Love Die

      Кимхан судорожно сверяется с маячком, отбивая Нону короткое: «Не лезь, сам справлюсь», и хоть он понимает, что огромный риск — лезть в одиночку неизвестно куда и к кому, но это может быть способ отца припугнуть Кима, указать очередной раз на его место, и рисковать единственным доверенным человеком он не хотел бы, тем более для того, чтобы Нон принял участие в игрищах Корна. Принц мафии знает, что он нужен живым, а значит ему уж точно никто ничего не сделает. И он настолько уверен, что это всё отец, что даже удивляется, видя пустое помещение и не встречая вообще никакого сопротивления.       Ким вытаскивает пистолет и снимает с предохранителя, ступая тихо и аккуратно, следуя к той точке, откуда исходит сигнал.       Порчэ он замечает сразу, со связанными руками и огромными, испуганными глазами, блестящими от непонятной смеси эмоций.       — Пи’Ким… ты… Ты пришёл… — но почему-то в его голосе не звучит радость и облегчение, а напряжённое тело не хочет расслабляться даже когда Кимхан подлетает ближе, теряя всё самообладание и хладнокровие.       — Порчэ, Чэ, — Ким обхватывает любимое лицо, приподнимая и всматриваясь в глаза, разглядывает на предмет ссадин и повреждений, но не замечает даже намёка на раны. — Кто это сделал, Чэ? Что им нужно было?       — Я… Я не знаю, Пи’Ким, на меня просто напали и… и вот я здесь, — Чэ ощущает, как волной накатывает истерика. Порчэ смотрит на Кима, того самого, любимого, родного, который примчался к нему по первому зову, кто быстро убрал пистолет и достал короткий перочинный нож, отрезая верёвку от спинки, а потом присаживаясь на корточки, чтобы освободить запястья. Чэ хочется плакать и биться в историке от того, насколько несправедлива и жестока жизнь. Он ненавидит эту суку за всё, что она сделала с ними. А ещё ненавидит себя за то, что не в силах что-либо изменить.       Парень видит, как у мафиози дрожат руки, слышит, как он шепчет еле слышно:       — Я думал, что он что-то с тобой сделает. Что как-то навредит тебе. Что я не успею, не смогу тебе помочь, Чэ, — он разрезает последнюю верёвку, поднимая глаза вверх, встречаясь в болью и тоской в чужом взгляде, — мне так много нужно тебе рассказать, объяснить, а потом только надеяться, что ты хотя бы когда-нибудь сможешь меня простить. Но давай уходить…       — Пи’Ким, — Порчэ не выдерживает, обхватывает его за шею, вцепляясь тонкими пальцами в скользкий материал излюбленной кожаной куртки, проговаривает голосом, наполненным невыносимой болью, понимая, что Мун прав и шанса больше не будет, — прости меня, Пи’.       Кимхан опускается на колени на пол вместе с Чэ, обнимает крепко-крепко своего мальчика, которого никогда и никому не отдаст, не отпустит, не позволит его забрать, потому что любит слишком сильно, пусть и тёмной, бордово-красной, но самой искренней любовью, на которую были способны дети мафии. И он не понимает за что Порчэ просит прощения, собирается спросить об этом, когда ощущает укол и лёгкую боль в шее. Он пытается вывернуться из родных (чужих) рук, но тьма накрывает его настолько быстро, что ещё одно «прости» уже тонет в шуме, разрастающемся в ушах.       Чэ стискивает обмякшее тело, вдыхает такой знакомый запах Кима и не может поверить, что он делает это собственными руками. Не может поверить, что вредит тому, кого любит так сильно, что под рёбрами болит. Но по-другому нельзя, он точно знает. Мун не даёт усомниться: если Кимхан будет мешать ему добраться до Корна, то он устранит его, не моргнув и глазом. А так у Порчэ хотя бы будет шанс уговорить важного для себя человека, убедить, что Корн — это чистое зло и без него будет лучше, а ещё Чэ, наконец, сможет узнать, почему Ким на стороне отца и какая цена за этим стоит.       Когда Муншайн подходит к ним, присаживаясь рядом, Чэ зыркает зверьком, стискивая чужое тело сильнее и маниакально слушая размеренное дыхание.       — Он просто спит, Солнышко, успокойся, — Муну так странно вглядываться в лицо, идентичное своему собственному, видеть тёмные волосы и наверняка карие глаза, и не понимать, что он чувствует. Ким был его половиной и душой, когда они были подростками, Вик не представлял жизни без него, и если хотя бы один парень или девушка посмели бы поставить его перед выбором, они или брат — он бы не думал ни секунды, возвращаясь к близнецу и навсегда забывая тех людей. И сейчас он понимает, что видеть в Интернете, на камерах наблюдения, слушать его голос — это одно, а наблюдать вживую то, что они до сих пор были до безобразия похожи — совсем другое.       Мун не ощущает боли или радости, не испытывает того спектра эмоций, как тогда, на том единственном концерте, который покидал под покровом ночи и с лицом, мокрым от слёз, потому что у него есть цель — то единственное, что позволяет ему продолжать жить, день изо дня мешая Корну топить Кинна, срывая его сделки, убирая засады. И отец много раз пытался вычислить того, кто это делал, напарывался на мелкие банды и бесполезных сошек, устранял их, как угрозу, но никогда не подходил даже близко к Вику, и поэтому возвращался к тому, что делал в отношении среднего сына. Жестокое воспитание в суровых условиях: только так мог вырасти настоящий лидер, думал их отец, но Муншайн мешал ему, не имея возможностей для большего. И сейчас он был как никогда близок к цели, в его руках были материалы и компромат, способный потопить Корна вместе с его империей, но на пути Муна решил встать не кто-то вроде Вегаса или того же Порша, а его собственный брат-близнец. И Вик не может повернуть назад, когда подобрался почти вплотную, поэтому единственная эмоция, которую он сейчас явно ощущает — это сожаление. Ему жаль, что всё вышло именно так. Как и жаль, что ему придётся для Кима воскреснуть. Хотя он никогда не планировал это делать, не думал, что в своё мерзкое болото Корн потянет кого-то ещё, доверит управлять своей проклятой подпольной ветвью. И он бы не доверил, если бы в жизни Кимхана не появился этот мальчишка, который стал и поводком, и удавкой на шее Кима. И который одновременно может стать спасательным кругом и билетом в лучшую, счастливую жизнь.       Порчэ не может отцепиться от сильного, крепкого тела, боясь, что как только разожмёт руки, Кимхан исчезнет, и вздрагивает, когда Вик трясёт его за плечо.       — Вытащи его телефон и подвеску, в ней маячок, и отдай мне, — он встаёт, протягивая руку, — если вас начнут искать, ваши вещи не могут быть в одном месте. Возникнет слишком много вопросов.       Чэ кусает губы и опускает Кима на пол, ощупывая карманы и доставая телефон. Потом он подбирается ближе, расстёгивает подвеску, вглядываясь в умиротворённое, спокойное лицо, к которому хочет прикоснуться хотя бы кончиками пальцев, но останавливает себя, достаёт из-за пояса пистолет, а из второго кармана складной нож.       Муншайн забирает это всё и снова присаживается, приподнимая штанину брата и доставая из ботинка тонкое лезвие.       — Изнутри в манжетах куртки есть скрепки или шпильки, достань, — он говорит без привычной дикой улыбки, обшаривает одежду брата, и когда Чэ отдаёт шпильку, поднимает близнеца на руки, направляясь к противоположной от входа двери. Ким не изменял себе и своим привычкам, всё так же продолжал прятать в одежде мелочи, которые могли помочь ему выбраться и спасти свою шкуру. Только ему не повезло, что Мун знал обо всём этом.       