Love Die

      Ким приезжает со встречи глубоко за полночь и захлопывает дверь квартиры что есть силы. Сегодня Кимхан продал партию оружия, которым будут убивать людей Кинна и Порша, и он впервые в жизни чувствует себя загнанным в угол. А самое отвратительное — это то, что ему больше некуда бежать и скрываться, «Вик» спрятан в долгий ящик с огромным навесным замком, и принц мафии теперь не знает, сможет ли он ещё хотя бы когда-нибудь вернуться в то время, когда ему было хорошо, где он чувствовал себя полноценным и живым. Или же он так и останется поглощённым тьмой до того момента, пока просто не разрешит старшему брату убить себя.       И ему теперь чаще хочется закончить это всё, доверить безопасность и жизнь Чэ Поршу и тому человеку, с которым мальчишка сможет быть счастливым и полноценным, но эгоистичная, подлая и злобная часть его натуры нашёптывает на ухо: «Корн уберёт его в этот же день, обставив всё как смерть от рук конкурентов и создав из Порша безмозглую машину, способную устроить кровавую бойню там, куда отец бросит кость». Но на самом деле Кимхан просто цепляется за Порчэ, всеми силами держится за воспоминания о них, о его нежных, дрожащих от волнения руках и ласковых, мягких губах, которые иногда до сих пор мерещатся на грани сна и реальности, преследуют фантомом ощущений. И Ким в ужасе от того, какой спектр эмоций его заставил испытывать, хранить внутри обычный мальчишка, который должен был стать проходной миссией, а не навязчивой идеей, блёклым светом, живущим под рёберной клеткой в окружении непроглядной тьмы.       Кимхан хватает бутылку алкоголя и покрытую пылью гитару, выходит на балкон, усаживаясь прямо на пол. На тот самый балкон, на котором он изливал душу в песне, которая не получила ни отклика, ни ответа.       Он зажимает фильтр между губами и немного подрагивающей рукой поджигает сигарету, чтобы сделать затяжку губительного яда, такого же смертельного, как и любовь к Порчэ.       Пепел с сигареты стряхивается прямо на пол, а бутылка пустеет на треть прежде чем он прижимает гитару к своей груди и начинает играть. Струны послушно звенят под пальцами, переливаются разными голосами и плачут. За прошедшие шесть лет Ким привык к перманентному, сжирающему изнутри одиночеству, холодному, мерзкому, но не способному причинить боли, в отличие от потери человека, ради которого не жалко было рискнуть жизнью. Вик правда всегда был лучшим из них двоих, добрее, приветливее и чище, он не был приспособлен к жестокости этого мира, не был готов к козням, которые сука-жизнь готовила для них. На похоронах мамы Вик плакал громче всех, цепляясь за гроб и не желая отпускать её, ему казалось, что пока она не стала пеплом, то может ожить, открыть свои красивые, наполненные любовью и мягким светом глаза, и притянуть своих любимых сыновей в крепкие объятия. Но она не проснулась, поглощённая вечным, беспробудным сном, умиротворённая и больше не способная никого защитить. Именно тогда, кажется, у Вика на сердце появилась первая трещина. И время не лечило его, хоть он и пытался казаться снова счастливым и беззаботным, таким же любвеобильным и ласковым. Он всеми силами пытался казаться собой.       Ким был его противоположностью, расчётливым, холодным принцем, которого ничего особо не заботило, кроме музыки и благополучия братьев, а о его высокомерии слагались едва ли не легенды. Вот только его лёд ощутимо трескался, стоило Вику налететь на него с объятиями или потрепать по волосам. Именно младший (на две минуты) из близнецов утешал всхлипывающего Кинна, впервые переживающего предательство от человека, которого любил и которому доверился.       