Love Die

      По комнате разносится мерное, почти гипнотическое тиканье часов, пока Ким бездумно смотрит в стену, выпуская в воздух клубы дыма. Сказать, что он чувствует себя странно — это почти промолчать, потому что он чувствует себя пиздец как странно. И до одури неправильно. Потому что не привык. Не привык просить второго шанса, не привык волноваться и ждать решения другого человека, не привык чувствовать, да ещё настолько сильно, будто кто-то вскрыл ему грудную клетку и вложил вместо его заледеневшего, чёрствого сердца чужое, живое и отбивающее неровный, только ему одному понятный ритм.       И сын мафии пытается в миллионный раз понять, как произошло так, что какой-то самый обычный, непримечательный мальчишка, такой же, как и сотни других, прыгающих на концертах «Вика» и готовых на всё ради своего кумира, стал кем-то важным для Кима Кимхана Терепаньякула. А потом вспоминает голос Порчэ, его нежную, немного застенчивую улыбку, живой смех, сверкающие счастьем глаза, тонкие руки, сжимающие подаренную гитару, и мягкие, пухлые губы. Правда в том, что Чэ был особенным. Слишком чистым и сияющим для этого мира, слишком искренним и открытым. И желание защитить его, спрятать от всех бурь и невзгод родилось в душе Кима раньше, чем он смог это осознать. А когда осознал было уже поздно. Потому что теперь открытость сменилась враждебностью, гневом и огромной, размером с космос тоской. Красивые глаза больше не отражали тех прежних эмоций, они смотрели на Кимхана с болью и обидой, а ещё со странным, непонятным для него сожалением.       Но даже после того, что Ким сделал, Порчэ не взирал на него с ненавистью, не бросался проклятиями и пожеланиями смерти, и это каким-то мистическим образом вселяло в сына мафии надежду, что всё ещё можно исправить, сшить, залатать неровными стежками так, что на месте рваной раны останется только шрам, который всю жизнь будет напоминать им, через что они прошли, какой путь преодолели друг к другу.       Кимхан делает ещё одну затяжку, стряхивая пепел прямо на полированную деревянную поверхность дорогого стола, по-детски доставляя отцу хотя бы какие-то неудобства. Ненавидит ли он своего отца? Всей своей гнилой душой ещё с того дня, как они нашли труп Вика. И хотя Ким плохо помнит этот день, выдёргивая из воспоминаний только обрезки, как слайды в проекторе, но самыми яркими, чёткими и живыми по сей день были два момента: как он прижимал к груди кулон с солнцем, потемневший от речного ила и покрытый тиной, и как Корн смотрел на тело своего сына: безразлично, холодно, даже брезгливо и с презрением. И хотя Кимхан до сих пор не знает, что значил этот взгляд, но забыть его у парня не получится никогда.       И если обманываться по поводу того, что отец их любит, он перестал ещё после смерти мамы, то в тот день Ким убедился, что все они, уже трое — просто ресурсы Корна для достижения целей. Танкхуна он использовал как отвлекающий манёвр, делал что-то, что приводило старшего сына в состояние истерики, и пока Кинн был занят его утихомириванием, проворачивал свои мерзкие делишки. Сам Кинн был для него лишь послушной марионеткой, зомбированной его любовью, которая не стоила ни бата, и даже сейчас безоговорочно доверяющий не любимому человеку, а отцу. Ким же был костью в горле. Особенно тогда, когда не лез в семейные дела и не околачивался в доме основной семьи, потому что в этом случае за ним невозможно было следить и контролировать его. И Кимхан уверен, что Корн терпеливо ждал, сидел в засаде почти шесть лет, оставаясь потенциальной угрозой, но напрямую не влезая ни в его карьеру, ни в жизнь. Этот старый чёрт точно знал, что однажды и оборона Кима даст трещину, в которую он сможет протиснуться со своими адскими псами, захватывая власть и подчиняя волю.       И дождался же, теперь без стеснения используя Порчэ как рычаг давления. И если бы Кимхан не пошёл на поводу у своих внезапно проснувшихся чувств, раньше находившихся в диапазоне зубочистки, рационально взвесил бы все плюсы и минусы отношений с Чэ, они бы давно были вместе, Порчэ был бы под его неусыпной защитой, и Корн больше не смог бы шантажировать Кима его безопасностью.       И Кимхан действительно был намерен всё исправить, потому что без этого мальчишки его жизнь снова теряла смысл, ничто больше не вдохновляло его на написание новых песен, а вдыхать без боли получалось только сигаретный, прогорклый дым. И если Вика он не смог уберечь и защитить, то Порчэ он увезёт на край света, лишь бы спрятать его от всего зла.       И как же жаль, что зло нашло его намного раньше, подминая под себя и поселяя в голове и груди такое сплетение чувств и эмоций, что распутать этот клубок не смогли бы даже Мойры, три сестры, плетущие нити человеческой судьбы. А самое хреновое, что Ким об этом даже не догадывался, думая, что Чэ просто продолжает баюкать свою обиду и только гордость запрещает ему дать Кимхану второй шанс.

