Love Die

      Порчэ открывает глаза, резко садясь, и не может вспомнить, где он находится. Тёмные, ровные, словно тюремные стены, шкаф, одинокий стул у стены, окно, закрытое железными жалюзи и… всё. А, ну и ещё кровать, большая, удобная, на которой было… До пизды много чего было, потому что воспоминания бурным речным потоком заполняют голову, а к горлу подступает тошнота из-за выпитого алкоголя. Чэ может закрыть глаза и вспомнить каждую грёбанную секунду, восстановить в памяти, как он выбирался через чёрный ход отеля, не забыв натянуть капюшон толстовки, как покупал алкоголь, как садился в машину к Вику и как просил его помочь забыться. Пресвятой Будда, что же он натворил.       Парень падает обратно на постель, прикрывает глаза, массируя виски и пытаясь прогнать давящую боль, и тихо стонет, желая провалиться в гости к самому Сатане, чтобы не встречаться с Муном. Потому что кроме стыда, злости на себя и головной боли он целиком и полностью понимает, что ему было хорошо. Хоть и немного больно. И это такая странная и страшная смесь, что он просто не знает, что с этим делать дальше. Только протрезвев и проспав ночь Порчэ понимает: он не пытался убедить себя, что с ним рядом Ким, что это он толкается в его рот языком, вгрызается в шею и ключицы, оставляя засосы, и выкручивает соски, заставляя вскрикивать и дрожать всем телом. Чэ осознавал вчера и осознаёт сейчас, что он был с Виком, отвечал на его поцелуи, громче стонал и толкался бёдрами в грубую руку, приносящую удовольствие. А ещё, когда ему позволили, обнимал крепко-крепко, не до конца отдавая себе отчёт, что в этот момент он чувствовал чужую, практически лихорадочную дрожь, как озноб во время серьёзной простуды.       И Чэ очень сильно хочет укрыться одеялом и задохнуться, потому что мальчишке казалось, что не может стать сложнее, чем после поцелуя с Кимханом. Но оказалось, что может, ещё как, сука, может. Если раньше он копал себе яму лопатой, то сейчас, похоже, на помощь вызвал бульдозер, огромный, строительный, зачёрпывающий ковшом сразу десятки килограмм земли. Иначе как ещё он мог объяснить ту кромешную и непроглядную тьму, которая была вместо ответа на вопрос: «Что делать дальше?»       Порчэ знает, что облажался, ни секунды не сомневаясь в размере своей оплошности, но его больше пугает то, что теперь не получается цепляться за страх перед Муншайном. Он не стал, вдруг, в глазах Чэ менее сумасшедшим и пугающим, не перестал быть холодным и отрешённым, не превратился в розового пони, дарящего радость и счастье, но этот недосекс сломал внутри него какой-то барьер, заставляющий Порчэ испытывать в эту секунду благодарность к Вику, потому что Чэ никогда бы не простил себе, если бы реально переспал с кем-то, пытаясь забыть Кима и перекрыть его прикосновения и поцелуи чужими, а если бы он сделал это ещё и с братом-близнецом Кимхана, то похоронил бы себя заживо под обломками собственной ненависти и презрения. Почему-то то, что случилось между ним и Муном вчера, парень не мог расценивать как предательство своего любимого человека. Может быть потому что они с Кимом не были в отношениях, ничего не обещали друг другу, ни в чём не клялись и не рассказывали самые тёмные и грязные секреты. Но ещё Чэ думает: вины он почти не испытывает из-за того, что Вик был единственным человеком на этой планете, которому он сейчас не лгал, который видел его пьяным, зарёванным, до чёртиков напуганным и выгибающимся из-за прошивающего тело оргазма. Вик был тем, перед кем не нужно было притворяться, строить из себя кого-то, кем он не был на самом деле. Во всяком случае больше не был.       Порчэ понимает, что это не влюблённость и даже не симпатия, потому что любит он Кима, правда любит и надеется, что когда это всё закончится, у них получится откровенно поговорить и простить друг друга. Но Вик был объектом желания, в грубой манере доставляющим какое-то первобытное удовольствие, которого в обычной размеренной жизни Чэ вряд ли захотел бы, но сейчас внутри него скапливались целые океаны эмоций, негативных, пожирающих всё хорошее и светлое, разрушающих его до основания, чтобы он лепил себя нового, из обломков и кусков, не подходящих по размеру, но вроде как держащихся под весом друг друга. И Порчэ внезапно осознал, что выход через болезненную страсть и похоть был идеальным конкретно для него.       Парень ерошит волосы и вспоминает, вдруг, чужой взгляд, в котором тоже бушевало горным потоком плохо сдерживаемое желание. И как бы Мун ни пытался это скрыть за безумной, пугающей улыбкой, теперь Порчэ точно был уверен, что то, что между ними произошло вчера, нужно было не ему одному. Но единственным вопросом, нависающим грозовой тучей над головой был: почему Вик, когда Чэ обнял его, на какое-то мгновение перестал дышать, будто возвращая контроль над своим телом и разумом, и утихомиривая дрожь. За этим странным моментом что-то скрывалось. Что-то неправильное и страшное, что-то такое, чего простой человек не смог бы выдержать и пережить, и младший Киттисават не уверен, что готов узнать, о чём свидетельствовало его поведение.