Вик был лучом света в царстве грязи и теней, он просто души не чаял в своих братьях, вечерами пропадал в кабинете Кинна, развлекая его болтовнёй, с удовольствием смотрел дурацкие фильмы Кхуна, с пламенем в глазах обсуждая сюжетные повороты, и был именно тем, кто самым первым слушал песни Кимхана, немного нелепые, где-то нерифмующиеся и детские, но очень важные для юного сердца, хоть в такие моменты способного биться чаще и дарить ответную улыбку сияющему счастьем практически идентичному лицу.       Они не старались быть разными, не переживали из-за своего сходства, а когда им начинала нравится одна и та же девочка, ухаживали за ней по очереди, готовые уступить, когда она выберет кого-то одного из них, потому что брат был ближе и роднее, его нельзя было променять на красивую девчонку и внимание, они ведь знали, в каком мире живут, и помнили, что доверять можно только самым близким.       — Когда будешь выступать и станешь очень знаменитым, какой псевдоним ты выберешь? — с улыбкой спрашивает Вик, обнимая брата за пояс и закидывая на него ноги. Только через тактильный контакт он может передать всю силу своей любви и привязанности, которую испытывает к дорогим людям.       Ким реагирует не сразу, о чём-то глубоко задумавшись, и шипит, когда близнец дует прямо в ухо, заставляя тело покрыться мурашками.       Кимхан не медлит и сразу отвечает на чужую подлость своей, щекоча бока и вызывая звонкий смех и почти писклявое: «Нече-естно!» Брат пытается отбиваться и увернуться, пробегаясь в ответ по чужим рёбрам и задыхаясь от смеха. Им по пятнадцать, кажется, что вся жизнь ещё впереди. И хоть они наверняка знают, что прожить её будет непросто, но мальчишки верят, что справятся, пока они есть друг у друга.       Ким падает на спину, поверхностно дыша, и поворачивает голову, поглядывая на близнеца, который точно так же распластался на кровати и смотрит с яркой улыбкой, от которой сияют даже глаза.       — Я ещё не думал над этим, у меня нет ни одной готовой песни, которую можно было бы записать в студии. Зато папа дёргает со всякими мелкими поручениями, — и никому из них двоих это не нравится, потому что Ким всегда хотел заниматься музыкой, а не развивать их нелегальный кровавый бизнес, Вик же вообще был далёк от этого всего, ему было интереснее копаться в программах и рисовать арты на планшете к любимым дорамам, которые они с Танкхуном смотрели взахлёб, он не хотел видеть кровь и причинять людям боль. Но отцу было плевать на их желания, он не трогал Вика, давая задания пока что только Кимхану и заставляя выполнять мелкую грязную работу. Но близнецы понимали, что так не будет продолжаться всегда, однажды и Вику придётся почувствовать каково это: отнимать чью-то жизнь.       — Только пообещай, что это не будет что-то банальное, а то я не буду ходить на твои концерты, — Вик щурится довольным котом, когда Ким щелкает его по носу, произнося тихонько:       — Обещаю, Саншайн.       А потом Вик внезапно пропал. И Ким сразу забил тревогу, потому что его близнец не мог просто так уйти и не возвращаться, «загулять», как пренебрежительно бросил тогда отец. И Киму же было всего шестнадцать, у него не было ни людей, ни ресурсов, ни возможностей, поэтому он искал брата своими силами, объезжал места, где они любили проводить время, потом начал проверять склады и заброшенные здания, обшаривая по десятку за день. Отец упорно отказывался обращать на это внимание, считая Вика просто бунтующим подростком, привлекающим внимание. И тогда на помощь пришёл Кинн со своими телохранителями и планом. Но дни сменяли друг друга, а следов пребывания Вика нигде не было, не поступало звонков с требованиями или каких-то признаков похищения, и если бы не такой же измученный, но желающий найти брата Анакинн, Кимхан подумал бы, что просто от скуки придумал себе Вика.       