~~~

      Чэ захлопывает ноутбук и откладывает его в сторону, откидываясь на спинку дивана, когда в комнату без стука заходит Порш. Он не мнётся на пороге, как неуверенный подросток, вместо этого отпускается рядом и зеркалит позу брата, выдыхая сквозь зубы:       — Как же я заебался. Мы не можем понять, кто взорвал этот грёбаный склад и кому это было нужно, но сделка сорвалась, а Кинн с каждым днём всё больше теряет власть. Я ненавижу эту ебучую мафию и каждая секунда, когда я ношу это кольцо — для меня пытка. Но и Кинна я бросить не могу, потому что пиздец как сильно люблю, — Порш переходит почти на шёпот, вываливая всё на Чэ будто на исповеди, потому что больше не может держать это всё в себе, но и рассказать кому-то — это чуть ли не поставить крестик на теле, в какое место лучше бить, чтобы было больнее. Питу он больше не доверял так, как раньше, просто не мог заставить себя делать это, а Вегас всё ещё оставался Вегасом, человеком, который плевать хотел на чужие проблемы, если они не касались его напрямую. Зато рядом был Порчэ, почти ничего не смыслящий в этих жестоких играх, но такой же родной и близкий. Тот, кому можно было доверить абсолютно всё.       И если бы он только знал, как в этот момент самому Чэ нужна была поддержка, как невыносимо ему было от мысли, что он не может рассказать о том, что с ним происходит ни одной живой душе. Как он ненавидит себя за тот поцелуй, который отложился бурей на сердце, не отпуская и напоминая о себе снова и снова следами на коже. Порчэ до одури страшно признаться даже самому себе: ему настолько нужен тот, с кем он может не врать и не скрываться, что он готов поцеловать Вика снова. Ведь он, в отличие от Кима, ничего к Чэ не чувствует, а значит не потребует правды, которую парень не сможет дать. И Чэ наверняка знает, что сам он к Муну ощущает только странное физическое притяжение, лишь отвечающее желаниям его тела, а не сердца. И как раз из-за этого он чувствует себя ещё более гадко, кусая губы и слушая брата с горечью: «Я тоже хочу быть с тем, кого люблю. Но, Хиа’, как это возможно, если я погряз в блядском море лжи и больше не знаю, как выбраться из него?»       И если бы Чэ это сказал, Порш наверняка понял бы, дал дельный совет, приобнял бы за плечи и пообещал, что всё когда-нибудь наладится. Вот только Порчэ не может позволить себе открыться, выдать хотя бы что-то, отдалённо напоминающее реальность, поэтому он наощупь находит руку брата и крепко сжимает, выражая поддержку.       Порш улыбается уголками губ, ощущая облегчение, и толкает Чэ в плечо, тихо спрашивая:       — Я не смог позавчера с тобой потренироваться, к тебе должен был прийти Ким, младший брат Кинна. Всё нормально прошло, или мне нужно накостылять мелкому пиздюку?       Порчэ невольно прыскает, представляя эту картину, и даже мысленно не может определить, на кого бы он поставил в этом бою.       — Мы не успели потренироваться, ему… — Чэ вовремя делает паузу, понимая, что такие же выводы, как Муншайн, могут сделать и другие. Но пока это не доказано, он не собирается подставлять Кимхана, — ему тогда нужно было взять тренировочную форму, поэтому мы просто договорились, что он будет заниматься со мной вместо тебя, — и парень знает наверняка, что Ким обязательно припрётся завтра в то время, когда они с Поршем должны были начинать тренировку, он больше не намерен обманываться в способностях Кимхана разнюхивать информацию. А ещё Порчэ уверен, что раз Кимхан решился на слова через рот, заговорил о втором шансе, то он будет делать всё возможное, чтобы его добиться и использует все средства, как на войне.       Чэ до сих пор остаётся в неведении, как ему вести себя с ним, не показать вместо холодности и отстранённости желание, что ему нужно, чтобы Ким просто его обнял и никогда больше не отпускал, любил до конца их, возможно короткой, жизни. Но Мун прав в одном: Порчэ обязан доказать, что Кимхан не имеет никакого отношения к тому взрыву и не пытается навредить Поршу с Кинном. И если на второго Чэ было почти плевать («почти», потому что брат влип в этого человека, любил сильно и страстно), то о самом Порше мальчишка волновался в разы больше, чем когда он участвовал в подпольных боях. А чтобы доказать невиновность Кима, ему снова нужно было лгать и до последнего держать оборону своего бастиона, за которым было спрятано глупое сердце.       — Он какой-то странный, совсем не похожий ни на Кхуна, ни на Кинна. Будь с ним аккуратнее, и если он тебя обидит, сразу говори мне, — Порш поворачивает голову и сильнее сжимает чужую руку, — ты понял?       Чэ кивает раз, другой, а потом тоже поворачивается и добавляет уже словами:       — Я думаю, что всё будет в порядке, он выглядит мирным, — а про себя тускло усмехается: старший брат немного опоздал, ведь Кимхан успел его и влюбить в себя, и обидеть, и разбить сердце. А вот теперь этот дурак припёрся с мотком скотча, чтобы попытаться его собрать и склеить. До боли и мурашек по коже любимый дурак.       — Терепаньякулы все выглядят мирными, но каждый из них за душой хранит свой ад, — философски замечает Порш, боднув напоследок брата в лоб, и встаёт, потягиваясь и хрустя суставами.       — Хиа’, ты, кажется, разваливаешься, — почти искренне смеётся Чэ, за что получает подушкой в лицо и весёлое:       — Доживёшь до моих лет, будешь вообще с ходулями передвигаться, — а мысленно благодарит за эту перепалку и за то, что Порчэ просто выслушал его и побыл немного рядом, напоминая, что они всё ещё будут друг у друга, даже если океан поглотит всю планету.       Чэ отправляет подушку в обратный полёт, когда брат по-ребячьи показывает язык и выскальзывает за дверь, возвращаясь в реальный мафиозный мир, в котором каждую секунду происходит что-то, сравнимое с апокалипсисом. А Порчэ даёт себе обещание, что когда всё закончится, он обязательно расскажет брату обо всём, вывалит на него эту всю неприкрытую правду, но пока что ему нужно было морально настроиться на встречу с Кимом. И, похоже, после неё собраться воедино ему поможет только алкоголь, неприятный, горчащий на языке и вызывающий приступ тошноты, но такой необходимый, когда нужно отключить эмоции и голову, не думать ни о чём.

