Love Die

      Ким думает о том, что облажался. Совершил самую огромную глупость, на которую был способен. Ранил Чэ, пошёл на поводу у своих желаний и был уверен, что Порчэ ответит ему. И он правда ответил, прижался своими нежными, мягкими губами, жарко выдыхая в рот. Дал Кимхану понять, что он не стал безразличен для мальчишки, что эмоции в его глазах — настоящие, искренние и честные. Но боли, сожаления и вины там было намного, намного больше. И Киму сложно понять, почему именно так посмотрел на него Чэ за секунду до того, как сбежать сначала из спортзала, а потом и из особняка, чтобы снять номер в дорогом отеле, чтобы… Что?       Кимхан приезжает к этому отелю и не знает, как поступить правильно. Вломиться в чужой номер и увидеть, как его Порчэ «вымаливает прощение» перед кем-то другим или остаться в машине, но сходя с ума от страха, что парень приехал сюда не для того, чтобы забыться в чужих объятиях.       Ким не умеет совершать правильные поступки, он точно это знает, а ещё он понимает, что Чэ ничего ему не должен, что он не ручная собачка принца мафии и ничего ему не обещал, не клялся в любви до гроба, но ревность, жгучая, яркая и невыносимая затапливает сознание, подгоняет хлёсткими ударами по спине, заставляет выбраться из машины и направиться прямо к высокому зеркальному зданию, которое снаружи выглядит намного презентабельнее, чем изнутри. И Киму не совсем понятно, почему мальчишка выбирает такие достаточно посредственные места, если благодаря тем деньгам, которые получает Порш, он может вообще ни в чём себе не отказывать.       Девушка на ресепшене мило ему улыбается и спрашивает, нужен ли ему номер или он пришёл к кому-то. Ким включает на полную режим обаятельного айдола, плетёт ересь о встрече с другом (на случай, если она узнала в нём «Вика») и как только заходит в лифт, включает телефон, чтобы отследить маячок в булавке Чэ. И это выходит у него не с первого раза. Он перемещается с этажа на этаж, каждый раз чертыхаясь и обнаруживая себя не у той двери, когда выдыхает, наконец, с облегчением.       И Ким не знает, что готов увидеть за дверью и от чего ему захочется завыть больше: от двух голых парней в объятиях друг друга, пьяного и разбитого Порчэ или… пустого номера. Сын мафии обводит комнату внимательным взглядом, замечая чужой телефон и подвеску на тумбочке у кровати, которая выглядит нетронутой.       Чэ снова сбежал в неизвестном направлении, скрывая себя, свои отношения и боль абсолютно от всех, включая Кима, и он ощущает, как его захлёстывает волна злости и отчаяния, а собственничество грызёт изнутри голодным зверем. Но какой в нём смысл, если Ким всё равно не может никак заставить Порчэ полюбить себя снова так же сильно, а его глаза — засиять прежним магическим светом? Они оба изменились с момента первой встречи на Дне открытых дверей. Кимхан снова узнал, что такое любовь и как можно её чувствовать, а Чэ утратил свою яркость, невинность и чистоту, подстраиваясь под реалии мафиозного мира, научился лгать, изворачиваться и ускользать бесшумно и незаметно. И Ким понимает, что прямо сейчас мальчишка может быть или в опасности, без присмотра телохранителей и его человека, или же в данную секунду он счастлив с кем-то, кто ничего не знает об этом грязном и жестоком мире, просто любит его и ценит, несмотря ни на что. И последняя мысль разбивает его едва начавшее оживать когда-то мёртвое сердце. Но мафиози слишком любит Чэ (пусть и нездоровой любовью), хорошо помнит его ответный поцелуй, чтобы отступить от своей цели и перестать надеяться на взаимность, даже если ему придётся отбирать Порчэ у кого-то другого, неизвестного и чужого.

