Love Die

      Думал ли Порчэ, что в зоне досягаемости на протяжении довольно длительного срока не будет человека с этим лицом, а потом, в течение какой-то пары недель он появится в двойном размере? Мог ли он представить что-то подобное в реальности, а не в бредовом, лихорадочном сне?       Иногда Чэ кажется, что он просто сошёл с ума, ударился головой, повредил мозг и съехал с катушек, потому что не может такого быть, чтобы он, ничем не примечательный, обычный пацан вляпался в такой звездец. В эту самую секунду их слушает Мун: злой, холодный, расчётливый и бездушный тип, который, Порчэ уверен, легко его убьёт, как только он станет бесполезным. А прямо перед Чэ стоит тот, кого любить было мучительно больно, но и не любить не получалось, как бы сильно он ни старался. И это всеобъемлющая, жгучая любовь невольно проецировалась на Вика, заставляя Порчэ смотреть на него немного дольше необходимого, сравнивать, скользить взглядом по широким плечам и забываться в своих мыслях. И если Чэ ещё не сошёл с ума, то был близок к этому.       Кимхан стоял молча, засунув руки в карманы неизменной кожаной куртки и, похоже, не собирался никуда уходить, а мальчишке невыносимо сильно хотелось включить суку, сказать много гадких, ядовитых слов, благополучно забывая, что когда-то, в прошлой жизни, после десятого или сотого прослушивания песни он готов был простить Кима, снова впустить его в свой мир. Но это, правда, было в прошлой жизни, до встречи с Муном, до того, как он решил вляпаться в это мафиозное дерьмо, а не выбраться из него. И теперь ему казалось неправильным пытаться что-то заново построить с Кимханом, скрывая за душой такой секрет и закрывая на ключ шкаф со скелетом. Если Чэ позволит себе это, то будет ничем не лучше того Кима, который бросил безразличное «прости» и ушёл, не оборачиваясь, даже слыша чужой плач.       — Сейчас придёт Хиа’ и для тебя будет лучше, если он не узнает, что мы знакомы, — сдержанно, упрямо произносит парень, натягивая рукава толстовки на пальцы и выдавая этим, что нервничает. Нервничает невыносимо сильно, до дрожи во всём теле.       — Порш уехал с Кинном на встречу.       — Тогда я пойду, — Чэ срывается с места, пытаясь убежать от себя, Кимхана или реальности, которая тыкает его носом в то, что у него может быть, если он сделает всё правильно. Только вот что значит это «правильно»? Исполнить угрозу, которую он бросил Вику, выбросить значок и сдать его брату? Или продолжать отталкивать Кима, уходить от него снова и снова, пока принцу мафии не надоест стучаться в дверь, закрытую на железный засов? Почему в школе или университете их не учат принимать решения, а впихивают в головы совсем ненужные и бесполезные знания вроде алгоритмов и температуры распада белка? Ведь такие знания были бы намного полезнее в их жизни и помогли бы избежать огромного количества ошибок.       Только Ким не даёт ему уйти, хватает за руку, несильно, даже мягко обвивая тонкое запястье пальцами и удерживая парня на месте.       — Я предложил Поршу потренировать тебя вместо него, он согласился, — Кимхан поворачивает голову, встречаясь с чужим больным взглядом, и сам внутренне умирает из-за того, что натворил. Не смог вовремя осознать, что Чэ — тот человек, которого хочется охранять, защищать и любить, беречь, как самое ценное сокровище, и надеяться, что сейчас ему на это уже хватит сил, потому что уберечь Вика в своё время он не смог.       