Love Die

      Ким никогда не был совестливым или утопающим в чувстве вины человеком, ему не было жаль людей, которых он убивал, пытал или лишал дома. Даже сейчас все эти несовершеннолетние мальчики и девочки были не его заботой и болью, а наркоманы, умершие от дозы некачественного товара — тем более. Но рисковать жизнью Кинна, подставлять его под удар и натравливать на него своих людей было неприятно как минимум.       Кимхан не испытывал ненависти или неприязни к своим братьям, даже любил иногда переброситься парочкой фраз с Танкхуном или обсудить с Кинном какие-то вопросы, но всё это напоминало о Вике даже больше, чем его музыкальный псевдоним. Потому что его близнец был для них связующим звеном: общительный, яркий и добрый, он покорял всех и каждого своим внутренним светом и теплотой, заставляя улыбаться даже самого Кима, может быть скупо и криво, но по-настоящему искренне. Наверное именно поэтому, когда Кинн с улыбкой отвечает на какую-то реплику Порша, звучащую в телефоне, Ким не удерживается от вопроса, как только брат заканчивает разговор:       — Ты вспоминаешь о нём? — и ему не нужно уточнять, о ком именно идёт речь, а по выражению, которое возникает на лице главы основной семьи, Кимхан точно может определить, что его поняли. Взгляд Кинна за секунду становится больным и несчастным, он сжимает губы в тонкую полоску и отводит глаза в сторону. Он всем своим видом показывает, что ни черта не зажило за эти шесть лет и не затянулось, всё так же продолжало болеть и кровоточить, прикрытое пластырем, который был готов отвалиться.       Принц мафии чувствует себя мазохистом, задавая этот вопрос, но иногда воспоминания настолько сильно кромсают его душу, что ему хочется взвыть. Особенно, когда на горизонте появился тот, кому хотелось дарить свою больную извращённую любовь, очень похожую на ту, которую он испытывал к близнецу. И хотя она априори была из разных категорий, но это не делало её слабее или менее значимой для самого Кима. И Вик, и Чэ были из тех людей, которых просто не получалось не любить.       — Постоянно. Да и сложно не вспоминать, когда есть ты, — и это не должно звучать как упрёк или обвинение, Киму самому было шестнадцать, он был ещё глупым мальчишкой хоть и с парочкой убийств за плечами. Он не мог следить за близнецом постоянно, не мог быть всё время рядом, мотаясь по мелким поручениям, которые давал отец. Ким не мог привязать себя к Вику (хотя если он бы мог заглянуть в будущее, то так бы и сделал). И старший брат это знает, понимает прекрасно и слышит доводы разума, звучащие, почему-то, голосом Кхуна, но каждый раз, когда Кинн смотрит на Кимхана, он испытывает боль от невосполнимой утраты, которую невозможно ничем перекрыть.       Потерять Вика тяжело было всем троим. Ким почти покончил с собой, не желая существовать без своей второй половины, лучшей, чудесной и заслуживающей прожить счастливую жизнь. Он был на краю, когда каким-то невероятным образом смог сам дёрнуть себя за шкирку и вернуть в реальный, жестокий мир, где Вик теперь дышал и улыбался только во снах, воспоминаниях и его псевдониме. И хоть никто и никогда не поймёт, каково это лишиться близнеца, Кинн тоже страдал не меньше. Потому что Вик был эмпатом, с лёгкостью считывающим эмоции и точно знающим, что нужно было брату в конкретный момент. Иногда он просто приходил, пока Кинн пытался вникнуть в экономические термины, чтобы успешно сдать экзамен и поступить в универ, садился в кресло напротив и копался в своём ноутбуке, присутствуя, но не отвлекая. Вик был тем, кто обнимал Кинна, когда ему впервые разбили сердце, был тем, кто подавал дурацкие и глупые идеи для свиданий, которые Кинна только веселили и после выслушивания которых Анакинн говорил младшему брату, что с таким подходом он никогда не найдёт себе подружку. Только Вика это не волновало, он широко и по-ребячески улыбался, и говорил: «У меня есть Ким, а ещё ты и Хиа’Кхун, мне подружки не нужны». Ему было уже пятнадцать, но он смотрел на мир ещё так, будто не знал, чем занимается их семья, а может таким образом защищал себя от всей злобы, ненависти и боли, окружающей их. Будто это неведение и незнание могло спасти его от несправедливости и подлости, окружающей их и преследующей на каждом шагу.       