Love Die

      Чэ рыдает в своей комнате, захлёбываясь слезами, потому что ему страшно, больно и мерзко. Он больше не понимает себя и свои чувства, а голову разрывают сотни мыслей. Ему невыносимо стыдно признаться даже самому себе, что его тянет к Вику, к его животной силе и холодности, к его безразличию и отчуждённости, даже к его маниакальной улыбке. И Порчэ кусает губы, сгребая в кулаки одеяло, потому что знает причину этого притяжения: его сердце не готово любить и принимать любовь, он не может спокойно смотреть на Кима, то притягивая его к себе, то самостоятельно выбираясь из его объятий, не может отделаться от мысли, что он грязный и мерзкий, когда поддаётся слабости и целует Кимхана. С Муном же ему не нужно делать ничего из этого, никаких чувств, никаких эмоций, чистое, незамутнённое желание, растекающееся по венам. Вот только проблема в том, что Чэ боится запутаться, начать транслировать свои чувства и эмоции не только на Кима, но и на Вика, в стремлении избавиться хотя бы от части из них, очистить свой разум, изменить самого себя.       Его слёзы бегут по лицу непрерывным потоком, а ком в горле мешает издать хоть какой-то звук, кроме всхлипа, и это настолько разрывает его на части, что он уже не понимает, зачем полез в эти междоусобные войны с Корном и чем думал, когда соглашался на условия Муншайна. Как бы он ни храбрился, выпячивая грудь и показывая бесстрашие, он был обычным мальчишкой, ни на что не способным и глупым, вчерашним школьником, у которого из проблем было: что съесть на завтрак, в какую игры зарубиться с лучшим другом и какую песню «Вика» сыграть на гитаре. А потом его жизнь стремительно скатилась в Тартарары, брат оказался плотно завязан в мафии, любимый айдол оказался молодым мафиозным принцем Кимом, а широко известный Вик был Муном, неуравновешенным, пугающим парнем, который скрывался от всей семьи и единственное, чего желал — смерти собственному отцу.       Порчэ понимает, что его покидают силы, что он больше не может продолжать эту борьбу, а желание закончить всё возникает с периодичностью в парочку дней и особенно усиливается, когда Ким смотрит на него так, будто Чэ — самое лучшее, что могло с ним случиться. Только вот Порчэ сам так не думает, и думать не может, растирая слёзы по щекам и принимая важное для себя решение, которое собирается озвучить на следующей тренировке, потому что понимает, что дальше так продолжаться не может.       Вот только Кимхан снова делает всё по-своему, оказываясь на пороге комнаты парня и этим безмолвно говоря, что он решил за них двоих.       Чэ смотрит на него покрасневшими, заплаканными глазами и уворачивается от прикосновения, когда мафиози тянется к его щеке, чтобы стереть слезинку.       — Зачем ты пришёл, Пи’? — хрипло спрашивает Порчэ, складывая руки на груди, чтобы не выдавать того, как сильно они дрожат, и смотрит куда угодно, только не на Кима, который снова рассматривает следы на чужой шее и борется с желанием запереть Чэ где-нибудь и больше никогда его оттуда не выпускать, раз словами через рот им обоим говорить сложно. Хотя он именно за этим и пришёл, чтобы попробовать всё обсудить, переступить через себя, свои дурацкие принципы и установку «Делать, а не болтать»:       — Чэ, нам нужно поговорить.       А Порчэ втягивает носом побольше воздуха и с горечью думает о том, что говорить им нужно было раньше, когда ещё не было пустоты в груди, когда он не знал о существовании Муна и этого тотального пиздеца, когда он был просто Чэ, окрылённым своей любовью и готовым довериться человеку, которого выбрало его сердце. А сейчас идеальным вариантом было бы — держаться друг от друга как можно дальше, не пересекаться и постараться забыть, хоть в груди и ноет только от одной мысли, что они могут больше никогда не встретиться, не обнять друг друга и не поцеловать.       — Пи’Ким… — парень поворачивается к нему и вместо того, чтобы отойти в сторону и разрешить войти, смотрит в глаза, надеясь передать всё, что чувствует и, наконец, хоть что-то сделать правильно, — я не готов сейчас с тобой говорить. И не готов больше тренироваться. Дай мне время, пожалуйста, чтобы я смог разобраться в себе, потому что я очень-очень запутался, — и он ощущает, как на глаза снова наворачиваются слёзы, а взгляд Кима становится таким же, как тогда в клубе: он воспринимает слова Чэ, как отказ. Потому что он сам целует, сам льнёт ближе, показывает, что ему больно и плохо, но когда Ким пересиливает себя, снова и снова делает шаги навстречу, Порчэ предпочитает убегать. Отойти в сторону, отгородиться общими фразами о «запутался», «нужно подумать», «разобраться в себе». И может потом, через час или завтра Кимхан сможет воспринять то, что сказал Чэ, по-другому, но сейчас закрытая поза и сожаление на красивом лице говорят только об одном: у парня есть что-то или кто-то важнее Кима и его изуродованной, искалеченной любви.       