~~~

      Чэ даже не вздрагивает, когда за его спиной скрипит тяжёлая железная дверь, которая блокируется отпечатком и комбинацией цифр, и направляется в сторону знакомой для себя комнаты с голубыми стенами. Ему сейчас совершенно похуй где и в какой позе, он хочет просто забыться. Хотя бы на несколько часов, чтобы потом возненавидеть себя до конца своей никчёмной жизни, окончательно и бесповоротно. Вот только Мун ловит его за запястье, останавливая, и подталкивает к лестнице, ведущей наверх.       — Топай давай, Солнышко, — он широко улыбается, наблюдая за явно нервничающим мальчишкой, и добавляет, веселясь и наслаждаясь чужим состоянием, — я не привык трахаться там, где работаю, поэтому, так уж и быть, покажу тебе свою спальню.       Порчэ напрягается сильнее, но впасть в панику или включить задремавший в пьяном угаре мозг не даёт приличная для его непривыкшего организма доза алкоголя. Пока Вик не выбросил бутылку, Чэ умудрился вылакать больше половины, кривясь и смаргивая слёзы, наворачивающиеся из-за противной горечи. Именно на этот факт он списывает заплетающиеся временами ноги и руки, отчаянно сжимающие край толстовки.       Ему противно от самого себя и от того, что он пытается перекрыть мысли о Киме, переспав с его близнецом, но с Муном он может быть по-настоящему честным, открытым, хоть и пиздецки напуганным. С этим человеком он может быть нынешним собой, запутавшимся и потерявшимся в пучине отчаяния и непонятных чувств, находящимся на краю обрыва. И он прекрасно понимает, что секс с Муншайном толкнёт его за этот край, без шанса выкарабкаться.       Вик обходит его на втором этаже и открывает непримечательную, изодранную дверь:       — Заходи, не стесняйся. Больно не будет. Почти, — он говорит ехидно, с издёвкой, облизывая взглядом чужой, практически сдавшийся и изломанный отчаянием силуэт. За годы, проведённые в отшельничестве, Муншайн не так часто баловал себя сексом, избегая чужих прикосновений и испытывая отвращение к человеческой похоти. Но были времена, когда ему очень хотелось получить хотя бы какую-то разрядку, выпустить часть напряжения, постоянно скапливающегося в его теле. И в этом помогали послушные мальчики и красивые девочки в другой части города, в недорогих клубах с такими же недорогими проститутками. Для него секс был способом буквально на мгновение отключить мозг и перестать всё контролировать, сконцентрироваться на чём-то ещё, кроме разъедающих голову мыслей. Хотя наслаждаться самим процессом он тоже смог научиться далеко не сразу, очень часто делая партнёрам больно за любое прикосновение к себе и злясь от того, что его не услышали, когда он оговаривал этот момент заранее. Товарно-денежные отношения тухлого зловонного мира во всей красе были ему на руку.       Но, признаться честно, Порчэ ему хотелось искренне, не из-за потребности его всё ещё очень молодого тела, а потому что этот пацан был совершенно другим, таким открытым, робким и отчаянно нуждающимся в избавлении от назойливых, таранящих голову мыслей и эмоций. Мун понимает его, как никто другой, знает, что иногда это очень нужно: перестать чувствовать что-то, кроме похоти и наслаждения, граничащего с болью, поэтому не медлит и не даёт Порчэ окончательно испугаться, прижимается со спины к напряжённому мальчишке и скользит рукой по талии, обнимая поперёк живота. Свободной рукой он чуть поворачивает голову Чэ к себе, шепча на ухо:       — Тебе нельзя меня трогать. Это единственное правило, и ты знаешь, что может быть, если его ослушаться, — Муншайн спускается ладонью по шее и ощутимо сжимает, воскрешая в памяти воспоминания и ощущения.       Порчэ сглатывает, кивая, и тихо стонет, когда парень позади него прикусывает мочку уха и двигается ниже, прихватывая зубами и целуя тонкую шею.       — Чувствительное Солнышко, — хмыкает Вик, прикусывая сильнее и широким мазком проходится по коже, чуть морщась, — невкусной хренью ты замазал синяки, мне не нравится.       Чэ вздрагивает от каждого прикосновения, кусая пухлые губы, и ощущает, как в животе в тугой узел сворачивается извращённое желание почувствовать себя нужным и липкий страх, что будет больно. И он хотел бы сказать, что алкоголь помог очистить голову и позволил ему забыться в чужих руках, но правда в том, что мысли о предательстве Кима никуда не деваются, а становятся всё назойливее и противнее от того, что он стоит истуканом и позволяет им царить в своей голове, наводя там полный, кромешный пиздец.       — Мун, поцелуй… поцелуй меня, — выдыхает парень после очередного укуса, и от резкости, с которой его разворачивает к себе Вик, у него буквально кружится голова.       — Ты же вроде воспитанный мальчик. Что нужно сказать, чтобы получить то, что хочешь? — его оскал дикий, полубезумный и пугающий, но лицо всё ещё Кима, красивое, правильное, с высокими скулами и линией челюсти, о которую можно порезаться, и знакомыми-чужими губами, поэтому Чэ замирает в нескольких сантиметрах от приоткрытого рта и просит:       — Пожалуйста, Мун, — понимая, что пути назад точно не будет, когда он шагнёт за эту линию. А может его и не было с самого начала, с того момента, как он увидел точную, но более сумасшедшую версию Кима. Он уже тогда должен был понять, что ему суждено умереть или физически, или морально. Потерять себя навсегда.