А Порчэ смотрит на него затравленно, не выдёргивает руку, но будто умоляет отпустить. Вот только загвоздка в том, что Ким не может, да и не хочет, если быть честным. Он мразь, подлец и эгоистичная самовлюблённая сволочь, которая в курсе, что у Чэ есть кто-то другой, с кем ему будет, возможно, лучше и спокойнее, но только Кимхан знает, что на самом деле стоит за тем, чтобы быть братом лидера мафиозного клана (даже если это побочная ветвь). И ни один человек на свете не приложит столько усилий для безопасности этого мальчишки, как он. Сын мафии готов выжечь весь мир, не оставить камня на камне, но сохранить жизнь человеку, которого любит.       — Я не хочу, чтобы ты тренировал меня. Я вообще не хочу иметь с тобой ничего общего, — Порчэ проговаривает чётко и громко, мысленно умоляя поверить ему, иначе он не выдержит, сломается, разлетится на мелкое крошево, не оставляя ничего. Но он отчётливо и ясно видит в чужих тёмных глазах одно короткое, но ёмкое: «Не верю». — Ты обещал, что моя жизнь теперь принадлежит мне, как и мои решения. А теперь снова являешься, собираешься тренировать… Зачем ты всё это делаешь, Пи’Ким, почему ты просто не можешь отпустить меня? — Чэ кажется, что ещё несколько минут с ощущением чужих длинных пальцев, обжигающих нежную кожу, и он реально не сможет сдержаться, обнимет что есть силы длинную шею и будет рыдать громко, взахлёб и просить никогда его больше не бросать. Но он не может позволить себе начать чистый лист их истории, который усеян красными и коричневыми пятнами лжи, поэтому пока что Чэ говорит то, что должен, вытаскивая запястье из чужого захвата, — у меня есть тот, кто мне дорог, и я не хочу делать ему больно, общаясь с тобой.       И Порчэ видит, как больно ударяют по Киму его слова, осознаёт это до отвратительного чётко и ясно, и надеется, что когда-то они снова смогут попробовать, без обмана и тайн, без Корна, кружащего грифом над ними и готового сожрать их трупы, обглодать косточки и не оставить ни кусочка.       А Кимхан, словно сквозь вату, слышит слова парня и впервые за свои двадцать два года жизни наступает гордости на горло: он готов бороться за того, кто принадлежит ему, особенно когда Чэ всё ещё смотрит на него взглядом, в котором кроме боли и злости есть целый океан нездоровой, отчаянной любви.       — Я знаю, что ты зол на меня. И знаю, что сделал тебе больно, но дай мне шанс всё исправить, дай мне шанс хотя бы попробовать. Я не буду давить на тебя, — голос Кима всё такой же приятный, с лёгкой хрипотцой, а слова уверенные, бьющие прямо в замок, которым Порчэ запер своё сердце. И он открывает рот, чтобы сказать, выплюнуть категоричное «Нет», но его опережает звонок, поступивший на телефон Кимхана. Он поднимает трубку, внимательно слушая собеседника, и бросает короткое, жёсткое, совсем не похожее на то, как он только что говорил с Чэ:       — Я понял. Действуйте. Только убедитесь, что там никого нет, — под «никого нет» он имеет в виду Кинна и Порша, и люди Корна это знают, не могут не знать. И уже через час во всех новостях будут мелькать срочные новости о взрыве на складе на окраине Бангкока и о том, что полиция активно занимается поисками виновных.       Порчэ видит, как на красивом, всегда бесстрастном лице мелькает что-то уродливое, жуткое, похожее на невыносимую печаль и боль, и против такого Кима он не знает, что делать, поэтому выбирает самый верный, хоть и трусливый вариант: он молча разворачивается и уходит, молясь всем известным ему богам, чтобы Кимхан отступил, потому что Чэ, кажется, не умеет не только драться, но и строить оборонительные, неприступные стены, способные выдержать натиск человека, которого он и сам всей душой хочет вернуть.       И когда он уже едва ли не бегом направляется к комнате Кхуна, не желая прямо сейчас оставаться наедине со своими мыслями, на его телефон приходит сообщение с точкой, отмеченной в районе Силом, и Порчэ знает наверняка, что после этой встречи он возненавидит только сильнее и Вика, и себя, но не отказывается от неё, потому что не видит пути для отступа.