Они искали много и долго, не позволяя себе терять надежду, до последнего веря, что их попытки увенчаются успехом. И они увенчались. Спустя почти два месяца безрезультатных поисков его нашли. Точнее нашли раздутый, обезображенный от времени, проведённого в воде, труп. В нём невозможно было опознать шестнадцатилетнего мальчишку, а экспертиза не дала никакого результата: он слишком долго был в реке. И Кимхан не хотел верить в то, что это мог быть его светлый, любящий весь мир близнец, который просто решил свести счёты с жизнью. Почему?! Почему он пошёл на этот шаг?!       Нет, Ким не верил. Он считал, что его наёбывают жестоко, болезненно, а похожую одежду и обувь мог носить любой, и цвет волос ничего не значит, у всех тайцев тёмные волосы. И не верил до тех пор, пока перед ним не присел с мокрыми от слёз щеками Кинн, протягивая в дрожащей в треморе руке кулон, дополняющий тот, который висел у Кимхана на шее, мамин парный подарок им с братом на десять лет. Сделанный под заказ. Уникальный.       Позже на трупе нашли и другие украшения Вика: его любимый браслет, тоненькие кольцо и документы в кармане.       И тогда мир Кима рухнул окончательно. Он не знал, почему не уследил за состоянием близнеца и что сделал не так, но ему отчаянно сильно хотелось повторить его судьбу. Потому что жить больше не было желания, как и дышать. Он не понимал, что должно было произойти у такого весёлого и улыбчивого человека, чтобы решиться на такой шаг. И Кимхан тоже готов был к этому, потому что он больше не видел смысла существовать в мире, где не было брата: его опоры, безопасной зоны, критика и лучшего друга, единственного во всей вселенной человека, которому не было на него плевать. Которого на самом деле заботило то, кем был Ким.       И он почти решился, прижимая к виску глок в их общей с Виком комнате и в последний раз обводя взглядом знакомое до мелочей пространство. И тогда его взгляд упал на гитару, любимую, немного потёртую, но именно ту, на которой Ким учился играть, отмахиваясь от брата, который лез пальцами к струнам и мешал разучивать аккорды.       Слёзы неконтролируемым потоком полились из глаз из-за воспоминания об этом моменте. Он больше никогда не плакал так, как тогда, захлёбываясь в рыданиях и сжимая в ладони два кулона, отображающие их детские прозвища, придуманные мамой. Он стискивал в кулаке луну и солнце.       Кимхан не знает, как он нашёл силы жить дальше, но из особняка он съехал практически сразу, и с этим ему помог Кинн, разучившийся улыбаться на долгие годы вперёд. Солнце погасло не только на небосводе Кима, окутав в вечную темноту. Кхун, несмотря на своё нестабильное состояние, держал их обоих на плаву, тормошил и заставлял двигаться вперёд: «Если не ради себя, то хотя бы ради него». И это, кажется, сработало. Кимхан записал, наконец, свою первую песню, а позже выступил под псевдонимом «WIK», совсем небанальным, как и обещал брату.       Вот только Киму казалось, что сердце утонуло в той проклятой реке вместе с близнецом, навсегда отобрав у него способность любить и ощущать привязанность. А единственным свидетельством его любви были два кулона, спрятанных в чёрной продолговатой шкатулке.       И вот теперь, спустя столько долгих, мучительных лет, Кимхан снова понимал, что его больное, израненное сердце было всё ещё на месте и билось в груди испуганной птицей уже ради другого человека, ради Порчэ, немного похожего на близнеца Кима своим солнечным сиянием и взглядом, которым он смотрел на жизнь. Но Кимхан сам, своими собственными руками сделал мальчишке больно и оттолкнул, бросил в слезах у комплекса, чтобы эгоцентрично оградить себя от того, какие последствия могут быть у любви. Только, наверное, он был слишком глупым, чтобы понять: что-то менять было уже поздно, Чэ занял огромное место в его сердце и уходить оттуда не собирался. Поэтому Кимхан не мог допустить, чтобы ещё один его любимый человек пострадал. Ради Порчэ он готов был сразиться с самим Дьяволом, у которого было лицо его отца.