А когда Вика не стало, Кинн и Ким потеряли не только частичку себя, но и связь, которая объединяла их и собирала в одной комнате. Они оба расклеились, каждый в одиночку утопая в своём горе и ненависти ко всем вокруг и самим себе. И тогда им помог собраться только Танкхун, на лечение которого отец решил забить, потому что не видел смысла пытаться вытянуть сына из психической ямы, передавая бразды правления следующему сыну. Благо, запас у него был, не зря воспитывал и выращивал, как породистых щенков на выставку.       Кхун тогда силком затащил их с Кинном в свою комнату, заручившись помощью телохранителей, усадил перед телевизором и втиснулся между ними, обнимая за плечи. Он нёс всякую чушь о том, что видел, смеялся на совершенно несмешных моментах и делал всё возможное, чтобы отвлечь, чтобы заставить хотя бы немного оттаять и вернуться в человеческое состояние. Но Кинн невольно бросал взгляды на Кима и не мог не вспоминать Вика, которого у них троих отобрала судьба. Жестокая, злобная сука, не знающая пощады.       — А ну хватит! — вдруг вскрикивает Танкхун, подрываясь с дивана и останавливаясь перед братьями. Впервые за много месяцев у него на лице не было даже тени безумия, а только скорбь и плохо скрываемая агрессия, — Вик не хотел бы, чтобы мы начали ненавидеть друг друга.       — Ты не знаешь, чего бы он хотел! — рычит Ким, поднимаясь следом и собираясь уйти. Потому что никому из присутствующих в этой грёбанной комнате не дано понять то, что чувствует он, лишившись своего Саншайна. Киму было эгоистично похуй, ведь сердце из груди вырвали именно у него, когда из тела Вика ушла жизнь, и он больше не смог открыть глаза и посмотреть на этот мир.       Вот только Кимхана не отпускают, сгребают за футболку на груди и шипят прямо в лицо:       — Знаю. И ты знаешь, лучше нас всех. Знаешь, каким он был, и как смотрел на жизнь, — он встряхивает младшего брата, пытаясь привести в чувство, — так если вы правда его любите, — Кхун повышает голос и целенаправленно использует глагол в настоящем времени, потому что любовь к человеку не умирает вместе с этим человеком, она продолжает жить в сердце и согревает его своим светом и воспоминаниями, — так перестаньте валять дурака. Никто не виноват в этом, Кинн, — Танкхун переводит взгляд на среднего брата и отпускает Кима, толкая в плечи и заставляя плюхнуться обратно на диван, — Вик не показывал, что у него что-то не так, что он задумывается о самоубийстве или страдает из-за чего-то. Он даже не изменился ни капли. Поэтому никто из нас не мог предугадать и почувствовать, что такое произойдёт. Ни ты, ни я и ни Ким. У них не один мозг на двоих, не одно сердце или нервная система, он не умел читать мысли Вика, поэтому прекрати это дерьмо.       Кинн отворачивается и сжимает губы в тонкую полоску — привычка, позволяющая скрыть эмоции, пока ещё не очень полезная, но выручающая в трудный момент.       Ким переводит взгляд с одного брата на другого, и понимает: хоть Кхун говорил это всё Кинну, но и самому Кимхану нужно было это услышать, чтобы перестать хотя бы чуть-чуть себя ненавидеть. Потому что Вик был просто Виком за день до исчезновения, болтал о крутой системе защиты, которую он придумал, и которую уже опробовали их технари. Он собирался сам лично продемонстрировать её отцу, чтобы показать, что занимается тоже очень нужными для их семьи вещами, но не успел. Исчез слишком внезапно, даже записки никакой не оставил, будто не собирался сбрасываться с моста и прощаться с жизнью. А Корну вскоре всё равно установили эту систему защиты, отсекая его устройства от других в особняке.       