~~~

      Муншайн в миллионный раз прослушивает по кругу запись с громким, немного истеричным смехом Танкхуна, переключается на слегка возмущённые препирательства Кинна с этим недоумком Поршем, а потом включает запись с размеренным голосом близнеца, слишком мягким даже для того Кима, которого Мун когда-то знал.       Чувствует ли он себя мазохистом, вслушиваясь в голоса родных братьев? Определённо да. Потому что он не знает, что должен ощущать, осознавая, что их жизнь продолжилась и без него. Они всё так же делали то, что и раньше: смотрели дорамы, управляли людьми, играли и пели. Вот только Вик видел, что от Кимхана осталась лишь оболочка, был на его первом концерте, на котором брат выступил под его именем. Придурок. И обещал ведь, что у него будет небанальный псевдоним, а выбрал самый сентиментальный вариант: имя собственного мёртвого близнеца, вот умора. Правда, в тот момент Муну так не казалось, когда горячие слёзы одна за другой катились по щекам, спрятанным за тёмными, солнцезащитными очками и чёрной маской. Он, в отличие от Кима, выполнил своё обещание и пришёл на его первый концерт, чтобы полностью оставить «Вика» в прошлом, отдать его в надёжные руки Кимхана, а самому раз и навсегда стать Муншайном, холодным, жестоким, безжалостным и безэмоциональным, прямо как лунный свет. Потому что так было проще для него, для его искромсанной, перемолотой души и вырванного из груди сердца. Именно в тот день он окончательно попрощался с собой прежним, произнося слова, которые никому не было слышно за гулом толпы: «Не кори себя, братишка, ты не виноват, что мы родились в этой семье, а исчадье Ада называется нашим отцом». А даже если бы его кто-то и услышал, приняли бы за безумного сатаниста и отошли бы подальше, чтобы не вызвать на себя волну гнева.       Мун помнит, каким хрупким казался тогда Ким, таким, что прикоснёшься, и он сразу рухнет на пол грудой осколков, и, наверное, именно эти воспоминания не давали сейчас Муншайну возненавидеть своих братьев — он ведь хотел, чтобы они продолжили жить, храня воспоминания о нём глубоко в сердце, а псевдоним Кима никому из них не позволил ни на секунду о нём забыть.

~~~

      Порчэ сворачивает в переулок, опасливо оглядываясь по сторонам и сильнее натягивая на голову капюшон, а потом с недоверием смотрит на старенький автомобиль, тысячи которых снуют по Бангкоку. Он снова оборачивается, а потом прошмыгивает в салон, скользя взглядом по профилю Муна и опять покрываясь мурашками от его улыбки: стеклянной, пугающей и практически всегда приклеенной к губам.       — Солнышко, у меня есть для тебя два варианта: ты сейчас надеваешь эту маску на своё миленькое личико, или я снова тебя усыпляю. Выбирай.       — Маску, — не задумываясь кивает Чэ, вздрагивая от того, как резко Мун наклоняется к нему, сжимая на бедре ладонь, покрытую татуировками, и произносит, глядя прямо в глаза:       — Если попробуешь подсмотреть, я просто вырублю тебя, — и оставляет на приоткрытых губах издевательский поцелуй. Порчэ отшатывается только через паузу, злится на Муна, на себя, не до конца осознавая свою реакцию и ощущая себя каким-то заторможенным. Он натягивает маску, плотно прижимает к глазам, погружая себя в темноту, и просит еле слышно:       — Не делай так больше, — хоть и прекрасно знает, что только раззадоривает этим Вика, доставляет ему такое же удовольствие, как и протест против «Солнышка», который имел прямо противоположный эффект. Потому что этому человеку глубоко похуй на чувства Чэ, если то, что он делает всколыхивают внутри него самого хотя бы какие-то эмоции, кроме всепоглощающей ненависти. А азарт — не самое плохое, что он чувствует впервые за много лет. И может быть немного предвкушение от того, насколько много позволит ему Порчэ, прежде чем по-настоящему оттолкнёт и даст отпор.