~~~

      Чэ приходит на встречи с Муном на протяжении нескольких недель, успешно ускользает из различных кафешек на пару часов, пересказывает всё, что видел и заметил, стараясь не вздрагивать от липкого страха, который он испытывает каждый раз при взгляде на этого человека.       Муну плевать на личное пространство и на просьбы Порчэ не звать его «Солнышком», Муншайн подбирается, подкрадывается всегда сзади, почти беззвучно, обдавая шею горячим дыханием и пуская по телу стада мурашек. Чэ шарахается от него, отшатывается и смотрит волчонком, но в груди что-то неприятно колет, потому что у Муна, блять, лицо Кима, человека, которого Порчэ любит до сих пор, и поэтому ему сложно было не начать испытывать хоть что-то помимо страха в такой ситуации. Но парень старается, цепляется за первобытный, испытываемый при встрече ужас, чтобы не отмечать древесные нотки в чужом аромате, приятно горчащие на языке, не останавливать взгляд на острых ключицах и аристократичной шее, широких плечах и достаточно сильных руках, обтянутых тугими мышцами. Чэ никогда не видел Кимхана в майке или без футболки, не может оценить, похожи ли с братом они и здесь, но он и не хочет сравнивать, совсем-совсем не желает, отмахиваясь от навязчивых мыслей, как от мух.       А ещё Муншайн боится и избегает прикосновений к своему телу, но сам может касаться, прижаться к Порчэ сзади, когда парень смиренно ждёт своего союзника (?). Чэ вскрикивает и старается быстрее уйти, чтобы избавиться от страха и непонятного, тянущего внутри нечто, совсем ненужного и неправильного, запретного, как плод яблони в Эдеме. Вик же только ухмыляется, уводя его куда-то вглубь здания и открывая ноутбук. Что он там записывает, Порчэ не знает, но гордится своей зрительной памятью, благодаря которой ему не составляет труда пересказать Вику то, что услышать он не может.       И вот в один из таких визитов, Чэ вдруг приходит на ум интересующий его вопрос. За это время он обжился со своим страхом, принял его, как часть себя и своего перманентного состояния, и теперь тоже хотел получать хотя бы какие-то ответы. Он подходит к сосредоточенному Муну, просматривающему документы, зовёт по имени, но видимо, слишком тихо, чтобы привлечь чужое внимание, поэтому поднимает руку и всего на секунду касается плеча, ощущая теплоту и текстуру тёплой кожи, потому что в следующее мгновение его пальцы сжимают до боли, а на лице напротив отражается леденящий душу холод. Мальчишка забывает как дышать, делает шаг назад, растирая пальцы, и видит, как Вик захлопывает ноутбук. Пугающая реакция на обычное прикосновение вгоняет Чэ в некое подобие ступора.       — Пока что очень мало информации. Попробуй потереться возле телохранителей Кхуна и, при возможности, возле Кинна, — бросает Мун, собираясь уйти.       — Мун, я… — Чэ запинается, когда брат Кима замирает и оглядывается через плечо, выгибая бровь. Его пепельно-голубые волосы выглядят так, будто в них действительно на века застыл лунный свет, а глаза сияют вечными льдами Антарктиды, — мне нужны ответы и объяснения. Я не понимаю, что делаю и какие данные ты получаешь, — и да, он может быть глупый и совсем недальновидный, не умеет складывать два и два, но, хэй, он в мафиозном мире всего несколько месяцев и только недавно перестал вздрагивать от резких звуков, доносящихся из коридора.       Муншайн возвращается, подходит к подростку близко-близко, заглядывая в тёмно-коньячные глаза:       — А с чего ты взял, Солнышко, что я буду тебе что-то объяснять?       — Тогда я больше не приду и выброшу по дороге к особняку значок. Мне нужно знать, что ты не планируешь убить моего брата или навредить ещё… ещё кому-то, — у него не поворачивается язык, чтобы произвести вслух любимо-ненавистное имя.       