~~~

      — Можешь не красться, Солнышко, я слышу твои шаги, — ноги Вика вытянуты вперёд и лежат на низком, деревянном видавшем виды столе, а сам он вжимается в подушки потёртого от времени дивана. В этом странном доме всё было так, а по состоянию и цене вещей можно было понять, что было важно для Муна и в чём именно ему нужен был комфорт. Удобная, большая кровать с мягким одеялом, но шкаф, с перекосившимися дверцами, просторная душевая с новой сантехникой, но потёртое, со сколами слегка мутное зеркало. Старая мебель и отсутствие ремонта в «гостиной», но явно баснословно дорогой ноутбук и защита дома круче, чем во дворце короля. И для Чэ было немного непривычно подмечать такие вещи, но когда страх больше не застилает глаза, дышать и думать, оказывается, становится в миллиард раз проще.       Муншайн что-то увлечённо клацает на ноуте, а потом запрокидывает голову назад, смотря на перевёрнутый мир и хищно улыбаясь, будто радуясь, что муха попала в сплетённую им паутину.       — Тебе идёт, не замазывай, — его голос, хриплый и скрипучий, звучит весело, а Порчэ на автомате прикладывает ладонь к шее и понимает, о чём речь. Он видел эту «красоту» в зеркало, думая, что на его коже не осталось ни одного живого места. Не покусанного и помеченного. Зато следов от пальцев теперь точно видно не было. И от этой мысли ему хочется иронично рассмеяться: «повсюду плюсики можно увидеть даже на кладбище», как любит иногда высказываться его старший брат.       — Я воспользовался твоей ванной, — почти не смущаясь, проговаривает парень и подходит ближе, замирая у дивана и не зная, можно ли ему сесть. То, что ему отдрочили и почти поимели, не отбило у него чувство самосохранения (и на том спасибо).       — Если планируешь так стоять целый день, то свали куда-нибудь, — беспечно бросает Вик, возвращая голову в нормальное положение и снова утыкаясь в ноутбук. Порчэ принимает его слова за приглашение, присаживается рядом, стараясь держаться на расстоянии и не прикасаться, выхватывает на экране своё черно-белое изображение у прилавка магазина, — тебе настолько не терпелось потрахаться, что ты сильно наследил. Не делай так больше, — Чэ видит, как благодаря каким-то манипуляциям он исчезает с записей камер, на которые он попал не так далеко от места встречи с Муном. Теперь становилось понятно, почему этот человек не боялся проехать на машине там, где были видеорегистраторы или камеры на углах магазинов: Муншайн подчищал за собой, не оставляя шансов себя найти.       Вот только Мун будто читает мысли, поворачивается лицом к мальчишке и толкает языком щеку, громко цокая.       — Если ты думаешь, что я занимаюсь такой хуйнёй каждый раз, когда выезжаю в город, то ты очень глупый, Солнышко, — сарказмом и ехидством сквозит каждое его слово, вызывая у Порчэ непонятную дрожь. Видимо, полностью избавиться от страха он не сможет ещё долго, постоянно вздрагивая и боясь вызвать у Вика слишком сильную и неоднозначную реакцию, — у меня для машины есть ма-аленькая такая штучка, которая глушит камеры в радиусе трёхсот метров, на записи это выглядит как помеха, а по факту они просто не записывают тот кусок, на котором я проезжаю под этой камерой. Похоже, и тебе на лоб нужна такая же. И ты же, вроде, смышлёный, но чаще всего ведёшь себя, как непроходимый тупица, — он ухмыляется, говорит, пытается надавить на больное, напомнить снова, что он здесь вселенское зло и бездушная, беспринципная мразь.       — Ну извини, я не учился обходить камеры и играть в мафию, — огрызается Чэ, и только потом спохватывается, боясь, что сболтнул лишнего, но Вик просто возвращается к своим делам и больше ничего не говорит. Зато Порчэ мнётся, жуёт припухшие с ночи, зацелованные, блять, губы и чувствует жизненную необходимость задать один очень важный для себя вопрос, — почему мы вчера… почему ты… меня… — ему всё ещё стыдно и неловко произносить эти слова, он грызёт внутреннюю сторону щеки, пытаясь преодолеть нервозность, но Муна этот момент только забавляет, и он скалится экрану, но не помогает, — короче, почему мы не переспали?       — Потому что я может быть убийца и психопат, отрицать это смешно и бесполезно, но не насильник, — Муншайн говорит ровно, почти скучающе и для полной картины ему осталось только зевнуть, — трахать тело, которое этого не хочет — это делать пиздецки больно не только тебе, но и себе, а мне подобного дерьма и так в жизни хватает, чтобы ещё и в кровати вместо удовольствия получать «это», — он делает ударение на последнем слове и замолкает, позволяя парню переварить ситуацию. «Тело, которое этого не хочет». И как бы ни противно было признавать, но Мун оказался прав: пока душа и мысли были в коматозе, тело хотело испытать разрядку, отпустить напряжение, позволить мозгу отключиться хотя бы на время, но ещё оно хотело, чтобы его любили и оберегали, были с ним ласковым и аккуратным, а Вик не то, что любить, но и быть нежным не умеет. А может и никогда не умел.       Порчэ поджимает губы, сдерживая слова благодарности, с которыми его пошлют в дальние дали, и хочет спросить Муна о многом, узнать, почему он так сильно ненавидит Корна, из-за чего скрывается от собственных братьев и всегда ли он был таким холодным и бесчувственным, но другой вопрос, более насущный, рождается сам собой без особых усилий, стоит ему снова посмотреть на дорогой ноутбук:       — Ты сам оборудовал всё это место и изобретаешь всякие нужные тебе штуки?       — Нет, мне помогают добрые эльфы и феи с блестящими крыльями, — Вик закатывает глаза, что-то высматривая на карте, и почти победно улыбается, сжимая ладонь на чужом бедре и заставляя Чэ вздрогнуть, — Солнышко прицепило маячок на машину Кима, Солнышко хорошо поработало, — он впивается пальцами в мягкую плоть сильнее, а потом отпускает, прослеживая чужой маршрут, пока Порчэ вспоминает, как именно ему это удалось, ощущая гуляющую по кожей тревогу. «Пусть это поможет доказать непричастность Кима».       Он знал, что не получится просто спуститься в гаражи, приделать маячок на машину и прикинуться оленем: весь огромный автопарк Мазерати, принадлежащих основной семье, охранялся сильнее, чем Танкхун и Кинн вместе взятые, а значит попасть туда человеку, который водить даже не умеет — глупость высшей пробы, поэтому он идёт в обход, обращаясь к тому, кому море было по колено, и для которого Земля держалась на плечах трёх огромных шимпанзе.       — Пи’Кхун, а у тебя есть своя личная машина или все пользуются какими захотят? — почти обыденно интересуется Порчэ, внутренне замирая и радуясь, что Арм выбрал дораму о гонках и гонщиках, а значит вопрос парня не покажется никому странным.       Телохранители расслабленно жуют какую-то вонючую гадость и даже не поворачиваются к господину, внимательно следя за происходящими на экране событиями.       — Все эти машины принадлежат мне, малыш Чэ! — Танкхун почти обиженно всплёскивает руками, разбрасывая по полу попкорн, — на любой могу поехать. Вот захочу — поеду на машине Кинна, а завтра захочу — поеду на машине папы. Мне никто не указ! — он хочет стукнуть кулаком по дивану, но попадает по костлявому колену Пола и громко вскрикивает, — ты ударил меня, придурок!       — Господин, но вы сами, а я ничего не… — но телохранителю не дают договорить, потому что ему на голову надевают картонное ведро, высыпав остатки попкорна, и стучат по его дну, громко причитая.       — Будешь знать, как делать больно господину!       Чэ кажется это немного забавным, а парней ему совсем чуть-чуть жаль, но Танкхун отвлёкся, а ему нужно, чтобы Кхун не уходил от разговора, поэтому Порчэ хватает мужчину за руку и привлекает внимание его внимание, когда тот поднимает ногу, чтобы Пола ещё и пнуть:       — А покажи машины, Хиа’ всё время или работает, или спит.       — Или трахается с моим братом, — корчит брезгливое лицо Кхун, отряхивая широкие рукава пёстрого шёлкового халата и распоряжается, высоко задрав голову и вставая с дивана, — Пол, ты наказан, поэтому соберёшь попкорн ртом, а ты, Арм, идёшь с нами, — второй телохранитель, до этого пытавшийся стать хамелеоном и слиться с диваном, облегчённо выдыхает и украдкой хлопает по плечу друга. Этот жест может означать как «Держись, брат», так и «Фу, ну ты и придурок». Хотя в любом случае самого Арма ждала задача посложнее: не дать господину в порыве демонстрации своей крутости въехать одной машиной в другую, иначе телохранитель, как отвечающий за все поступки Танкхуна, не расплатится никогда. Именно поэтому он неодобрительно зыркает из-под стёкол очков на Порчэ и направляется к двери.       Чэ сжимает в кармане маленький маячок и ощущает, как от страха дрожат даже колени, а горло мгновенно пересыхает. Миссия на миллион: узнать, какая машина принадлежит Киму и прикрепить к ней это устройство. В гараже с камерами и напичканному охраной. Задача со звёздочкой ахуеть какого размера.       — Вот на этой машине твой брат впервые отвёз меня в клуб. Было очень весело, но я так нажрался, что не мог даже стоять. А вот на этой красотке Кинн решает свои супер-пупер важные дела, тут даже была царапина от пули, — Кхун мечется от одной машины к другой, будто хвастается куклами, пока Порчэ краем глаза высматривает камеры (всё же кое-чему Муну удалось его научить): в каждом углу по две штуки, ещё и по центру несколько — неприятненько. — А вот на этой ездит проныра Ким, такой пиздюк твоего роста, ты его наверняка знаешь. Приходит на семейные советы, а ко мне даже и не заглядывает. Противный маленький говнюк, — и хоть Танкхун канючит как мелкий мальчишка, разыгрывая одну из своих сцен, но Чэ осознаёт, что Кхун очень скучает по брату и поэтому устраивает это представление, на самом деле расстраиваясь, что Кимхан не может найти время, что сказать хотя бы банальное «привет».       Парень до сих пор не понимает, какие у этих троих отношения, изменились ли они после «смерти» Вика, любили ли они друг друга хоть когда-нибудь, а упоминание о самом Вике, похоже, вообще было под запретом. Хотя как можно забыть о том, чьё имя мелькает в тайских чартах, а его обладатель носит такое же лицо? И может когда-нибудь, когда это всё закончится, у Чэ получится расспросить Кхуна или даже Кима о том, всегда ли Вик был таким пугающим и наводящим ужас, таким жёстким и даже жестоким не только к другим, но и к самому себе. Вот только в ближайшем будущем такой перспективы не наблюдалось. Как и этого самого будущего.       И Порчэ знает, что «Семейные собрания» — это обсуждения всяких мафиозных дел, хотя он всегда думал, что Кимхан не имеет к ним никакого отношения, но Кхун как-то обронил в разговоре, что теперь его младший брат часто появляется в особняке, а из новостей Чэ знал, что «Вик» приостановил карьеру. Это всё наводило на неприятные и пугающие мысли, что Мун может оказаться прав, вот только мальчишке настолько сильно хотелось опровергнуть эту мысль, обелить Кима не столько в глазах Муншайна, сколько в своих собственных, что ради этого он может даже самому себе сделать больно.       Он достаёт из кармана телефон, чтобы, якобы, проверить время, и неспеша проходит мимо машины Кима, делая вид, что увлечённо слушает болтовню Кхуна. Арм выглядит уставшим и рассеянным, то и дело приподнимает очки и трёт слезящиеся от недосыпа глаза: вчера Кинн брал его с собой на встречу, а в три часа ночи господину Танкхуну приспичило покормить карпов. В итоге телохранитель спал от силы пару часов. Но несмотря на все эти вроде как облегчающие задачу факторы, Чэ знал, что у него есть только один шанс. Он делает вид, что зацепляется одной ногой за другую и приземляется на колени, выпуская из рук телефон, который скользит под машину Кимхана. Колени жутко пекут от столкновения с твёрдым полом, а одна из ладоней саднит и даже начинает немного кровоточить, когда он стряхивает с неё бетонную пыль.       — Блин, какой я неуклюжий, — бурчит он, и когда Кхун замечает его положение и направляется к нему, добавляет, — телефон улетел, сейчас достану, — подползает максимально близко к бамперу, дрожащими пальцами доставая из рукава устройство, и быстро крепит его с обратной стороны, затем дотягивается до телефона и победно вскидывает его, показывая Кхуну и тяжело вздыхая, — только экран разбился.       Его на ноги поднимает Арм, помогая отряхнуть грязь с колен, которые дрожат, будто от мороза. И Танкхун начинает суетиться вокруг, потому что думает, что Порчэ так сильно ушибся и поранился и теперь трясётся от боли, вот только его мандражит от другого: он сделал что-то, гораздо более сложное, чем простое хождения со значком и подслушивание чужих разговоров. И ему страшно даже подумать, что его могли поймать, и отвертеться у него вряд ли вышло бы. Но Муншайн сможет гордиться им, потому что он, кажется, справился.       — Так это тогда было, когда ты Кхуна в гараж потащил, — догадывается Мун, — оказывается, пользы от тебя чуть больше, чем я думал.       Чэ хмурится и кусает губы, боясь спрашивать и ещё больше боясь узнать ответ, но ему просто жизненно важно было понять:       — И, эм, Пи’Ким ездил куда-то, в какие-то подозрительные места? — он подбирает под себя ноги и боком усаживается на диван, всё ещё не касаясь Муна, но внимательно рассматривая его точёный, острый, как бритва профиль.       Муншайн улыбается так, что лицо искажается от оскала, и выдаёт беспечно:       — Да он никуда не ездил. Кроме отеля, в котором, — он рывков поворачивается и придвигается ближе, бедром вжимаясь в колени Чэ и протягивая руку, чтобы коснуться засосов на шее, — ты это всё получил.       Он надавливает на метки, слыша тихое шипение, и облизывает губы, смотря парню прямо в глаза. Порчэ вглядывается с опаской, настороженно, но не пытается уйти от прикосновения и только выдыхает, когда Мун сжимает пальцами его челюсть и жёстко целует, проникая между губ языком, по очереди их прикусывая и снова ощущая привкус металла.       Он хищно ухмыляется, отстраняясь и весело указывая на каплю крови, выступившую на чужой пухлой губе:       — И вот это.       А у Порчэ в груди колотится пойманным зверьком сердце, и это явно не от поцелуя. Ким был около отеля, а может быть и поднимался в номер. Увидел, что Чэ там нет, и теперь на следующей тренировке припечатает вопросами, на которые у мальчишки просто нет вразумительных и честных ответов.       — Что мне говорить, если он поднимался наверх и знает, что меня там не было?       — Что твоего бойфренда возбуждает трах в переулке, — пожимает плечами Мун, который точно не собирается помогать.       У Чэ в голове поток матов смешивается с отчаянным воплем, потому что с Кимом всё становится с каждым днём только сложнее, но парень понимает, что нужно отвлечься, иначе его только немного успокоившиеся нервы вернуться с утроенной силой, прихватывая с собой заклятых друзей: чувство вины и глухую ненависть к самому себе. Именно поэтому он снова допытывается, буквально лезет с вопросами к Муну:       — Как ты узнал об отеле? И вообще, как понял, что я тогда чуть ли не натворил? — имея ввиду свою неудавшуюся попытку влезть в стащенные у Арма файлы.       