~~~

      Они приезжают в уже знакомое Чэ место, на пороге обшарпанного дома ему даже разрешают снять повязку, и подталкивают вперёд к двери с облупившейся краской. Порчэ не знает этот район, он выглядит заброшенным и нежилым, а высокие заросли травы и кустарника только укрепляют мысль о том, что благополучным его назвать сложно.       Мун дёргает на себя деревянную дверь, а за ней оказывается железная и, кажется, бронированная, к которой он прикладывает ключ-карту, после чего слышится глухой щелчок. Муншайн защищает это место, как святая святых, нажимает на какую-то кнопку изнутри возле двери и на вопросительный взгляд Порчэ отвечает с ухмылкой:       — По периметру дома стоят маячки и камеры, которые реагируют на движение. Ни одна живая душа не сможет подойти так, чтобы я её не засёк, — он идёт вперёд по пустому, вылизанному до стерильности коридору и добавляет со смешком, оборачиваясь через плечо, — а ещё этому смертнику на растяжках оторвёт ноги, — и после этих слов Чэ нервно сглатывает, чувствуя, как резко пересыхает горло, а нога в колене начинает крутить. Его пугает, с каким спокойствием и умиротворением Мун говорит о смерти, будто она — ничто, ещё один уровень в игре, а не конец, за которым только небытие.       Они заходят снова в ту комнату, в которой тогда очнулся Порчэ, но теперь на голой стене красуется огромная пробковая доска с прикреплёнными к ней какими-то графиками и документами. Парень подходит ближе, пытается вчитаться в вереницу строк и чуть ли не подпрыгивает, когда ему звучит прямо на ухо:       — Не трогай здесь ничего, — и хоть после этого не следует никакой угрозы, но Чэ может сам додумать, что ему переломают пальцы. Поэтому он отходит немного дальше, чтобы наверняка ничего не задеть, и смотрит на Муна, который садится за компьютер и начинает что-то клацать, становясь сосредоточенным и погружённым в свои мысли.       Порчэ знает, что он должен отвернуться, талдычит это себе, но встреча с Кимом заставляет его с новой силой удариться в сравнения двух братьев, настолько разных по поведению, мимике и жестам, но поразительно идентичных по внешности. Чэ не уверен, что смог бы их отличить, если бы у Муншайна не было тату, этого цвета волос и голубых линз. Сердце подскажет? Может быть, хотя пока оно трепещет в груди раненой птицей, снова и снова выдавая страх и непонятный, неведомо откуда взявшийся интерес, за который Чэ хочет ударить сам себя. Потому что Мун пугающий, дикий и непредсказуемый, он спокойно может сделать больно, толкнуть или как-то оскорбить, с широкой улыбкой на лице может пообещать свернуть шею или прострелить живот. По поведению и отношению к Порчэ он — абсолютная противоположность Киму, который был мягче и нежнее, говорил тише и сдержаннее, а в тот единственный раз целовал аккуратно и невесомо, обнимая, как что-то ценное. Мун же был совершенно другим, грубым, очень опасным и взрывным, он должен был бы вызывать страх одним своим взглядом. И он вызывал, на самом-то деле. Вот только его внешняя схожесть с Кимханом делала с Чэ жестокую штуку: ему было страшно рядом с этим человеком, это правда, но его ничего не значащие поцелуи пробуждали внутри маленького, одинокого зверька, которому хотелось быть для кого-то нужным и желанным. И не будь сейчас за душой у Порчэ этой страшной тайны, он бы с радостью вручил этого зверька Киму, снова доверил бы ему всего себя и попытался бы быть счастливым. Но целоваться с ним, встречаться и заниматься сексом он просто не мог, потому что в таком случае их отношения были обречены утонуть в море новой взаимной лжи, хоть и приправленной любовью. Порой недостаточно просто любить, иногда важнее иметь шанс быть искренним и честным, а таким Порчэ мог быть только с Муншайном.       