Порчэ видит, что на чужих скулах от злости ходят желваки, готовится получить словесный удар, когда у Кимхана в кармане звонит телефон. Он смотрит нечитаемым взглядом и отвечает на звонок, бросая в трубку короткое:       — Еду, — разворачивается на каблуках и уходит, больше не говоря Чэ ни слова.       Мальчишка закрывает дверь и скатывается по ней спиной, оседая на пол и несколько раз стучась о неё затылком.       — Прости, Мун, но я больше не могу. Я хочу верить, что он не при чём, но доказать это я не в состоянии. Мне слишком тяжело. И я знаю, с каким лицом ты слушаешь моё нытьё, но дай мне время. Всё стало слишком сложно, я просто… — он давится, захлёбывается воздухом, моргая сухими глазами, которые выплакали все слёзы на годы вперёд, — я просто иногда думаю, что мы не сможем ничего сделать. Нас всего двое, да и я просто бесполезный тупица, который влез в то, с чем не может справиться.       И Порчэ не знает, какие из его слов находят нужный отклик у Муншайна, или возможно его сообщение связано в целом с раздражением, которое у него вызывает ситуация, но он присылает достаточно ёмкое: «У тебя три дня на то, чтобы взять себя в руки, Солнышко. Потому что когда ты не ноешь, от тебя больше пользы».       Чэ смотрит на эти два предложения, пару десятков букв, и ощущает облегчение, которого не было уже давно. Пружина напряжения немного разжимается внутри и парень тихо шепчет:       — Спасибо.

~~~

      И, казалось бы, три несчастных дня, они с Виком могли не пересекаться и дольше, когда ему хватало только подслушанных разговоров, чтобы понять, где копаться и какой конкретно телефон взламывать (да, он не посчитал нужным рассказывать Порчэ, что хоть доступ к телефонам через общую систему получить невозможно, но в каждый отдельный телефон влезть он может, и не так по-детски, как это сделал когда-то сам Чэ, а вытаскивая нужные зашифрованные файлы и переписки). Порчэ чувствует себя свободнее, потому что Ким больше не ищет встречи с ним, а брат не достаёт разговорами. Ему впервые за последний месяц не нужно быть там, где ему не хочется находиться, надеясь услышать какой-то важный разговор или увидеть кусок документа, не предназначенный для его глаз. Он даже сам напрашивается к Танкхуну на вечер кино, потому что чувствует, что ему нужно общество того, кто не пытается вывернуть его душу наизнанку.       Вик следит по камерам за передвижениями по особняку, думая: наверное, даже хорошо, что с этих камер не пишется звук, иначе брошенное Порчэем отчаянное «Мун» могло бы навести не тех людей на ненужные мысли. Он отслеживает точки, которые посещает Ким, и пытается сопоставить факты, которые наталкивают на неутешительные выводы. Просьба Порчэ даёт и ему время подумать, потому что присутствие мальчишки создавало в голове непривычный белый шум, а его по-оленьи огромные глаза сбивали с мысли. Мун знает, какие чувства должны были бы возникать у него в такие моменты, ещё помнит эту часть себя, но больше не позволяет ей вылезать наружу и брать верх, потому что это будет только мешать, делать и так пиздецовую ситуацию ещё сложнее, а его — человечнее.       Муншайн безучастно вслушивается в голос Кхуна, когда Чэ проводит вечер в его компании, и думает, что брат ещё больше прокачал скилл в игре «Давай я покажу тебе, какой я псих». Может быть, конечно, Танкхун сам давно поверил, что его крыша уехала и не попрощалась, или инстинкт самосохранения не позволял ему ни на секунду показать себя адекватным, но это был его выбор, защитная реакция, дающая возможность видеть мир не в серых и черных красках, которые навсегда окрасили жизнь Муна и отучили его испытывать хотя бы какие-то чувства, а в ярких и радужных, как его одежда. Но благодаря своему восприятию в груди Вика ничего не ёкало от голоса Кинна и слов Кхуна, но то, как Ким говорил с Порчэ, напоминало Муншайну о его прошлом и о том, что Кимхан не умел быть мягким и аккуратным, считал это ненужной хренью, упорно верил, когда отец заливал эти мысли ему в уши, но с Виком он был другим, смягчался, стараясь не грубить, не бросал презрительные ухмылки и колкие фразы и не уходил от прикосновений, которые были, по его мнению, проявлением слабости. Мун слушает Кима, который разговаривает с Порчэ, и осознаёт, что брат правда любит этого мальчишку, готов порвать любого, кто к нему прикоснётся. И с одной стороны Муншайну забавно увидеть, как отреагирует Кимхан, когда узнает, кто именно прикасался к его Чэ, но в глубине души, там, среди зияющей пустоты, он хочет надеяться, что его подводят ощущения, и брат не имеет отношения к подпольным игрищам отца, а значит и повода встретиться с ним у него не будет.