Порчэ нервно снимает с шеи свой кулон, выключает телефон и прячет его в углу пыльного склада, идя следом и пытаясь убедить себя, что всё будет нормально, что они переживут и преодолеют эти блядские трудности. Почему-то внезапно уходит злость на сына мафии, растворяется та вспыхнувшая искра ненависти за состояние брата, и Чэ не понимает, почему так, почему он не пышет яростью и безразличием, а только с волнением смотрит на знакомую фигуру в руках Муна. И не вовремя он вспоминает своего брата и то, как много раз Порш прощал Кинна, на что мог согласиться и на какие уступки пойти. Упрямый, своенравный и своевольный Порш, который с Луны плевал на чужое мнение, уступал в спорах, признавал свою неправоту или просто предпочитал промолчать. Потому что любил Кинна, готов был меняться ради человека, завладевшего его сердцем и душой, ставшего его кислородом. Наверное именно поэтому и Порчэ уже мысленно простил Кимхану практически всё. Потому что слова могли лгать (хотя песня Кима до сих пор отзывалась внутри приятной тянущей болью), а вот действия — нет. Принц мафии приехал без телохранителей и сопровождения, сам, с одним пистолетом. Потому что спешил, боялся не успеть. Ведь к тому, кому лгут о своих чувствах, так не торопятся. Того, к кому ничего не чувствуют, так не обнимают и не целуют, так на него не смотрят. И Порчэ теперь есть, с чем сравнить.       Вик размещает Кима в сидячем положении на заднем сидении и ныряет за руль, смотря, как Чэ тоже садится сзади. Мальчишка болезненно жмурится, кусая и так изгрызенные губы, и сжимает запястье Кимхана, после чего Мун отворачивается, сосредотачивая своё внимание на дороге. Телефон и подвеску принца мафии поглощают воды реки, а Порчэ не может спокойно вдохнуть, думая, что совершил страшную ошибку, не выбрав смерть, когда Вик спрашивал. Перестать дышать гораздо проще, чем разрываться между жизнями двух самых важных на свете людей, потому что выбрать кого-то одного больше не представлялось возможным.

~~~

      Первое, что слышит Кимхан — стук клавиш и нервные шаги, будто человек расхаживает из стороны в сторону. Вторым приходит ощущение лёгкой боли в запястьях, связанных за спиной, а вот третьим накатывает лёгкая тошнота из-за кислого привкуса во рту: такой эффект дают сильные снотворные, он помнит об этом, потому что несколько лет плотно сидел на них, не в силах заснуть самостоятельно и не думать о брате. Ким остаётся неподвижным, пытаясь оценить ситуацию, и понимает, что схватили его какие-то дилетанты: даже не привязали к стулу. Привязали к стулу… Чэ! Он резко распахивает глаза, наплевав на осторожность, и жмурится даже от не очень яркого света, больно бьющего по глазам.       — Пи’Ким! — Порчэ останавливается, как вкопанный, а потом кидается к парню, поднося к его потрескавшимся губам воду. Кимхан фокусирует взгляд, хмуря свои невозможные брови, и сжимает губы, не давая жидкости попасть в рот, — это просто вода, — Чэ шепчет, едва ли не плача, и сам показательно делает несколько глотков, а потом снова придвигает стакан, помогая сыну мафии напиться.       — Какого чёрта происходит, Чэ? — он дёргает руками, не сводя глаз с мальчишки, — к чему это всё? Я бы и так тебе ответил на любой вопрос и рассказал бы тебе всё, что ты бы захотел узнать.       — Я…       — Допустим, ответы на вопросы нужны мне, — подаёт голос заскучавший Мун, встаёт из-за стола, медленно подходя, и останавливается перед братом, широко скалясь, когда Порчэ отходит в сторону и даёт им посмотреть друг другу в глаза, — не думал, что мы ещё когда-то встретимся.       Глаза Кима расширяются от шока, а мысли из головы исчезают сразу все, оставляя после себя противный белый шум. Это не может быть он… Это не может быть он. Это не может быть он! Потому что так не бывает, потому что Кимхан лично перевернул весь Бангкок, потряс каждую крысу, которая могла обладать хоть какой-то информацией, влез в документы Корна, в отчёты полиции, перерыл буквально всё на свете, от отчаяния опуская руки и принимая, наконец, утрату. Долгих шесть лет он хранил память о своём отражении, никогда, ни на одну секунду не забывая о нём, называя его именем ту часть себя, которой гордился, которую хотел показать миру и которая позволила ему познакомиться с Порчэ. А теперь его мёртвый близнец стоял перед ним, светя на шее и ключицах татуировками с их детскими прозвищами, которые любила использовать мама, волосами цвета пепла и голубыми глазами. Улыбался хищно и дико, заставляя усомниться в том, что это вообще