Чэ настолько погружается в свои мысли, перескакивает с одной на другую, что делает невольный шаг назад, когда глаза Муна возникают прямо перед его лицом. Мальчишка прикусывает изнутри щёку, сжимая руки в кулаки, и подаётся вперёд, впечатываясь в чужой рот: безумные мысли и желания нужно выбивать отрезвляющими безумными поступками.       «Поцелуй» заканчивается уже через секунду, когда Муншайн сжимает до боли его подбородок, впиваясь пальцами в челюсть и сверкая глазами, наполненными вечной мерзлотой. Он смотрит пристально, изучая, кажется, каждую родинку, прожигает кожу цепким взглядом. А Порчэ жмурится от страха и ожидания того, что Мун может сделать, куда ударит или просто толкнёт так, что он завалится на задницу.       Только он не толкает, и даже не отвешивает пощёчину, вместо этого хмыкает и врезается в пухлые губы кусачим поцелуем. Чэ мычит и от неожиданности открывает рот, впуская горячий, юркий язык, который проходится по нёбу и изнанке щёк, сталкиваясь с языком Порчэ, а мальчишка замирает истуканом и боится даже шелохнуться. Но когда Мун кусает его за губу, больно и сильно, а на рецепторах оседает металлический вкус крови, это будто пробуждает его ото сна. Он знает, что делает неправильно, предаёт себя, Кима и свою любовь, но ему нужно это, нужно прямо сейчас, именно поэтому он отвечает неумело и робко, касается языка Муна своим и поднимает руки, чтобы обнять за плечи. И всё обрывается в одно мгновение, он обнаруживает себя прижатым к стене, а рядом с головой Муншайн держит его ладони, смотря прямо в глаза:       — Никогда меня не трогай, если я тебе не разрешил, — его лицо перекашивает волна злости, и он отлепляет ладони Чэ от стены, чтобы снова их впечатать, причиняя боль, — ты меня понял? — почти рычит он, теряя всякое самообладание.       А Порчэ хочется ударить его и накричать, толкнуть со всей дури, хотя бы как-то выместить тот бушующий в груди ураган, проснувшийся после поцелуя. И это желание только усиливается, когда блестящие от слюны губы Муна растягиваются в безумной улыбке:       — Я не Ким, если ты вдруг забыл.       — Я знаю, — хрипло отзывается Чэ, смаргивая глупые, непрошенные слёзы, — ты озлобленная, жестокая, бесчувственная мразь, — он срывается на крик и сверкает тёмными, укрытыми поволокой слёз глазами, когда Вик сжимает его горло, не полностью лишая возможности дышать, но обозначая настоящую опасность.       — Да, ты прав, я такой. А ещё я ненавижу чужие слёзы, потому что плачут только слабаки, — Мун снова оказывается непозволительно близко и давит сильнее, но инстинкт самосохранения не позволяет Порчэ вцепиться в его руку, хоть и очень хочется, когда в лёгкие поступает гораздо меньше кислорода. Вместо этого он шкребёт короткими ногтями по стене, цепляясь за реальность. — И ты слабый, глупый мальчишка, который подумал, что сможет что-то сделать против Корна. Только тебя раздавили бы как букашку, которая мешает своим жужжанием.       Он резко отступает назад и убирает руку, позволяя Чэ сползти вниз и громко закашляться, хватая ртом воздух. Где-то на подкорке Порчэ надеется, что на коже не останется следов, иначе вряд ли брат поверит, что он интересуется БДСМ и тащится от боли, как Вегас со своим любимым Питом.       Мун смотрит на него сверху вниз, не испытывая никаких душевных терзаний (для такого ведь нужна душа), и говорит спокойнее, в своей слегка насмешливой манере:       — Ты, Солнышко, Кима тоже не знаешь. То, что он был с тобой добрым и ласковым, как вчера, не значит, что он такой со всеми. Даже тот Ким, которого знаю я, всегда был расчётливым и жестоким с людьми, на которых ему было плевать. Сейчас, похоже, это ещё и усугубилось, — когда Чэ, наконец, окончательно приходит в себя, Муншайн подходит к пробковой доске и тыкает в один из листов, — вчера взорвался склад с оружием, который принадлежал Кинну. Взрыв прогремел через две минуты после разговора Кима, который услышали мы с тобой.       «Я понял. Действуйте. Только убедитесь, что там никого нет», — вспоминает его слова Чэ. И с ужасом распахивает глаза, потому что догадывается, что встреча Кинна с Поршем была на этом складе. Он слышал вечером, как брат говорил, что всё взлетело на воздух за пару минут до их приезда.       — Ладно, может быть ты и не совсем глупый, — констатирует Муншайн, видя, что на чужом лице отображается тень осознания всего масштаба пиздеца.       — Зачем это ему? — хрипит Порчэ и поднимается на ноги, придерживаясь за стену. Он тоже подходит к доске, растирая шею, но держится от Вика подальше. Его мелко потряхивает от эмоций, пережитых за несчастные несколько минут, но он уже влез по уши в это дерьмо, и единственный способ из него выбраться и избавиться от общества Вика — довести всё до финала, а точнее смерти Корна.       — Это и предстоит выяснить, когда он будет тебя тренировать, — голос Муна снова насмешливый и весёлый, что пугает больше всего и напоминало о Танкхуне. Видимо, сумасшествие было их семейной чертой.       — Я собирался отказаться! — сердце Чэ пропускает удар, когда он добавляет тише, будто умоляет, — я не смогу. Не с ним.       — Ты же любишь его, Чэ, — Мун впервые использует его имя, и почему-то это звучит настолько неправильно, как самая красочная, сладкая ложь, — но он угрожает жизни Кинна. Да и жизни твоего брата, если что. И это значит, что Ким становится у меня на пути.       — Я думаю, что это совпадение. Ему это не нужно, — Порчэ не хочет верить, что Кимхан способен на такое: просить у Чэ шанса, а самому являться угрозой для его родного человека.       — Поэтому я и говорю, что ты его не знаешь. Но если ты правда его любишь, то должен достать доказательства того, что это не его рук дело.       И Мун пока сам не понимает, какого чёрта Ким творит и какие цели преследует, но если есть возможность это узнать, то только с помощью этого мальчишки, напуганного, вздрагивающего, как лист на ветру, но, при этом, заводящего своей решительностью и прямолинейностью. Муншайн очень давно не испытывал такого интереса к другим людям, не ощущал удовольствия от банального поцелуя и не чувствовал струящегося по венам желания поглотить кого-то, не оставив от этого человека ничего. Мун до сих пор не знает, что такого в этом Порчэ, но его взгляд заставляет что-то внутри шевелиться, атрофированное, как он думал, и мёртвое, а губы, подобные самому страшному греху, притягивают к себе взгляд и пробуждают желание снова и снова пробовать их на вкус. Кажется, даже сама судьба не способна сделать так, чтобы их с братом вкусы в людях изменились. Они с близнецом прошли через эмоциональную мясорубку, но и после неё у них осталось что-то общее, связующее звено, протянувшееся невидимой нитью.       — У меня не получится, — шепчет Порчэ, сжимая между пальцев толстовку, — я не смогу.       — Это — цена за смерть Корна, и ты должен быть готов её заплатить. Мне нужно, чтобы ты как можно больше времени был рядом с ним, — Мун на секунду задумывается и подходит к столу, снова доставая что-то из ящика и возвращаясь к Порчэ, который только силой воли заставляет себя не отшатнуться, — мне нужно, чтобы на его машине был маячок. На нём сильный магнит, с помощью которого он легко крепится к металлу, и на диагностике его невозможно обнаружить.       Чэ аккуратно забирает компактное устройство, не касаясь чужой кожи, и надеется, что его по дороге до особняка собьёт машина, и ему не придётся быть рядом с Кимом и медленно умирать, осознавая, что они оба продолжают друг другу врать. И взгляд Муна, насмешливый, безразличный делает в разы всё хуже. Ведь это же не он будет рядом с человеком, с которым даже сделать вдох не получается, но и без которого не дышится вовсе.       И под натиском сложившихся обстоятельств Чэ совсем не замечает, как от их с Виком почти животного поцелуя пульсируют губы, а на коже шеи следы от пальцев становятся темнее. Потому что его сознание старается хоть как-то уберечь его и вытянуть из кромешной, непроглядной тьмы, в которую он сам себя загнал.