~~~

      Ким приходит немного раньше положенного времени, отправив документы по перепродаже партии некачественного героина, и ощущает неприятный осадок не из-за того, что распространяет наркотики, а из-за самого факта работы с отцом. Его воротит даже от мысли, что им нужно видеться постоянно и улаживать какие-то вопросы, но ситуация с Порчэ не решена, а значит пока что он не может позволить себе ослушаться и пойти старику наперекор.       Чэ заходит медленно, набрав в лёгкие побольше воздуха, и замирает на пороге спортзала, разглядывая спину Кимхана, обтянутую чёрной майкой. Парню кажется, что он сходит с ума, а каждая прожитая секунда — это путь к тому состоянию, в котором пребывает Танкхун. Потому что мозг услужливо дорисовывает чернильные пятна татуировок на руках и плечах, цвет волос кажется светлее, и когда мафиози оборачивается, Порчэ ожидает увидеть оскал. Но вместо него на лице Кимхана проскальзывает эмоция облегчения, доказывающая, что он не очень-то верил, что Чэ решится прийти.       — Чэ, я…       — Я пришёл не потому что хочу дать тебе шанс. Просто брат не знает ничего о… нас, — он запинается, невольно облизывая нижнюю губу, — и я не готов всё ему сейчас рассказать, у него и без меня проблем хватает, — Чэ говорит это намеренно, следит за эмоциями на всё таком же невероятно красивом лице, но не видит там ничего, оно остаётся практически бесстрастным.       — Я сделаю всё, чтобы ты изменил своё решение, — просто бросает он и взмахивает рукой, подзывая к себе: Ким помнит, насколько для Порчэ был важен физический контакт, а в обучении драться без него никуда. — Встань в стойку.       Чэ скидывает у стены кроссовки и толстовку, надеясь, что он хорошо замазал следы на шее, и встаёт на маты на достаточном расстоянии от принца мафии. Он готов вывести Кимхана на эмоции, следовать его указаниям, но прикосновения вытерпеть не сможет, потому что его кожа и так пылает от чужого пронзительного взгляда, и Порчэ волнуется, что может стать ещё хуже.       — Скажи мне, что нужно для приёмов делать, а я повторю, — проговаривает он, прежде чем расставить шире ноги и выставить перед собой руки, зажатые в кулаки.       — У тебя даже стойка неправильная, какие приёмы, — Ким по-доброму усмехается и пытается подойти, когда Порчэ выпрямляется, борясь с желанием сбежать:       — Просто покажи мне приёмы и не трогай меня, — ведь это же Ким, его любимый Ким, одно прикосновение которого разрушит все стены и иссушит океаны лишь бы добраться до его сердце, а он совершенно не готов к этому, потому что не умеет отталкивать тех, кого очень любит. И даже жестокий мир мафии не смог научить его этому.       — Хорошо, только стань в стойку, — Кимхан повторяет упрямо, обходит мальчишку, останавливаясь позади Чэ, и ждёт пока его указание исполнят. Порчэ злится и внутренне обливается слезами, но даже уйти не может, потому что для него было жизненной необходимостью доказать Вику, что его близнец не имеет никакого отношения ко взрыву, не строит козни и не вынашивает планы переворотов. Поэтому он снова послушно занимает позицию и каменеет, ощущая пальцы Кима на своей талии. — Твоя поза слишком шаткая и тебя легко сбить, — он прикрывает глаза, пока Чэ не видит, и умирает от желания зарыться носом в его волосы и вдохнуть полной грудью такой знакомый и вкусный аромат, прикоснуться губами к нежной коже в впечатать его тело в своё, но понимает, что ещё слишком рано для таких действий, Порчэ нужно постепенно напоминать, как чувствуется такое близкое присутствие Кимхана в жизни парня.       — Как будто во время драки кто-то будет ждать, чтобы я занял нужную позицию, — выдавливает Порчэ, отходит, поворачиваясь лицом, и одним взглядом умоляет: «Пожалуйста, не нужно. Я пока не готов быть с тобой честным до конца. А по-другому я не хочу». Вот только Ким игнорирует эти посылы, действует более смело, подходя почти вплотную:       — Ты прав, никто не будет ждать, поэтому…       — Хиа’ говорил, что самое главное — это ловкость и хитрость, а не умение драться, — и эти слова открывают в мозгу Кимхана очередной ящик Пандоры, наполненный воспоминаниями, из которого появляется:       — Муншайн, зацени, чему меня Чан научил! — Вик практически кубарем влетает в комнату, отвлекая близнеца от брынчания на гитаре, — давай, вставай, мне нужно показать.       — Ты не видишь, что я занят? — ворчит Кимхан, злясь, что у него ни черта не получается.       — Это всего пара минут. Отрывай свою жопу от кресла, Мун, твоя гитара никуда не убежит, — и бесцеремонно забирает из рук брата инструмент, сгружая его на постель и протягивая руку, за которую Ким хватается и стонет обречённо: если Вику что-то взбрело в голову, то прятаться по углам нужно всем. — Пи’Чан сказал, что для того чтобы драться, не обязательно быть таким сильным, как ты и Хиа’Кинн, нужна только ловкость и хитрость, — и улыбается по-лисьи озорно и весело за секунду до того, как сделать Кимхану подножку и завалиться вместе с ним на пушистый ковёр, потому что руки они так и не успели разжать.       — Блять, Вик, — шипит Ким, пихая в плечо смеющегося близнеца, — я локтем ударился, придурок. В чём тут вообще хитрость?       — В том, что я тебя заболтал, ты ждал какого-то приёма, а не обычной подножки, — подросток довольно ухмыляется и садится, складывая по-турецки ноги, — признайся, что я тебя подловил.       — Ага, и сам вместе со мной упал, — мальчишка садится следом и сдувает лезущую в глаза чёлку. Ему нравится его стрижка, но постоянно лезущие в глаза пряди безумно раздражают. Брат же просто завязал мешающие волосы в маленький хвостик на макушке и выглядел совершенно довольным жизнью.       — Это моя недоработка, согласен, но ты всё равно проиграл, — он подползает ближе и тыкает Кима в лоб, улыбаясь ещё ярче, — перестань хмурится, а то все девчонки будут мои, потому что я буду красивее, — а потом ловко бросается вперёд, второй раз роняя Кима на спину, и громко смеётся, обнимая брата за шею, — вот теперь я точно тебя перехитрил, — и если бы Кимхан знал тогда, что им осталось побыть вместе всего два года, он бы точно не треснул близнеца больно в бок, вымещая накопившееся от нескладывающейся песни раздражение, а обнял бы в ответ, обещая всегда быть рядом и защитить от всего мира.       — Пи’Ким, — довольно громко зовёт Чэ, возвращая его в реальность. Оказывается, двумя нелепыми словами можно пробудить внутри столько всего, что остаётся только надеяться, что тебя не разорвёт.       — Порш прав, что нужна хитрость и ловкость, но ещё очень важно знать самые уязвимые места, — ему хочется потрясти головой, как большому дворовому псу, чтобы вытряхнуть ненужные воспоминания, которые своим существованием отравляли и так пропитанную ядом душу. Он насильно возвращает себя в реальность, к дорогому, безумно важному мальчишке, доверие которого предстояло заработать буквально с нуля.       — Глаза, пах, живот. Брат талдычил об этом с того момента, как я начал ходить в школу, — почти скучающе чеканит Порчэ, немного испугавшись зависания Кимхана, а теперь приходит в норму вместе с ним (если это вообще возможно, находясь рядом с этим человеком).       — Не только, — Ким смотрит прямо в чужие красивые глаза и поднимает руку медленно, словно в клетке со змеёй, а потом касается тонкой шеи самыми кончиками пальцев, — ещё можно ударить в шею, — Чэ нервно сглатывает и кадык двигается под тонкой кожей, завораживая Кимхана, который теряет связь с реальностью, скользит пальцами вверх-вниз нежно, ласково, наслаждаясь теплом и мягкостью. — Ещё кости ключиц очень тонкие, и их легко сломать, — его пальцы проходятся ласковыми движениями по разлёту ключиц, вызывая лёгкую дрожь и мурашки по коже. Порчэ не может сдвинуться с места, выговорить хотя бы слово, потому что взгляд Кима нежный, почти мягкий умоляет довериться ему и не отталкивать. Но Чэ не может поддаться, хоть и хочет этого до безумия сильно, бьёт по его ладони, отпихивая от себя.       — Или учи меня драться, или я ухожу, — он рычит, огрызается, защищает своё больное, раненое сердце и совсем забывает, с кем имеет дело, потому что Кимхан пользуется детской уловкой Вика, делает Чэ подсечку и роняет на маты, сразу усаживаясь сверху на бёдра и одной рукой прижимая чужие ладони к полу над головой. — Слезь с меня, Ким! — выкрикивает он, молясь всем, кому можно, чтобы не расплакаться.       — Тебе тоже плохо без меня, я же вижу, — упрямо заявляет парень, наклоняясь ниже, — я знаю, что был мразью, когда соврал тебе и оттолкнул, но мне казалось, что так правильно, что без меня тебе будет лучше. А когда я всё осознал — было уже поздно, ты не хотел говорить со мной и видеть меня, — его голос понижается до шёпота, а губы находятся в нескольких сантиметрах от губ Чэ, — я понимаю, что сделал тебе больно, но хочу всё исправить. Пожалуйста, Чэ, — смотрит в тёмные глаза, заключающие в себе звёздное небо, и целует в щёку, потому что Порчэ отворачивается в последний момент.       — У меня есть парень, Пи’, — а сам стонет мысленно, рыдая и раздирая кожу ногтями, потому что Ким будто не слышит его, касается мягкими губами скулы, виска, снова щеки, ласково целует линию челюсти и подбородок, аккуратно поворачивая чужую голову к себе и произнося еле слышно:       — Но ты любишь меня, — и прижимается к приоткрытым губам своими, втягивая в поцелуй. Ким нежно гладит кожу большим пальцем, рисуя невообразимые узоры, ласкает местечко за ухом и умопомрачительно нежно целует, касаясь пухлых губ языком.       А Порчэ сломан и обездвижен, лишён воли сопротивляться, и удерживает его не рука Кимхана, которая гладит тонкие запястья, а груз любви, не дающий ему свободы и заставляющий приоткрыть рот. Потому что он безвольный, бесхребетный и до одури влюблённый мальчишка, влезший в игры, в которые не умеет играть. Он мычит тихо, обречённо, и отвечает на поцелуй, толкаясь языком и приоткрывая пошире рот, пока из-под частокола ресниц бегут слёзы, потому что он обязан всё это прекратить, что есть силы толкнуть Кима и сбросить его с себя. И он делает это, упираясь ладонями в широкие плечи, и в следующее мгновение подрывается с мата и босиком убегает к себе, прижимая кроссовки и толстовку к груди, в которой сходит с ума влюблённое и обливающееся кровью сердце.       Кимхан в одну секунду целует самые чувственные и любимые на свете губы, а в следующую — валяется на спине на матах и только может слышать, как захлопывается дверь. Он кричит от злости и разочарования, бьёт кулаками по поролону, обтянутому кожей, и только вкус чужих губ не даёт ему окончательно потерять надежду. Потому что Чэ не просто разрешил себя целовать, лёжа обездвиженной куклой, он ответил на поцелуй. Поцелуй со вкусом соли.