Их отец был единственным человеком, который не скорбел по-настоящему, делал грустное лицо, толкал прощальную речь, но в его глазах была абсолютная пустота. Чёрная, бескрайняя бездна.       — Я не пытаюсь тебя обвинить, Ким, — добавляет Кинн, возвращая брата из воспоминаний, — просто вы с Виком внешне всегда были настолько похожи, что я мог вас отличать только по выражению лица, — Ким ухмыляется уголком губ и фыркает, вызывая смешок Кинна, — вот об этом я и говорю.       — Ты тоже пытался его найти? — вдруг спрашивает младший Терепаньякул, смотря в глаза напротив и, ожидаемо, получая утвердительный кивок. — Прошло шесть лет, а я до сих пор не могу поверить, что он это сделал, — он задумывается на мгновение, грызёт изнутри щёку и добавляет, пытаясь подтолкнуть Анакинна в нужном направлении развития мысли, — а ещё я искал причастность отца к его исчезновению.       — Ким, — предостерегающе бросает Кинн, складывая руки перед собой и сверкая кольцом основной семьи, — я не знаю, что между тобой и папой произошло и происходит до сих пор, но я тебе сказал об этом тогда и повторю сейчас: ты занимаешься глупостями, потому что ему не нужна смерть никого из нас. Он дорожит семьёй, даже простил Вегаса и отпустил к нему Пита, хотя, если совсем честно, наш кузен заслуживал той же участи, что и дядя.       И Кимхан в сотый раз убеждается, насколько Кинн ослеплён доверием и любовью к отцу, что не видит в нём эту гниль, не понимает, что даже их с Поршем отношения существуют до тех пор, пока они выгодные для Корна, но как только Порш начнёт откровенно мешать — отец уберёт его с дороги, и сделает это, скорее всего, руками Кима, чтобы увеличить раскол между братьями до размеров вселенной.       К сожалению, Кинн ещё не готов открыть глаза на то, что происходит на самом деле, а Ким пока не в состоянии ему в этом помочь, зная, что Порчэ до сих пор находится в опасности. И решение этой задачи имеет первостепенную важность, а потом, если они выживут, Кимхан сделает всё, чтобы они объединились и свергли мразь, возомнившую себя богом.

~~~

      Чэ возвращается в особняк и надеется, что не встретит по пути в комнату ни Порша, ни Кима, которых ему сейчас хочется обойти десятой дорогой, потому что стоило ему выскользнуть из машины Вика, как чувство вины вернулось к нему в троекратном размере. Он лгал всем окружающим и себе, окончательно запутался в своих чувствах и хотел только одного: проспать по меньшей мере неделю, чтобы прийти в норму, уравновесить внутренний ураган и договориться с собой, но уже завтра у него должна была состояться встреча с Кимом, на которой парень увидит весь спектр цветов, украшающих шею Порчэ. И мальчишка знает, что ничего ему не должен и отчитываться не обязан, но совесть грызёт и кусается, напоминая: не совсем правильно любить одного, но практически переспать с другим. И никакие доводы разума не помогают ему побороть этот момент, перестать задумываться и просто плыть по течению. И ему бы чудесным образом мог помочь разговор с кем-то, перед кем он мог бы спокойно раскрыть душу и не получить осуждения или пренебрежения. Но сейчас он, к сожалению, не может доверять никому, даже Киму. Или особенно Киму. А от того, кому Чэ довериться может, он наверняка услышит только злорадную насмешку.       Он пробирается в комнату, прошмыгивая за дверь, и щёлкает замком, упираясь в неё лбом, а потом вскрикивает, когда позади слышится:       — Может объяснишься, Чэ?       Порчэ оборачивается, смотрит широко открытыми глазами на брата и пытается сильнее закутать шею в воротник толстовки, но уже поздно, Порш широкими шагами подходит к нему и хватает за подбородок, поворачивая его голову то вправо, то влево.       — Какого хуя произошло с твоей шеей? — брат выглядит очень злым, смотрит пристально, без нотки веселья. И эти эмоции зажигают внутри Порчэ что-то такое же, идентичное, тёмное и неконтролируемое. Вот оно — осуждение, которого он боялся. Только Чэ ведь не маленький мальчик, чтобы отчитываться за любой свой шаг и лишний вдох.       — Я тебе говорил, Хиа’, что встречаюсь с парнем.       — Вот именно, что с парнем, а не с грёбанным вампиром. У тебя на коже нет живого места. Чэ, ты ещё совсем…       — Ребёнок? — он зыркает на брата, отталкивая его ладонь от себя, и проходит мимо него, садясь на диван и скрещивая на груди руки. Порш подходит следом, но не опускается рядом, а ходит перед Порчэ туда-сюда, как нервный зверь в ожидании добычи.       — Я не сказал, что ты ребёнок. Но ты ещё молодой, неопытный, а выглядишь так, будто тебя всю ночь… — он морщится, словно представляет, не договаривая всего одно слово.       — Да, Хиа’, я всю ночь занимался сексом со своим парнем! — выплёвывает Чэ, но его щёки вспыхивают ярким румянцем, потому что, во-первых, говорить такое вслух да ещё и старшему брату — довольно неловко, а во-вторых — весь их разговор слушает Вик и явно очень забавляется в этот момент. То ли ещё будет, когда мальчишка встретится с Кимом. В следующий раз никаких укусов и засосов, он обязательно запретит. И непонятно, почему он решил, что сможет что-то запретить Муну, и откуда взялась такая уверенность, что этот второй раз вообще будет. «Потому что ты хочешь удовольствия и возможности отпустить на прогулку своих бесов, а можешь получить это всё в сложившейся ситуации только от одного человека», — ехидно подсказывает внутренний голос. Хотя теперь Порчэ уверен, что на полноценный секс с Муншайном не решится, иначе действительно разрушит себя до основания, без возможности восстановиться. Но не откажется от того, чтобы кончить от его рук ещё разок.       Порш возмущённо замирает, наклоняясь вперёд:       — Тебе рано ещё ночевать в каких-то отелях и заниматься сексом. Тем более с тем, о ком я ничего не знаю. Вот как его зовут? Сколько ему лет? Ты говорил, что расставался с ним, хотя тогда ещё учился в школе. Это твой одноклассник? Или это вообще какой-то левый мужик, которого ты от меня пряч…       — Это Ом! — Чэ вымаливает первое пришедшее в голову имя и хочет ударить себя по лбу за такую глупость. Хотя технически это может быть правдой, они столько лет дружили и общались, и общаются до сих пор, поэтому их хоть и с трудом, но можно представить вместе. Главное, не забыть Ому об этом сказать. Об этом, и о том, что он очень жёсткий и ненасытный во время секса.       — Ом? Твой лучший друг? Но я думал, что вы просто друзья. И ты сказал, что вы познакомились на Дне открытых дверей… — Порш чувствует себя человеком, которого прибили бревном. Он садится рядом и снова смотрит на шею Чэ с недоверием. Как тот довольно тихий, вежливый парень мог быть в постели таким зверем. И… Фу, ну фу, думать о том, как его младший брат занимается сексом. Это даже больше фу, чем думать о Пите с Вегасом вместе. Потому что Порш не доверяет Вегасу. Но кстати о них: старший Киттисават никогда бы не подумал, что наклонности Вегаса придутся по душе Питу, так что в тихом омуте бесы пляшут танго и водят хороводы под народные тайские песни, которые наигрываются на пхине.       Чэ плохо умеет врать, он это знает, но сейчас его заикание и запинки выглядят естественно для Порша, потому что он теряет всю браваду и смущается, хотя на самом деле смотрит на руки на своих коленях, боясь завраться.       — Про День открытых дверей я соврал, потому что побоялся, что ты пойдёшь к нему что-то выяснять, — и это, кстати, не совсем ложь, потому что если бы Чэ рассказал правду о Киме, то брат точно пошёл бы чесать кулаки о чужое лицо. Если бы смог попасть, конечно, — мы с ним дружили, да. Потом я понял, что что-то чувствую к нему, вот и признался… Мы, эм, мы попробовали встречаться, но…       — Подожди, ты говорил, что вы поссорились и на время разошлись.       — Да, потому что ему показалось, что он ко мне ничего не чувствует. А когда я поступил в университет, мы снова встретились, и, ну… — Порчэ показывает в воздухе какую-то странную фигуру перед собой, молясь всем, кому можно, чтобы брат поверил. Ома он знает давно, поэтому точно не станет проверять его. А даже если и станет, главной задачей было написать другу и сообщить «радостную новость». А лучше рассказать лично, завтра в универе, благо они действительно учились вместе.       — Чэ, мне всё равно не нравится, что ты сбегаешь из особняка, — Порш немного успокаивается и трёт воспалённые от усталости глаза. Не получается у него сложить в голове разукрашенную засосами шею Чэ, самого Чэ и Ома в одно уравнение, и от мыслительного процесса у него в прямом смысле начинает болеть голова.       — Я же с…       — Погоди, — старший Киттисават отвлекается на телефонный звонок и хмурится, когда видит имя абонента, — Вегас, что случилось?       Порчэ внимательно считывает эмоции с чужого лица и напрягает слух, надеясь расслышать, что говорит кузен Кинна, но брат взрывается громким возгласом:       — Какого хера они отклоняют сделку, Вегас? Мы ставим и так более низкую цену на товар и гарантируем защиту их клубов, так почему… Звони Кинну, пусть он разбирается, он только вчера был с ними на встрече, всё было хорошо, а сегодня они решили передумать, блять, — Чэ видит, что брат натурально взбешён и держится из последних сил, чтобы не бросить телефон в стену.       Порш рывком поднимается и уходит, не прощаясь, а парень наблюдает за оставшейся приоткрытой дверью и спешит быстрее её захлопнуть и запереть, чтобы больше никто не решил к нему наведаться — с него хватит на сегодня.

~~~

      Ким согласовывает последние детали сделки, со скучающим видом наблюдая за немного нервничающим мужчиной напротив, но не решающимся задать вопрос. Который задаёт его сын, наглый юнец, вальяжно развалившийся на стуле рядом:       — А где гарантия, что господин Кинн не придёт и не прихлопнет всех? Нас такая цена больше устраивает, но мы не хотим лишиться мозгов, — он приставляет палец к виску и имитирует выстрел, смеясь. Видимо, наркотики слишком забористые, чтобы до конца осознать, где он находится и с кем говорит.       Кимхан ухмыляется уголком губ и поднимает руку, в которую в следующую секунду вкладывают глок. Все телохранители Кхун’Мона напрягаются, а его сыну становится только смешнее. Ким обводит всех присутствующих высокомерным взглядом, на секунду задерживаясь на Моне, а потом снимает пистолет с предохранителя и стреляет его сыночку прямо в голову. Наркоторговец вздрагивает, смотрит на Кимхана, в глазах которого плещется жидкая, холодная сталь, и переводит взгляд на безжизненное тело. Мужчина сглатывает ставшую вдруг вязкой слюну и возвращает свой взгляд на молодого парня, не видя на его лице ни сожаления, ни печали. Чистый, пустой, безжизненный лист, из-за которого начинают дрожать поджилки. Их банда малочисленная и слабая, им нужна защита Терепаньякулов, поэтому они не могут позволить себе пойти против самого Корна. Вот только в глубине души Мон понимает, что они стали разменной монетой в столкновении двух сторон и обдолбанный мальчишка с продырявленной башкой, под которым расползается лужа крови — это минимальная потеря по сравнению с тем, какие ещё они понесут.       — Надеюсь, что у вас ещё есть дети, и вы научите их манерам прежде чем брать на переговоры. И я хочу верить: вы понимаете, что ваши телохранители не справятся с моими, а терять людей вам ой как нельзя. Поэтому забирайте товар и проваливайте, — и если бы голосом можно было замораживать людей — вокруг Кима были бы одни ледяные статуи.       