~~~

      Ким не едет обратно в особняк или свою квартиру, а направляется в апартаменты, которые специально для него арендовал отец, чтобы он был как на ладони. Подопытная крыса, находящаяся под стеклом и выполняющая то, что нужно этому старому уроду.       Кимхан никогда не чувствовал любви и теплоты к отцу, всегда относясь к нему нейтрально, может быть когда-то уважая и боясь. А после исчезновения Вика пропало и это, оставив после себя только отвращение и презрение. Но сейчас его эмоции и ощущения выходят на новый уровень, именуемый ненавистью: чистой, тягучей и всепоглощающей. Парень больше не может даже сделать вид, что отец не вселенское зло, и что он хотя бы ценит их с братьями, как ресурс. Потому что все они были просто марионетками в руках опытного кукловода, непослушными, а от этого всё более интересными и такими, за ниточки которых он дёргал с превеликим удовольствием.       — И куда же ты ездил, сынок? — тянет мужчина, вальяжно восседая на диване и раскачивая в бокале алкоголь с кубиками льда, которые звенят о стенки стакана и действуют на нервы.       — По делам.       — А твои дела зовут не Порчэ Киттисават? Говорят, что ты начал с ним тренироваться, — Корн улыбается почти мягко, качая головой, когда Кимхан зыркает, а потом опускается в кресло напротив отца и не отводит взгляда от его лица. — Ты не подумай, тренируйся, главное, чтобы работе не мешало. Потому что если начнёт мешать, — улыбка становится деревянной и больше напоминает оскал, — милый племянник Порчэ может пострадать.       — Я просто учу его драться, меня попросил Порш. Я не мог отказать так, чтобы это выглядело правдоподобно. Сейчас моя карьера на стопе, и для всех окружающих я ничем не занимаюсь, — Ким говорит уверенно, ровно, ни на секунду не сомневаясь в своих словах.       — Знаешь, сынок, мы с тобой похожи намного больше, чем ты думаешь, — мужчина делает глоток алкоголя, а Кимхан искренне хочет верить, что там яд. — И ты, и я готовы пойти на всё ради того, что нам дорого. Принести любые жертвы, пробираясь по головам. Потому что у всего есть своя цена. И цена жизни Порчэ — твоё послушание. Делай, что хочешь, но как только я увижу, что ты поступил не так, как нужно мне — ты не успеешь даже моргнуть, — Корн наклоняется ближе, а с его губ полностью слетает улыбка, — как я лично всажу пулю ему в голову, а тебя заставлю смотреть.       И Ким понимает, проглатывая горько-кислый ком ярости, что отец получает удовольствие от своей власти, упивается ею и знает, что со своим младшим сыном может больше не притворяться, не играть в добродетель и всепрощение, потому что Кимхан и так давно не покупается на его доброту, а став главой подпольной ветви — убедился в этом окончательно.       — Чэ мне больше не верит и почти не разговаривает со мной, — это правда только отчасти, но Корну не нужно знать больше этого, ему достаточно увидеть злость и раздражение на чужом лице. Ким намерен до конца играть в игры отца, пока Порчэ не будет в безопасности. И, возможно, отец был прав в том, что они чем-то похожи: для достижения цели Кимхан мог пойти на многое, как и многим пожертвовать, если эти жертвы оправдают полученный результат.       — Вот и прекрасно. Это ему и тебе только на пользу, — мужчина ставит пустой стакан и кивает в сторону стола, — у тебя завтра важная встреча. Нам нужна защита полиции для одного из клубов, потому что пока я не могу пустить туда наш несовершеннолетний товар.       И в этот миг к Киму приходит озарение, внезапное, но до конца описывающее все его мысли: точно, они с братьями для отца были не ресурсом, они были просто «товаром».