Вик по-совиному склоняет голову в бок, наблюдая, как под его взглядом мальчишка буквально сжимается, скукоживается и чуть ли не прячет голову в плечах, осознавая свою дерзость. Забавный, интересный, смышлёный и наблюдательный. Подмечает детали и тонкости, говорит о песке или каплях глины на чужих штанах и ботинках, видит больше, чем другие. Мун с каждой новой встречей яснее осознаёт то, из-за чего этот мальчишка запал Киму в душу. Им всегда нравились одни и те же люди, хоть каждый из них выделял в этом человеке что-то, что для другого было неважно или незначительно. И в случае с Порчэ (да, он прекрасно знал, как зовут этого неугомонного), на первом месте что для Муна, что для Кимхана была не милая мордашка с лисьими глазами и пухлыми, блядскими губами, а сшибающая с ног искренность и прямолинейность. Такие, конечно, плохо умеют врать, но для его целей была как раз-таки важна голая, неприкрытая ничем правда.       Жестокое, закостенелое сердце Муна не может чувствовать ничего даже отдалённо тёплого и мягкого, но его умиляет, как Чэ, несмотря на глубокую обиду на Кима, волнуется о нём. О таких людях говорят, что они носят сердце на рукаве, потому что даже когда он старается скрыть эмоции и мысли, они все отображаются у него на лице.       — Ещё кому-то… — тянет Вик, будто издеваясь и играясь словно с мышкой, поддевает пальцами острый подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза: и если существует гипнотическое воздействие взгляда, то этот человек успешно им пользуется, проходясь языком по потрескавшимся губам и произнося, каждым словом обжигая чужое лицо, — ты под «ещё кем-то» явно имеешь в виду не моего папочку, а значит всё будет в порядке с этим человеком. Пока он не начнёт мешать моим планам и путаться у меня под ногами, конечно.       Порчэ сглатывает, но не находит сил и смелости отстраниться, сжимает руки в кулаки, повторяя упрямо:       — Мне нужны ответы. Я хочу понимать, какие мои действия приносят пользу, а какие оказываются бесполезными, чтобы не тыкаться слепым котёнком.       — Ты и так слепой, глупый котёнок, Солнышко. И начинаешь меня раздражать. Хочешь ответов? Тогда добудь для меня больше информации, узнай как можно больше о том, чем занимаются наши братья и почему им мешают. И может быть потом я расскажу тебе, что делаю я. Потому что пока встречи с тобой для меня — бесполезная трата времени, — Мун хмыкает, сильнее сжимая чужой подбородок, и бросает насмешливо, припоминая подслушанные разговоры Порчэ с братом, — твой парень недоволен тобой, — и прижимается губами к чужим в сухом, лишённом эмоций поцелуе.       Вик сразу отступает и уходит, не прощаясь и не оборачиваясь назад на мальчишку, кусающего дрожащие губы и старающегося сморгнуть набежавшие на глаза слёзы: жизнь не готовила его к таким выворачивающим наизнанку эмоциям, которые крошат в хлам его самообладание и готовятся сломить волю.       Порчэ добирается домой, как в тумане, только по наитию вспоминая, что нужно забрать телефон и подвеску у доброй тётушки, которая обещала сохранить эти вещи за пару тысяч бат.       И он надеется, что сегодняшний день больше не принесёт ему душевных терзаний, когда скидывает на пол обувь и валится на кровать прямо в уличной одежде, во сне с тоской наблюдая за Луной, бросающей на воду неровное, покрытое рябью отражение, как отравляющее естество, так и выступающее исцелением.

~~~

      Вчера Ким внимательно выслушал Нона, почти бездумно рассматривая пробковую доску с прикреплёнными фотографиями, и хотел поймать мальчишку лично, чтобы встряхнуть, схватив за плечи, и сказать, что нельзя так играть с собственной жизнью.       Вчерашнее «свидание» Чэ затянулось очень сильно, Кимхан даже не думал, что можно столько времени провести в такой неприметной забегаловке, а беспокойство, перманентно живущее под рёбрами, не дало продолжить работу. Поэтому он отправил своего телохранителя проверить, всё ли с мальчишкой в порядке, но вместо него Нон нашёл только сигнал, который пеленговался за барной стойкой, и пустое заведение. И отчасти Ким может понять Порчэ, если он действительно решил двигаться дальше и быть с кем-то другим, то ему вряд ли хотелось раскрывать личность своего избранника мафиозному миру и демонстрировать свои отношения, но это ни на секунду не отменяло того, насколько безрассудным и глупым был его поступок.       