Мужчина слишком поздно понимает ошибку, которую совершил, и везёт с товаром ещё и труп, но это мало беспокоит Кимхана. Стоит только убраться всем этим ублюдка, как он даёт волю своей злости и раздражению, которые читаются в каждом его движении. По-хорошему, в таком состоянии ему бы поехать домой, выпить и может быть поспать, но у него сегодня занятие с Порчэ, которое он хочет пропустить.       «И, наверное, стоило бы», — думает он, когда с первого взгляда замечает чужую разукрашенную шею, которую Чэ пытается безуспешно спрятать за толстовкой. Внутри клокочет агрессия, ревность и желание кого-то ударить, а на игры и тренировки просто нет сил. Ким точно знает, что Порчэ до сих пор любит именно его, уверен на весь миллион процентов в своей правоте, и его бесит, что сам мальчишка не хочет это признать, играя в отношения с кем-то другим, ещё и сбегает в неизвестном направлении, прячась как долбанная трусливая зверушка.       — Я смотрю после нашего поцелуя тебе захотелось развлечься, — выплёвывает Ким ядовитые слова, скидывая ботинки с курткой и становясь на маты. Чэ хмурится и кусает губу, ощущая, как по спине от взгляда принца мафии пробегают мурашки, потому что в эту самую секунду он видит перед собой не Кима, а Вика: саркастичного, жёсткого и озлобленного. И этот диссонанс играет с Порчэ злую шутку, потому что ему хочется ответить в той же манере, огрызнуться, причинить словами боль. Потому что устал только терпеть нападки от каждого, устал чувствовать себя несмышлёнышем, которого каждый взрослый дядя пытается научить жизни.       — Да, захотелось. Я уже говорил тебе, что у меня… — парень не успевает осознать, как его дёргают за руку и подставляют подножку, роняя на мат. Ким не причиняет ему боли, но смотрит хмуро и сосредоточенно, потому что сегодня он не уверен, что не наговорит гадостей, когда откроет рот. Они ничего друг другу не обещали и в верности не клялись, но когда Кимхан видит красивую шею Чэ, покрытую не его метками, в груди вскидывается злобная, эгоистичная тварь, которая хочет заклеймить то, что принадлежит ей.       — Вместо того, чтобы парней находить, лучше бы учился жить в моём мире, — он смотрит на мальчишку сверху вниз и видит, как в чужом взгляде тоже всё сильнее пробуждается злость, встаёт на дыбы и готовится нападать. Они оба явно не в духе и на взводе, внутри каждого из них раздрай, смешанный с болью и невозможностью быть с тем, к кому тянет больше всего, и это выливается в настоящую тренировку, на которой Чэ старается обороняться, уходить от захвата и нападать в ответ. Ким уклоняется играючи, толкает в плечо и спину, стараясь вызвать как можно больше эмоций, которые мешают думать, застилая глаза.       — А может я не хочу учиться жить в твоём мире?! — бросает вспотевший, тяжело дышащий Чэ, который вытирает со лба пот, давно оставшись в одной футболке.       — А тебе не оставили выбора, — Кимхан же почти не запыхался и не устал, показывая всем своим видом, что возня с Порчэ для него просто развлечение. Как будто поиграть в песочнице с двухлетней козявкой, не умеющей даже держать лопатку.       — Вот именно! А я просил оставить меня в покое, тебя просил, — Чэ зло толкает не ожидающего такого выпада Кима, и парни вместе падают, зацепившись за край мата ногами. Они злятся друг на друга, катаются по полу и пинаются. И если взявший себя, наконец, в руки Кимхан только пытается утихомирить Порчэ, то мальчишка отрывается по полной, вымещая на Кима всю свою обиду, злость, негодование и отчаяние, которое уже не может просто сидеть внутри.       В какой-то момент их недоборьбы сын мафии просто сдаётся и позволяет Чэ прижать себя к полу и начать колотить в грудь. Удары несильные и совсем не болезненные, их цель — поймать за хвост ускользающее спокойствие и душевное равновесие, которого Порчэ не хватает особенно сильно.       