~~~

      Чэ жмурится, но послушно поднимает руки, когда Мун толкает его на кровать, располагаясь между крепких бёдер, и тянет наверх футболку вместе с толстовкой, оставляя вещи клубком на предплечьях и прижимая их над головой. Он смотрит внимательно на мальчишку, который трясётся почти как напуганный заяц и жмурит глаза. У него внутри ничего не ёкает и не напрягается от чужого страха, потому что Порчэ сам захотел к нему в постель, сам попросил о близости и сам сказал о желании забыться, а Муншайн готов был помочь ему, безусловно получая от этого свою выгоду.       Парень был действительно красивым, немного нескладным и угловатым, но вызывающим желание обладать им. Ровная смуглая кожа, маленькие пуговицы сосков, длинная шея и блядские губы: да, Мун теперь осознаёт, что в Чэ постепенно раскрывается его сексуальная привлекательность, хотя сам он даже не подозревает об этом, не понимает до конца, насколько сильно его можно хотеть.       Порчэ открывает слезящиеся глаза и смотрит в чужое сосредоточенное лицо. Когда Вик не улыбался своей улыбкой маньяка, он казался парню идентичной копией Кима, и в такие мгновения страх если не пропадал совсем, то прятался где-то в углу, выжидая момент, чтобы вылезти снова. Но сейчас, в этот конкретный момент, Чэ не боится Муна, его трясёт от ужаса перед тем, каким будет его первый раз, и отвращения к себе из-за того, что он будет не с любимым человеком. И пусть Порчэ был прогрессивным и современным парнем, но это не значило, что ему хотелось трахаться со всем, что движется. Иногда, ещё до всего пиздеца, который произошёл между ними, Чэ позволял себе утонуть в мечтах о том, как у них с Кимом всё произойдёт, что он почувствует, будет ли ему больно или Кимхан сделает всё, чтобы мальчишка запомнил только удовольствие. Вот только реальность оказалась более жестокой, заменяя Кимхана на его близнеца, который вряд ли будет хоть сколько-то заботиться о том, чтобы он тоже получил наслаждение и удовлетворение от своего первого секса. Бесчувственный, холодный, как лунный свет, Вик был тем, кто, скорее всего, никогда ни о ком не заботился, кроме себя.       Муншайн держит чужие скованные руки над головой и наклоняется ниже, чтобы шёпотом напомнить в самые губы:       — Никаких прикосновений, — и стаскивает вещи, выбрасывая их прочь. Сам приподнимается на коленях, чтобы снять майку с себя и расстегнуть джинсы Чэ, спуская их вместе с бельём и оставляя парня полностью обнажённым и открытым, беззащитным в своей наготе.       Порчэ сжимает руки в кулаки над головой, густо краснеет, покрываясь лихорадочными пятнами, и отворачивается в сторону, кусая губу. Он уже сейчас ненавидит себя за то, что делает, и никакой алкоголь ему не помогает.       А вот Муну не нравится такое положение вещей, ему нужно, чтобы парень понимал, где он и что с ним происходит, поэтому он укладывается на Порчэ сверху, потирая бедром вялый, невозбуждённый член, упирается согнутой в локте рукой у чужой головы и за подбородок поворачивает Чэ к себе лицом, чтобы всего на секунду пересечься взглядами, ощутить пробежавшие по коже мурашки, а потом поцеловать. Мокро, глубоко и грязно.       Порчэ кажется, что от страха у него даже возбудиться не получится, а никакое удовольствие тем более его не ждёт, но когда Вик целует его, раздражённо рыкнув в поцелуй, он будто отключается и выпадает из реальности, чтобы попасть в новую, наполненную непривычными ощущениями и тем, как кровь в венах начинает закипать.       Мун толкается языком между губ, вылизывает рот, сплетаясь с чужим языком грубо и быстро, очень влажно и горячо, а Чэ за туманными мыслями и страхом пропускает тот момент, когда начинает отвечать. Двигает мягкими губами, поддаваясь напору, скользит языком навстречу и тихонько выдыхает, когда Муншайн прикусывает его губу и всасывает её в рот. Желание жаркое и тёмное разливается внутри, а Мун продолжает целовать его и кусать, вжимая мальчишку сильнее в постель и скользя грубыми, шершавыми подушечками пальцев ниже, царапая шею и кадык, надавливая на тонкие, хрупкие ключицы и достигая соска, затвердевшего, сжавшегося в комочек. Его обхватывают эти пальцы, выкручивают, мнут, заставляя Порчэ вскрикнуть и выгнуться, распахивая глаза от нахлынувших острых, болезненно-приятных ощущений.       — Не сдерживайся, Солнышко, у тебя красивый голосок, — жаром обдаёт ухо поток слов, а Вик ухмыляется, кусая мочку, и спускается ниже на шею, чтобы оставить яркие, болезненные засосы и следы: Порчэ врёт всем, что у него есть парень, вот пусть ложь хотя бы частично станет правдой, окрашиваясь в фиолетовый и бордовый — любимые цвета Муншайна, которые теперь украшают тонкую, нежную кожу, бывшую недавно ещё девственно чистой.       Чэ снова гнётся и стонет, шире расставляя ноги и ощущая, как кровь стекает вниз живота, приливая к плоти и заставляя её твердеть. Поцелуи, укусы и болезненные прикосновения Муна помогают забыться, сосредоточиться на своём теле и, наконец, отключить разум, отдаться моменту (и близнецу Кима). Руки зудят от желания обнять, впиться пальцами в широкие, сильные плечи, оставить царапины поверх чернил татуировок, разбросанных по торсу, но Муншайн не давал разрешения, а Чэ не хочет портить момент и возвращаться в реальность, где он теперь ненавидит не только Корна, но и самого себя.       Вик кусает, метит ровную нежную кожу, выводя языком узоры и ощущая прилив возбуждения от чужих звонких стонов и дрожи, которая пробивает тело Порчэ после каждого прикосновения. Чувствительный, мягкий и нежный, домашний мальчишка, которого нужно любить, окружать теплом и оберегать, как сокровище, а не подвергать смертельной опасности и играть с чувствами, но Мун был способен только на последние два пункта и ни разу об этом не жалел, потому что любовь и прочая чепуха не смогли уберечь его от блядской реальности прогнившего насквозь мира, не смогли стать щитом и позволили жизни его изломать и перекроить заново.       Он возвращается к лицу парня, снова втягивая его в поцелуй, и трёт вставший член бедром, обтянутым грубой джинсой, чем вызывает шипение, а не стон.       — Солнышко, оближи, — Порчэ распахивает глаза и встречается с пошлой, широкой ухмылкой, которая даже не рождает в груди отторжения. Но когда его губ касаются два пальца, внутри что-то обрывается. За всем этим удовольствием от поцелуев и прикосновений, граничащих с болью, он совсем забыл, что на самом деле его ждёт. Он приоткрывает губы и сразу чувствует во рту пальцы, по которым со страхом скользит языком, ощущая на коже соль. Возбуждение и желание начинает исчезать, сжимаясь в ком под натиском новой волны ужаса.       Мун толкается несколько раз, вызывая приступ кашля, и вытаскивает пальцы, вгрызаясь в рот очередным поцелуем и опуская руку между разведённых ног. И Муншайн знает, что нетерпелив и не привык спать с девственниками, но он собирается решить эту проблему, трахая чужой рот и обводя пальцами кольцо мышц. Растяжка по слюне пройдёт очень и очень туго и достаточно болезненно, но секс вообще редко был безболезненной штукой, особенно такой, между эмоционально нестабильными, по-своему искалеченными людьми.       Чэ старается отвлечься, отвечая на поцелуй и пытаясь расслабиться, но тело не слушается его, предаёт окончательно, когда Вик пытается проникнуть в него пальцем, надавливая на отверстие. Из горла Порчэ вырывается всхлип, а из уголков глаз бегут ручейки слёз, теряясь в волосах. Он так сильно боится боли, стыдится своей неопытности и презирает себя за предательство любимого человека, что эмоции все разом вырываются наружу потоком солёных капель.       