Муншайн делает вид, что не услышал, продолжая набирать только ему понятные комбинации и быстро нажимая на клавиши. Он думает, что не обязан ничего объяснять этому мальчишке, рассказывать о своей работе и о том, как он всё это проворачивает. Мун не из тех злодеев, кто величественным, смеющимся голосом вещает о том, какое дерьмо уже натворил и что ещё собирается сделать. Но для достижения цели ему нужен был этот пацан, даже если Вик в самом начале рисковал, раскрываясь перед ним. Но Мун всегда умел читать людей и видел, что ненависть к его отцу была настолько реальной, что такое не сыграешь, такое нужно было только ощущать. Или прожить. Из-за этого знакомого взгляда он решил рискнуть, ему нужна была крыса в особняке, которая точно не кинет его, потому что, в отличие от Чэ, телохранители могли сдать, кузены сами были под надзором, с птичьими правами и нулевым доверием, а к братьям пойти он не мог. Порчэ же был идеальным кандидатом. Смышлёный, с виду совершенно невинный и такой, который муху распутает и выпустит на волю, обиженный на Кима и желающий Корну сгинуть. Никто не увидит в нём угрозы, не приставит охраны и не заставит за ним следить. Его воспринимают как безобидный цветочек, но Мун видит в нём кое-что: этот цветок впрыснет яд, стоит только о него уколоться. От таких не ищут подвоха и получают нож в спину.       — Я слежу за всем, что происходит в особняке. Все камеры, жучки, ноутбуки и телефоны, которые подключены к охранной системе. Я знаю, кто из жителей дома что делает и какие сообщения пишет. Единственное, что я не могу — прослушивать телефоны верхушки, потому что они пользуются очень крутой защитой. И у меня нет доступа к файлам и телефону Корна — он подключён к другой системе, которую мне пока не удалось взломать, а документы он получает через допотопный факс, которые в принципе перехватить на расстоянии невозможно.       — Я думал, что с такими способностями, как у тебя, и уровнем охраны дома тебе не составит труда взломать чужую систему защиты, — Чэ благодарен за то, что Вик не стал юлить, а просто рассказывает, сосредоточенно пробегаясь взглядом по строчкам на экране, потому что ему, оказывается, были нужны эти крохи доверия, приправленные безразличием и скукой на знакомом лице.       — Не составит труда, вот только всё это придумал и внедрил я. Систему усовершенствовали и установили такие коды и уровни защиты, над взломом которых я бьюсь последние годы, — в его голосе мелькает толика раздражения, но сразу исчезает, когда он снова ухмыляется.       — Поэтому я нужен тебе. Только так ты узнаёшь об их телефонных разговорах, — впервые за всё время их знакомства Порчэ не спрашивает, а просто говорит.       — Солнышко, это Я нужен тебе, если ты хочешь выжить, — и если бы одной улыбкой можно было убивать, то Порчэ валялся бы уже трупом. Значит Вик ненавидит соглашаться с тем, что он с чем-то не справляется. И в этом, почему-то кажется Чэ, он очень похож со своим близнецом, не умеющим признавать слабости, желающим казаться сильным и всемогущим, и только поэтому получающий от жизни болезненные удары в спину.       Парень смотрит на татуировку на бицепсе Вика и хочет прикоснуться к ней, обвести её по контуру, но ему кажется, что Муна это явно не обрадует. Очередное «почему» рождается в голове, но Муншайн это буквально чувствует, потому что захлопывает ноутбук и встаёт, смотря жёстко, властно и холодно:       — Поднимай свою задницу, тебе пора свалить, раздражаешь, — и Чэ понимает, что сегодня явно неподходящий день для этого вопроса. «Доверял ли ты хоть кому-нибудь?» — кажется совсем неуместным, но пиздец каким важным.       Но он не спрашивает, не решается продолжить пользоваться временной благосклонностью Муна, послушно поднимается на ноги и идёт к выходу, уже мысленно возвращаясь к другим проблемам и пытаясь продумать, как оправдывать все эти засосы на шее, и своё пограничное состояние. О встрече с Кимом он вообще боится заикнуться даже мысленно. Потому что врать у него получается очень плохо, особенно человеку, которому хочется рассказать вообще всё и вывернуть себя наизнанку, только бы стало хотя бы немного легче.