Он выдыхается быстро, сгребает чёрную футболку на чужой груди и загнанно дышит, сидя сверху на бёдрах. Только сейчас у Чэ выдаётся реальный шанс сравнить Кима и Вика, увидеть, что у них обоих правильные, красивые и острые черты лица, густые брови и немного обветренные губы, хоть мягкие даже на вид, но вот взгляд, то, как они оба смотрят на Порчэ… У Муна в глазах иногда проскальзывает интерес вперемешку с безразличием и скукой, будто он наблюдает за лабораторными опытами и думает, сдохнет ли этот кролик или нет, а Ким… Ким смотрит так, будто кроме Чэ в этом мире нет никого важнее и ценнее, словно он стоит того, чтобы его добиваться, любить и никуда не отпускать. И если бы Порчэ мог, он бы сам держался за Кимхана руками и ногами, не давая ему уйти, не давая подвергать себя опасности. Но он не может, потому что уже увяз в мафиозной паутине, чтобы добраться до главного ядовитого гада, и он не хотел, чтобы все его усилия и риск прошли даром.       Ким выдыхает, полностью отпуская злость, мягко гладит чужие упругие бёдра, не уверенный, что Порчэ ощущает это, утонув в своих мыслях, а потом просто обнимает мальчишку, который утыкается лбом ему в грудь и будто ищет защиты, сжимаясь в комок.       Чэ не плачет, нет, но его накрывает сухая истерика, которая мешает нормально дышать, а запах Кима делает только хуже. И когда его сильные руки обвиваются вокруг плеч Порчэ, это ощущается так правильно и так нужно, будто в этом мире больше не существует совсем никого, кроме них. Но парня раскалывает надвое то, насколько разные эмоции он испытывает рядом с этими близнецами. И он не знает, хорошо это или нет, что в его голове всё происходит именно так, но думать об этом он больше не может, пуская всё на самотёк и решая, что судьба сама рассудит. Или может его бедное сердце просто не выдержит раньше и однажды перестанет биться.       Наверное поэтому он приподнимает голову, сталкиваясь с чужим обеспокоенным взглядом, и поднимается выше, аккуратно и почти невесомо целуя Кима. Он еле ощутимо касается этих самых обветренных губ своими и не знает, умирает ли он внутри или наоборот, хотя бы ненадолго возвращается к жизни.       Кимхан выдыхает хрипло и удивлённо, но сразу же пробуждает в себе способность двигаться, одной рукой спускаясь Чэ на талию, а другой скользя по шее и нежно поглаживая за ухом.       Порчэ практически урчит, вжимаясь сильнее, и приоткрывает послушно рот, сталкиваясь языками и позволяя ласкать свой. Он не знает, куда деть руки, поэтому гладит широкую грудь, чувствуя чужое сердцебиение, и целует-целует-целует так, будто в следующую секунду мир растворится. Но даже если так, даже если через мгновение они разлетятся на атомы, Чэ будет знать, что последний выдох в своей жизни сделал в любимые губы.       Он медленно отстраняется, откатывается в сторону и садится на мат, прижимая колени к груди. Ким продолжает лежать рядом, боясь спугнуть или сделать что-то не так, но Порчэ и не нужны слова, ему нужно побыть одному, закрыться в ванной и может быть пореветь. Оплакать свою прошлую жизнь, в которой он ещё не знал, что его кумира зовут Ким и что у него есть близнец по имени Вик. В той жизни брат работал на нескольких работах, а мафия существовала только в книжках, хотя может быть и в них главного злодея звали Корн.       — Спасибо за тренировку, я пойду, — Чэ поднимается на ноги, собирает свои вещи и снова первый покидает спортзал, потому что ещё пару минут — и он спросит на прямую, работает ли Ким против Кинна, а ещё расскажет о Вике и том, чем они занимаются. Вывернет себя наизнанку, чтобы просто перестать мучиться. Но ведь он знает, что так нельзя, поэтому снова сбегает, не оборачиваясь.       А у Кимхана в голове пустота, и только на губах оседает вкус чужого поцелуя, терпко-сладкого и такого необходимого, что от желания зудят ладони. Он хочет верить, что однажды они перестанут убегать друг от друга и останутся вместе навсегда.