Парень жмурится до боли и белых световых мушек под веками, боясь услышать сейчас какую-то насмешку или мерзость, поэтому не замечает взгляд, которым Вик смотрит на него, изучая каждую искажённую душевной болью чёрточку. И пусть он больше не может чувствовать сострадание, сожаление, тоску или раскаяние, искоренил это всё за годы, проведённые наедине с собой, но чужие эмоции он считывать умел прекрасно, всегда точно понимая, что чувствует и испытывает человек в тот или иной момент, используя это против него, как его основную слабость. Но эмоции Порчэ были другими, тяжёлыми, отчаянными и такими, сука, знакомыми. Муншайну казалось, что он стёр их из памяти, но они грязным пятном всё равно присутствовали в его голове, оставив неизгладимый след. И этот мальчишка такого не заслужил, он не вызывал ненависти и презрения, а своей честностью подкупал и заставлял понять, что с ним, как минимум интересно. Да и если его сейчас доломать, плюнуть на всё, о чём буквально кричит излом его тела, он не станет сильнее, не соберётся из осколков, а просто растворится и перестанет существовать.       Мун смотрит на прокушенные до крови губы, убирая пальцы от задницы, и укладывается полностью, вжимаясь грудью в грудь и ощущая, как колотится неспокойной раненой птицей чужое сердце.       — Можешь обнять меня за шею, — хрипит Мун в самые губы, замирая и удерживая себя от того, чтобы не скинуть со своих плеч мальчишеские тонкие руки, вцепившиеся в него, как в спасательный круг. Он широким мазком облизывает собственную ладонь и целует всё так же жарко и мокро, опуская руку вниз и обвивая пальцами немного спавшую эрекцию. Чэ скулит от новых, странных ощущений, когда его члена впервые касается кто-то другой, гнётся в пояснице, прижимаясь ближе, и впивается ногтями в кожу, оставляя глубокие, саднящие царапины.       Муншайн дрочит быстро и размашисто, размазывает предэякулят по головке и слизывает капли крови, выступающие на пухлых, зацелованных губах. Собственное возбуждение причиняет дискомфорт (не такой, конечно, как чужие крепкие объятия), поэтому он старается быстрее подвести Чэ к краю.       Порчэ стонет звонко и высоко, разрывая поцелуй и запрокидывая голову назад, когда скопившийся жар простреливает всё тело, разливаясь горячей лавой по животу и заливая спермой ладонь Муна. Парень дрожит, как лист на ветру, не чувствуя ни одну клеточку тела, осоловело, медленно моргает и не замечает, как практически моментально погружается то ли в сон, то ли в обморок, придавленный переживаниями, тоской и страхом, живущими под кожей.       Муншайн вытирает руку о простынь, небрежно накидывая парню на голые плечи одеяло, и идёт в ванную, плотно прикрывая дверь. Он упирается руками в края раковины, разглядывая своё отражение. Дикий оскал сменяется маской безразличия, а когда Вик вынимает линзы из глаз, убирая их в контейнер, то он больше не смотрит на себя, чтобы случайно не начать царапать стену отчуждения, когда на него посмотрят глаза его Саншайна.       Мун забирается в душ, включая горячую воду, и быстро, рвано дрочит себе, вспоминая лицо мальчишки, искажённое удовольствием, его стоны, капли пота, струящиеся по покрытой засосами шее и сладковатый запах его тела и каких-то фруктовых духов. Муншайн удовлетворяет себя, доводя до разрядки, а потом смывает все следы, намыливает кожу и ощущает, как на плечах щипают царапины: к нему кто-то прикоснулся во время секса впервые за много лет и поэтому он не понимает себя. Ему одновременно и хочется побыстрее избавиться от этого ощущения, и отложить его навсегда в копилку памяти, которая практически пуста, потому что ему нельзя было помнить ничего из прошлой жизни, чтобы быть тем, кем он является сейчас. Или очень хочет являться.       Когда он выходит обратно в одних штанах, мальчишка по-прежнему спит, сжавшись в комок и обхватив себя во сне за плечи, защищаясь от всего мира. Чэ, видимо, ворочался, потому что одеяло валяется на полу, и Муншайн подвисает, хмурится, разглядывая подрагивающие плечи, покрытые его любимым фиолетовым и красным, поднимает одеяло и снова накидывает на Порчэ, а затем выходит из комнаты, спускаясь вниз, чтобы поспать на диване несколько часов. Вот только сон ни в какую не приходит, а перед глазами стоят закушенные, дрожащие губы и блестящие от слёз по-оленьи огромные глаза, раздражающие и не дающие покоя. Будто Муну это всё было нужно и в его мире существовало что-то, кроме желания стереть Корна с лица земли. Будто он всё ещё мог быть хотя бы немного нормальным и испытывающим ещё что-то, кроме всепоглощающей ненависти цвета вантаблэк.