~~~

      Чэ дышит так, будто за ним гналась стая волков, и впервые пишет Вику сам, прося встречи. Потому что он не может больше находиться в этом доме, не может вспоминать этот ласковый поцелуй и нежные прикосновения, не находит моральных сил для этого, поэтому как только получает геолокацию с точкой — сразу убирается из особняка.       Даже на таких эмоциях он придумывает, как, в случае чего, оправдать своё отсутствие, покупает бутылку крепкого алкоголя, воспользовавшись фальшивым удостоверением, которое он сделал сам себе, научившись у Арма, и выпивает небольшую часть, пока едет в дешёвеньком такси, вставая на соседней улице от точки, отмеченной на карте.       Мун совсем не выглядит удивлённым, когда ему на переднее сидение заваливается нетрезвый подросток, улыбающийся пьяно и развязно, прикладывающийся у горлышку. Он даже может отчасти понять Чэ, на него навалилось слишком много. И хоть мальчишка старше того Вика, которому пришлось столкнуться с жестокой реальностью, и это столкновение не переломало Порчэ все косточки в теле, собирая из него нового человека, но он и не жил в мире мафии с самого рождения, не привык просыпаться от свиста пуль и не оказывался втянутым в очередные разборки отца.       — Знаешь, как меня это всё заебало? — усмехается Чэ, слизывая с уголка губы каплю, кажется, рома и поворачивается к бесстрастно смотрящему на него в ответ Муну, — я больше не могу врать всем вокруг, рассказывать какую-то хуйню, выкручиваться и придумывать оправдания. Потому что я вижу, что они мне все, блять, верят. Каждый из них. Потому что я же просто Чэ, который учится в универе и встречается с никому не известным парнем, — он делает новый глоток и вытирает губы рукавом, наклоняясь к Вику ниже, — лучше бы они сразу поняли, что я крыса, и возненавидели меня, потому что врать им всем слишком тяжело.       — Именно поэтому я для всех и умер, — усмехается Мун, произнося едва слышно, и добавляет громче, забирая бутылку из чужих дрожащих рук и тоже делая глоток, — это как же тебя распидорасило от поцелуя с моим братом.       — Заткнись, Мун, — Порчэ тянется за своей бутылкой в то время как Муншайн отодвигает её дальше и выбрасывает в окно, широко, дико улыбаясь. Чэ замирает с вытянутой рукой, пересекаясь со взглядом голубых глаз, а потом скользит ниже на такие знакомые и в то же время абсолютно чужие губы.       — Ты решил сорвать джекпот и за один день пососаться с обоими близнецами? — Муну весело и смешно, потому что в груди болеть уже нечему, всё давно отболело, отныло и умерло за ненадобностью, но Порчэ всё ещё был живым, ярким, дышащим и настоящим. И, чего греха таить, Муншайну хотелось его испортить и замарать своими руками, покрытыми кровью по самые локти.       — Я просто хочу забыться и перестать чувствовать, — шепчет Порчэ, опуская веки, и даже не вздрагивает, когда в его губы врезаются чужие. Он послушно приоткрывает рот и впускает горячий, влажный язык, который не ласкает, а буквально трахает, доставая едва ли не до глотки. Руки Вика до боли сжимают его талию, и он отталкивает от себя мальчишку, прикусив напоследок пухлую губу. — Почему?..       — Я не собираюсь трахаться в машине, где нас могут засечь и грохнуть, — он поворачивается к притихшему мальчишке и слизывает вкус какого-то пойла, — если ты сейчас не выкатишься из моей машины, то не жди, что я буду с тобой аккуратным и ласковым, как Ким, — и когда Порчэ молча пристёгивается, Мун бросает с маниакальной улыбкой, — надеюсь, что ты продумал, где ты будешь всю ночь.       А Чэ предпочитает просто промолчать и без напоминания натянуть на глаза повязку. Он снял номер в отеле на целые сутки, оставил там телефон и подвеску. Брат, скорее всего, подумает, что он смылся, чтобы заняться сексом со своим парнем, и его мысли будут близки к реальности, только на месте «его парня» будет маньяк-убийца с лицом Кима. И Порчэ понимает, что делает совершенно неправильно, но чувства к Кимхану настолько сильные, что им нужен выход, а выпустить их на принца мафии Чэ не может, потому что теперь ему самому кажется, что он сам Кима просто не достоин.