~~~

      Чэ зевает в сжатый кулак и машет на прощание «своему парню», одаривая Ома тёплой улыбкой и видя натянутый оскал в ответ: ему очень не понравилась идея изображать бойфрендов, но Порчэ уверил, что между ними ничего не изменится, кроме их отношений в глазах Порша. Ом заворачивает за угол узкой улицы, до которой они дошли вместе, а Чэ залезает на заднее сидении старенького, пошарпанного такси, называя парк Сантичай Пракан.       Он прогуливается по тропинкам парка, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и судорожно соображает, куда деть телефон и подвеску. И Порчэ уже ощущает что-то похожее на отчаяние, когда в углу парка замечает небольшое кафе. Дальше остаётся вопрос ловкости и суммы бат, которая прячется в кармане хозяина заведения, а сумка Чэ с его форменной рубашкой остаётся у него за стойкой, когда парень выбирается через задний выход, натягивая на лицо маску и капюшон.       Порчэ заранее изучил схему парка, стараясь понять, куда ему выйти, чтобы встретиться с Муном. Но в реальности он блуждает битый час там, где даже толком не ходят люди, и вскрикивает, когда на его локте сжимается рука.       — Солнышко, заткнись, иначе к нам сейчас половина парка сбежится, — шипит Мун, утягивая его в сторону.       — Как ты меня нашёл? — шепчет Чэ, вытянув руку из захвата и смотря на Вика, натянувшего на голову кепку из-под которой торчали серо-голубые волосы, собранные в маленький хвост, и скрывшего лицо за маской и очками. Когда парень слышит тихий весёлый хмык до него доходит, — я, блять, что, весь обвешанный маячками хожу?!       Муншайн немного безумно хихикает и ныряет в переулок, где их ждёт очередная видавшая виды машина.       — Нет, глупыш, по парку полно камер. Я по ним тебя нашёл, хотя мне всё ещё нравится идея прилепить тебе на лоб своё устройство, чтобы не подчищать за тобой, — он усаживается за руль, снимает очки, небрежно бросая их назад, и берёт ноутбук, быстро клацая по клавишам и вырезая с видео те куски, где они вместе выходят из парка, — если захотят, пусть хоть до усрачки ищут тебя под деревьями.       Муншайн заводит мотор и сосредотачивает всё своё внимание на дороге. Чэ чувствует, что ему становится душно, когда он смотрит на чужие руки, поэтому тянет с себя толстовку, комкая ткань ладонями, и до него доходит одна простая вещь: Мун перестал напоминать ему о повязке. И хоть мальчишка не знает, с чем это связано, но не хочет спрашивать, молча открывает бардачок, видя там идеальную чистоту и пустоту.       — Видимо, ты настолько был впечатлён нашей прошлой встречей, и пропустил тот момент, что обратно ты ехал уже без неё, — с лёгкой насмешкой проговаривает Муншайн и останавливается на светофоре, барабаня пальцами по рулю и привлекая этим внимание Порчэ. Он смотрит на странную татуировку, будто приходящую в движение из-за двигающихся под кожей пястных костей, и как загипнотизированный тянется к ней, в последнюю секунду поднимает глаза и встречается с читающимся в голубых глазах предупреждением, вспыхивающим алым цветом. Во всяком случае Чэ мерещится именно так.       — Почему ты боишься прикосновений? — вопрос слетает с языка прежде, чем Чэ успевает себя остановить, а потом уже становится поздно это делать. Вик непривычно напрягается всем телом, а на его лице, больше не скрытом маской, проскальзывает такое же выражение, как и у Кима несколько дней назад: чистая, ничем не прикрытая злость.       — Ты забываешь, что бояться, — он намеренно выделяет слово, — должен ты меня. Потому что страх — удел глупых мальчишек вроде тебя, — и если Порчэ ожидал нормального ответа, то дождаться его ему не суждено, потому что до самого своего дома Муншайн не говорит больше ни слова.       