажешь имя своего парня, я откопаю о нём всю информацию, а потом надеру задницу за то, что он сделал тебе больно, — и Чэ веселит мысль о том, как Киму надирают задницу, хоть с его навыками боя у Порша это вряд ли получится, но зрелище должно быть стоящее. И сейчас мальчишку не пугают эти мысли о будущем, потому что ему хочется думать, что после того, как Мун претворит свой план в жизнь, все дорогие и любимые для него люди выживут, и он сможет начать заново строить свою жизнь.       Только их спарринг с Поршем резко подходит к концу, так и не успев возобновиться, потому что его телефон разражается громким звонком, заставляя отпустить прижатого к мату Чэ со скрученными за спиной руками.       — Мы же отклонили их предложение, Кинн, какого хуя?! — настроение брата меняется за считанные секунды, и Порчэ старается уловить и запомнить как можно больше, опасаясь, что устройство на значке может не улавливать звук на таком расстоянии. — Как они могли напасть на наши склады, если мы взорвали их машину с оружием, — Порш расхаживает из стороны в сторону, когда в зал врывается взмыленный и злой, как тысяча чертей, Кинн, сбрасывая звонок и выплёвывая с едва сдерживаемой агрессией:       — У них было наше оружие: винтовки, пистолеты и автоматы, которые поставляют в Бангкок только нам, — и его слова вкупе с растерянным, дезориентированным видом дают Порчэ понять: сейчас он становится свидетелем начала пиздеца, и мысленно вторит брату, который повторяет вслух:       — Какого хуя, Кинн?       И если против якудза и других банд они ещё могли успешно выстоять, то что делать, когда тебя бьют твоим же оружием в буквальном смысле этого слова? Чэ не знал ответа на этот вопрос, но в это самое мгновение ему казалось, что единственным человеком, способным положить этому всему конец, был Муншайн. Хоть за его действиями будет скрываться океан крови и слишком высокая цена.       И, естественно, о продолжении спарринга не могло идти и речи, а звук пришедшего на мобильный сообщения доказал это окончательно:       «Маячок на Бамрунгмыанг, место встречи — на геолокации».       И если после встречи с Муном Порчэ чувствовал только страх, то сейчас по его венам заструился чистый, незамутнённый адреналин, смешанный с азартом: если он во второсортном шпионском фильме, то нужно взять максимум от того времени, что у него есть в запасе. И скорее всего, не последнюю роль играет то, что у человека, которому он собирался довериться, было лицо того, кого Чэ, вопреки всем внутренним уговорам и упрёкам, продолжал любить и собирался до последнего вдоха хранить чувства к нему.