И сейчас Кимхан усиленно думает, отвлекаясь от того, о чём рассказывают его брат, кузен и Порш на их еженедельном «семейном» собрании. Он чувствует скуку и желание откровенно зевнуть, запрещает себе чувствовать стыд, ведь Кинн и Порш целы и невредимы, всё, что делает Корн мешает их бизнесу, но не наносит физический ущерб им самим. «Пока что», — ехидно подсказывает мерзкое подсознание голосом отца. Но Ким не может волноваться сразу обо всех, у Вегаса есть его верный пёсик Пит, у брата немного недалёкий и глуповатый Порш, а вот у Порчэ не было никого, кроме его таинственного избранника, вряд ли способного защитить парня от настоящей угрозы. И принц мафии не мог волноваться о чём-то другом, погружаясь в мысли и балансируя над пропастью, чтобы придумать повод промыть Чэ мозги, напомнить ему, насколько опасно играть с судьбой в догонялки, потому что однажды она его неминуемо настигнет и уничтожит.       А повод удивительным образом находится сам собой, когда Порш слышит от Кинна о предстоящей встрече. И Киму жаль, что эта встреча закончится провалом, потому что на ней будут «его» люди, и их единственной целью будет подорвать к чертям склад с оружием, на котором они как раз и встретятся. Корн ведёт нечестную, грязную игру, переставляя на шахматной доске фигуры и придерживаясь только одной, понятной ему стратегии, но главной его целью является: столкнуть их с Кинном лбами и посмотреть, кто из них выиграет эту борьбу за власть. И самое мерзкое: отец знает, что пока Порчэ под прицелом, Ким будет идти против брата, не вредить ему напрямую, но разрушать его бизнес и ломать связи, на выстраивание которых он потратил годы.       — Перед тем, как мы уедем, я заскочу в спортзал, скажу Чэ, что сегодня спарринга не будет, — бросает Порш, надевая пиджак и подводя итог их разговора.       — Я могу его потренировать, — вклинивается Кимхан, сохраняя внешнее безразличие, но внутренне буквально замирая. Последнее, что ему нужно — это вызвать подозрения у старшего Киттисавата, который смотрит пристально и оценивающе, явно не решаясь довериться младшему брату своего парня. Вот только Кинн принимает решение за него, хватая за руку и подталкивая к двери, уже на пороге произнося:       — Ким, отличная идея.       Вегас переводит незаинтересованный, скучающий взгляд на кузена, с насмешкой спрашивая:       — И с каких пор тебе интересно возиться с малышнёй?       — С тех пор, когда в этом доме стало совсем скучно, — и приправляет свой взгляд дозой холодного безразличия, которое Вегаса никак не задевает, и уходит следом за братом, направляясь на первый этаж.       Порчэ разминается и растягивается на матах, поглядывая на время, уже даже решает, что брат забыл и можно спокойно подняться наверх и хотя бы урвать немного сна, прежде чем он сменится жутким кошмаром и видениями, наполненными криками, кровью и чужим холодным взглядом. Парень выдыхает сквозь зубы, пытаясь понять, в какой именно момент его жизнь скатилась в Тартарары, когда позади слышится скрип двери.       — Я уже подумал, что ты обо мне забыл, — слегка ехидно говорит он, но ответом ему служит гробовая тишина. Чэ оборачивается и резко выпрямляется, застывая и во все глаза рассматривая галлюцинацию. Снова. Потому что просто не может такого быть, только не с ним и не сейчас. Пожалуйста. А с языка непроизвольно слетает тусклое, почти безжизненное:       — Пи’Ким… — которое отбивается рикошетом от высоких потолков и звучит громче любого крика, потому что именно это имя проходится ржавым тупым ножом по и так израненному сердцу, — что тебе нужно?       — Нам нужно поговорить, — а Порчэ не хочет с ним разговаривать. Не тогда, когда каждое его грёбанное слово будет слышать другой человек, вызывающий у него ужас, а жизнь самого Чэ находится в шаге от бездны. И не тогда, когда он пытается обрести смысл в мести и вытравить Кима из своей головы раз и навсегда. Вот только, как и в случае с Виком, мальчишка не может толком ничего сказать, а желание забиться в угол раненым зверем вырастает до невероятных масштабов и прячется за небосводом. Он не знает, чего хочет больше: упасть на колени, разражаясь громким плачем или запрокинуть голову назад и истерично, безумно засмеяться, подражая Танкхуну и… Вику.       Кажется, Порчэ начал игру, в которой проигравший был заранее предопределён. И это был он сам.