Мун заходит в комнату с компьютером и подходит к своей доске, подзывая к себе Чэ и тыкая пальцем в приколотый к ней лист, на котором написано имя.       — Видел или слышал это имя когда-нибудь?       — Вира Вонграт, — читает вслух Порчэ, пытаясь отыскать в воспоминаниях что-то знакомое.       — Это давний партнёр папочки, — поясняет Вик, — он держал наркопритоны, перевозил партии в Китай и Японию, а Корн обеспечивал ему охрану. Потом Вира убрали, а товар растащили его люди.       — Откуда ты всё это знаешь, если сам говорил, что прослушать и отследить документы не можешь? — Чэ смотрит на чужой профиль, пытаясь считать эмоции или проследить за настроением, но получает только смешок.       — Я просто знаю, где нужно копать, — он поворачивается лицом к парню и по-совиному наклоняет голову, — а теперь дослушай. У этого Вира есть сынуля, его зовут Тайон Ливаран, он…       — Я видел его имя в документах на ноутбуке брата! — Порчэ оживляется, упорно стараясь вспомнить, когда он это видел и что там ещё было написано, — тогда Хиа’ обсуждал с Пи’Кинном конфискацию оружия у людей этого Тайона в обмен на защиту и поддержку.       — Тогда ещё Порш говорил, что они начали создавать слишком много проблем и их нужно прижать? — Мун подходит к доске и размашисто дописывает ниже Вира имя его сына.       — Да! Я вспомнил, там ещё был местом встречи этот склад с оружием. Но, эм, Мун, я не понимаю, — Чэ опирается бёдрами на край стола и скрещивает руки, наблюдая, как парень внимательно изучает доску, притопывая ногой, будто у него в голове играет музыка, — почему кто-то должен отдавать оружие и подчиняться, если они могут это не делать?       — Кинна они беспокоят и ему нужно их убрать, но это ресурсы, а так он заполучит оружие, а эта шайка останется с мозгами в башке, а не по асфальту, да ещё и с защитой Терепаньякулов, — Муншайн подходит к Чэ, заглядывая в глаза и толкая языком щёку, — а ты не помнишь адрес?       — М-м, — такое близкое положение Вика сбивает Порчэ с мысли, но он пытается сосредоточиться и восстановить в памяти этот момент, — мне кажется, что склад недалеко от реки…       — Чао Пхрайя?       — Точно! — он улыбается, ощущая, что впервые за всё время может быть действительно чем-то полезен Муну. А потом замечает, каким взглядом Муншайн смотрит на него, и тяжело сглатывает.       Вик не знает, как идентифицировать это, но чужие живые эмоции оказываются вкусными, а Чэ выглядит совсем по-другому, когда не вздрагивает от страха, а поддаётся реальному интересу, увлекается, ныряет в суть с головой. Зверёк, который больше не прячется в углу клетки, а подходит к протянутой руке нового хозяина, принюхиваясь ещё с опаской, но уже не убегая. И такие изменения заметны невооружённым взглядом, будто Чэ приоткрывает дверь и показывается тот настоящий, не сломанный мафиозной машиной смерти мальчишка.       Порчэ кожей ощущает перемены, которые происходят в эту секунду, а воздух между ними наэлектризовывается, рассыпаясь искрами, когда Мун делает вперёд шаг, стирающий последнее расстояние, и вжимается бёдрами в бёдра. Он толкая Чэ к столу, на котором стоит ноутбук, дышит жарко и прерывисто в приоткрытые мягкие губы:       — Хочешь меня, Солнышко? — он двигает тазом, создавая трение, и кусает за острый подбородок, стискивая талию с такой силой, что на ней наверняка останутся синяки.       А Порчэ снова не понимает себя, хотя ему казалось, что он всё разложил внутри по полочкам, принял решения, собирался им следовать, но ему хватает одного взгляда в чужие глаза, затянутые линзами цвета холода, и дикого оскала на чужих губах, чтобы прошептать честное:       — Хочу, — с тенью лихорадочного румянца и сжимая пальцами крышку стола до побеления. На второй план мгновенно уходит их разговор, мысли о неправильности и ощущение надвигающегося пиздеца, потому что сейчас он желает только одного: прикоснуться к Муншайну и кончить. И если первое вряд ли получится воплотить в жизнь, то вот со вторым Вик может помочь. Он ухмыляется пошло и широко, сверкая белыми зубами, и подаётся вперёд, остервенело, по-звериному целуя и проникая пальцами под край футболки, чтобы расстегнуть штаны и проникнуть под них рукой. Порчэ вздрагивает и тихо стонет, когда сухая ладонь проходится по начавшему, как по команде, твердеть члену, но его стон теряется в чужом рту, который всасывает по очереди его губы, а потом толкается между ними языком и буквально вылизывает каждый миллиметр. Мальчишка старается отвечать так же страстно и активно, но пока что у него не получается так, как у Муна, да и поцелуи с Кимом всё ещё слишком отличаются.       Муншайн отстраняется на несколько сантиметров, обдавая горячим дыханием раскрасневшееся лицо, вынимает ладонь из чужих штанов и сплёвывает на неё, возвращая обратно и начиная неспешно дрочить. Порчэ дышит раскрытым ртом, иногда тихонько постанывая, и тянется рукой к промежности Муна, забываясь от острых, выкручивающих кости ощущений.       — Я не разрешал, — рычит Вик, замечая движение и кусая парня за мочку, — ты непослушное Солнышко, может оставить тебя так, со стояком? — он замедляет движения рукой, поглаживая большим пальцем влажную головку и касаясь губами шеи, на которой уже почти не было видно меток.       — Пожалуйста, Мун… — Чэ кусает губы и толкается бёдрами вперёд в поиске такой необходимой разрядки. Он не знает, как справлялся раньше с таким эмоциональным напряжением, но встреча с Кимом поделила его жизнь на до и после, а столкновение с Виком — разрушила к чертям, чтобы на её месте выстроить что-то новое и совершенно непонятное. Пугающее по своей силе и размерам.       Муншайн облизывает кожу от ключиц до подбородка, двигает рукой по горячей плоти и шепчет парню в самые губы:       — Подними край футболки и закуси, — а потом терпеливо ждёт, широко скалясь и смотря, как мальчишка выполнит приказ, задирая ткань дрожащими руками и сжимая её между зубов.       Мун спускает штаны Чэ вместе с трусами на бёдра, а потом ведёт шершавыми ладонями вверх, царапает ногтями бока и добирается до затвердевших сосков, обхватывает один из них пальцами, сжимая и перекатывая между подушечек, а второй накрывает губами, вбирая в рот. Порчэ жмурится от сильных, острых ощущений, которые прокатываются импульсами по коже и скапливаются внизу живота, запрокидывает голову назад, вцепляясь в стол, как в спасательный круг, и ведёт бёдрами в поиске стимуляции. Чтобы кончить ему нужно совсем немного. И Мун чувствует это по дыханию и разрывающему грудную клетку сердцебиению, оставляет болезненный засос под грудью и опускается ниже, прикусывая и засасывая кожу на животе.       Чэ смотрит вниз и видит, как Муншайн опускается на колени и улыбается дико и грязно, облизывая губы, когда сталкивается с чужим потемневшим взглядом. Порчэ кажется, что ему снится какой-то бредовый сон, который становится реальностью в ту же секунду, как Вик накрывает губами его член и заглатывает до основания, утыкаясь носом в лобок и заставляя парня застонать даже с футболкой в зубах. Мун двигает головой уверенно и быстро, иногда намеренно царапая плоть зубами и оставляя во рту только головку, чтобы толкнуться в дырочку уретры языком. У Чэ от новых, ярких ощущений кружится голова, а земля уходит из-под ног, становясь зыбучим песком. Муншайн впивается пальцами в упругую задницу, сосёт с удовольствием и отсутствием мыслей в голове, что получается только с этим мальчишкой. Рядом с ним нет «вчера» и «завтра», нет дня и ночи и времён года. Рядом с ним есть только «сейчас». И сейчас Мун чувствует себя почти живым, ощущает солёно-горький привкус смазки, слышит приглушённые тканью стоны и не думает ни о чём, кроме того, что сам тоже хочет кончить. Ну, и о побаливающей челюсти.       Чэ впервые делают минет, он дрожит и стонет на одной ноте, борется с желанием вцепиться Вику в волосы и пропускает тот момент, когда его накрывает оргазм, и он бурно кончает Муну прямо в рот. Парень, не ожидавший этого, закашливается, но сглатывает и сразу поднимается на ноги, стаскивая футболку с Порчэ и целуя. Он делится терпким, непривычным вкусом, от которого Чэ кривится, но на поцелуй отвечает, потому что не может оттолкнуть, получая извращённое удовольствие от всего, что происходит в этом чёртовом доме, больше похожем на мини-базу террористов.       Мун опускает руки вниз, расстёгивая джинсы, и достаёт член, быстро и остервенело выдрачивая из себя оргазм. Порчэ разрывает поцелуй, потому что ему не хватает воздуха и опускает взгляд вниз, наблюдая, как тёмная блестящая головка исчезает в кольце из пальцев, ощущает, как Вик прерывисто, хрипло дышит в шею, сжимая второй ладонью талию мальчишки. Чэ заворожённо облизывает припухшие губы, когда Муншайн кончает, заливая белёсой спермой пальцы и живот Чэ, а потом наваливается на него всем телом.       Для того, чтобы прийти в себя, им нужно какое-то время, но вот Мун кусает его голое плечо, а в следующую секунду вытирает руку о футболку Чэ и бросает её парню.       — Эй, мне не в чем идти! — возмущается он, смотря на пятна на ткани.       — Ещё раз кончишь мне в рот, я тебя голым выставлю за дверь, — по-кошачьи довольно лыбится Мун и возвращается к работе, усаживаясь за стол. Порчэ зыркает на него, собирается выйти из комнаты, чтобы подняться наверх, стереть с кожи чужое семя и застирать футболку: Вик вряд ли будет так любезен и предложит свою. Самобичеванием и самокопанием он займётся не сегодня, мысленно благодаря Муншайна за пустоту в голове.       — Единственный, официально пустующий склад на берегу реки Чао Пхрайя принадлежит Корну, — слова Муна заставляют Порчэ обернуться и нахмурится. Его мозг, в отличие от мозга Муна, не хочет работать после оргазма, он хочет живительный сон и мягкую постель, но Чэ напрягает, что его брат и Кинн будут у себя же забирать оружие. Что-то явно не сходилось в этом круговороте драматических встреч и удивительных совпадений.       — Может ты ошибаешься? Или я неправильно запомнил? — мальчишка возвращается обратно и становится рядом с Виком, стараясь не смотреть на его припухшие, покрасневшие губы, и не вспоминать, что только что между ними произошло.       — Нет, никто не ошибается, Солнышко. Я знаю, что у папочки есть что-то типа теневого бизнеса, это то, чем Кинн не стал бы заниматься никогда и то, что помешало бы Корну притворяться добрым родителем в глазах единственного верящего ему сына.       — Но я не понимаю смысла всего этого. Пи’Кинн случайно вышел на людей Кхун’Корна?       Вик дёргает Чэ за руку, больно сжимая запястье, но немного ослабляет хватку, когда слышит шипение:       — Это тот самый склад, — на экране открыта детальная карта Бангкока, на которой видно каждый домик, и над многими здания есть пометки, которые, скорее всего, делал сам Мун. Он тыкает пальцем в точку, а потом смещает её чуть в сторону, на другую. И то, что он говорит, заставляет сердце Чэ подпрыгнуть к горлу и забиться где-то там, мешая вдохнуть. — А это машина Кима.       И Порчэ знал, что надежда умирает у тех, кто надеется, но, оказывается, у него она корчилась в муках до этого момента, пока равнодушный голубой маячок мигал на экране, а бесстрастный голос Муншайна, словно сквозь вату, добавил:       — В особняк вернулись медики, привезли много раненых и убитых, — и только маячку было похуй, потому что его жизнь не могла разрушиться ещё сильнее, в отличие от жизни Чэ.