он. Наверное поэтому голос Кимхана скрывается, когда он произносит хрипло, болезненно морщась, будто одно имя причиняет боль:       — Вик…       Мун кривится так, словно съел лимон, и цокает, толкая щёку языком изнутри:       — Нет, это имя ты забрал себе. А я забрал Муншайна. Честный обмен, согласен? Саншайн, — Вик засовывает руки в карманы, раскачиваясь в массивных ботинках и небрежно одёргивая вниз футболку-сеточку, — воссоединение семьи и все дела, хотя я этого совсем не планировал, но так уж вышло…       — Какого хуя, Вик?! — Ким взрывается, вскакивая на ноги, и ему кажется, что злость, непонимание, отчаяние и ощущение, что у него, как у Кхуна, поехала крыша, разорвёт его изнутри, а к горлу подступает ком, который он упорно сглатывает.       — Не называй меня так, Саншайн. Вик утонул шесть лет назад, булькнулся в воду, убегая от этой ёбаной жизни, — лицо Муна искажает злоба, и он делает рывок в сторону близнеца, когда между ними пулей вклинивается Порчэ, закрывая Кима собой.       — Пожалуйста, хватит, Мун.       — Чэ… — Кимхан настолько был шокирован встречей с мёртвым братом, что даже успел забыть о присутствии Порчэ, — что происходит, Чэ? Почему ты здесь, с ним? — Ким впервые чувствует себя дураком, сверля взглядом Вика из-за чужой головы и часто, прерывисто дыша.       Парень поворачивается медленно, кусая свои пухлые губы и избегая прямого взгляда.       — Нам нужно поговорить.       И принцу мафии хочется засмеяться в голос от абсурдности ситуации, потому что он талдычил это Порчэ каждый раз, когда они виделись, говорил, просил, появлялся с этой просьбой перед чужой дверью, а теперь Чэ сам хотел поговорить, усыпив его, притащив в какое-то непонятное место, где на него насмешливо смотрел воскресший брат. Хотя, близнец был прав в одном: Виком он больше не был, во всяком случае тем, которого Ким помнил. От него больше не веяло теплотой и лаской, он больше не был солнечным, улыбающимся мальчишкой. И хоть каждого из них четверых жизнь искалечила до неузнаваемости, но по Вику она, похоже, проехалась катафалком несколько раз.       — Поговорить? Ты уже распутался и готов со мной разговаривать? — Кимхан злится и его никто не может за это винить, потому что сердце, только недавно оттаявшее, забившееся для нового человека, снова начало покрываться тонкой корочкой льда: то, что Порчэ был сейчас здесь, в компании Вика тонко намекало о своего рода предательстве, потому что Чэ не мог не заметить фамильного сходства.       — Разговаривать с ним буду, похоже, я, Солнышко, — Мун влезает совсем не кстати, и Чэ видит, как после его обращения у Кима в глазах мелькает боль, исчезая за напускным равнодушием: он делает свои, неправильные выводы. Хотя Порчэ не врал ему, говоря, что у него кое-кто есть, но даже себя мальчишка этим не убеждает, не к месту вспоминая тот раз, когда он после поцелуя с Кимханом почти переспал с Виком, стремясь забыться. Забылся, ничего не скажешь.       — Муншайн, пожалуйста, мы можем поговорить с Пи’Кимом наедине? — мальчишка тихо просит, не отрывая взгляда от лица Кима, и больше не светится от счастья и тепла: мафия сломала и его, перекраивая под себя.       — Тогда валите в другую комнату, мне нужно поработать и убедиться, что тебя или его ещё не ищут с собаками по всему городу. Помни, что времени у нас мало, иначе будет слишком подозрительно, что вы исчезли одновременно. И если Поршу сейчас не до тебя, то его исчезновение, — он кивает на Кимхана, — обнаружат быстро.       Ким думает, что происходит какой-то сюр, а ещё — что снотворное с алкоголем хреново сочетаются. Потому что не может такого быть, просто не может. В одной комнате Порчэ и Вик: единственные люди, ради которых он готов был пожертвовать всем, выдрать из себя сердце с ошмётками, бросить к ногам Корна, лишь бы он оставил их в покое. Кимхан не хочет верить в то, что видят его глаза, в какой-то момент желает даже ослепнуть, чтобы можно было продолжать обманывать себя, что голос не близнеца, похожий, но не его. Вот только зрение не становится хуже, к сожалению его обладателя, а слух остаётся всё таким же хорошим.       — Хорошо, я понял, — Чэ кивает и щёлкает ножом Кима, заходя к нему за спину и разрезая верёвки.       — Саншайн, послушай мальчика, не делай глупостей, — Вик снова криво усмехается, хлопая близнеца по плечу, и Порчэ вовремя сжимает руку Кимхана и тянет его на себя, потому что вторая рука, сжатая в кулак, пролетает в нескольких сантиметрах от лица Муна.       — Какого хера я столько лет думал, что ты, блять, умер?! — самообладание Кима рвётся, как те верёвки, падая на пол грудой обрезков, и прикосновение Чэ не успокаивают ни на бат, только ещё больше раздражает, поэтому он выдёргивает из чужого захвата ладонь.       — Потому что я захотел, чтобы вы все так подумали, потому что я должен был сдохнуть для всего мира. А особенно для папочки, — его улыбка становится по-змеиному дикой, ядовитой и причиняющей боль своей искусственностью.       — Что он сделал, Вик? Что он с тобой сделал? — Кимхан пытается схватить брата за плечи, встряхнуть его, почувствовать, что он не мираж, не вымысел и галлюцинация, что он из плоти и крови. Тёплый, живой, настоящий.       Порчэ не успевает остановить Кима, понимает, что в настоящей драке его просто отшвырнут в сторону, как котёнка, смотрит во все глаза на таких разных, но в то же время очень похожих людей, и шокировано отступает в сторону, видя, что Мун не уходит от прикосновения, только кривится, а потом сбрасывает ладони близнеца.       — Ничего такого, что могло бы тебя удивить, — и он не врёт, Кимхан видел и побольше дерьма в своей жизни, а то, что Корн сделал с самим Виком — было ещё цветочками. Причина ненависти была гораздо глубже и страшнее, а для того, чтобы её озвучить, не хватало времени. И доверия к Кимхану.       — Пи’Ким, пойдём, — Порчэ снова робко сжимает его запястье и тянет за собой, а Ким не сопротивляется, потому что это правда был Вик. Ну, или очень реалистичный сон, в который верилось с огромным трудом.       Чэ останавливается у выхода, нервно стягивая толстовку со значком, и хоть по дому, скорее всего, есть жучки и камеры, что было бы логично для параноика Муна, он сможет хотя бы для себя считать этот разговор приватным и слишком личным. Теперь они оба могли озвучить всю голую мерзкую правду, ничего не приукрашивая. Второй вопрос был в том, готовы ли они были принять друг друга такими, какие они есть? Без лжи, недомолвок и вранья, со всей мерзостью, которую совершили, и на которую решились. И если Порчэ, кажется, ещё на том складе понял, что любит Кима несмотря ни на что, то сам Ким, наверное, уже не был уверен ни в чём, даже в себе.

~~~

      Когда за мальчишкой и Кимханом закрывается дверь, Муншайн будто теряет весь запал, оседает в кресло грудой костей и бездумно смотрит в экран. Ким не слишком сильно изменился за те шесть лет, что они не виделись, вырос, стал сильнее и жёстче, оброс бронёй из крепкой стали, но всё равно остался собой. Мог взорваться, когда не понимал чего-то, мог выйти из себя или сказать что-то такое, что проникало прямо в сердце. И хоть в сердце Муна уже не могло проникнуть ничего, ударяясь о каменные стены, но встреча с близнецом всколыхнула внутри воспоминания. Болезненные, похороненные под грудой боли и слёз.       Муншайн помнил до мелочей все эти годы, каждый прожитый день он мог пересказать дословно, потому что они слились в один большой день сурка, но первые несколько лет после его исчезновения были правда сложными. Потому что тогда ещё он мог плакать, ведь тогда ещё ему было больно. И он рыдал каждый раз, когда видел по камерам кого-то из братьев, но понимал, что не может явиться к ним, рассказать всё. И Мун знает, уверен на миллион процентов, что ему бы поверил даже Кинн, возносящий отца в ранг святых, не мог не поверить. Но своим появлением и рассказом Вик подписал бы смертный приговор им всем. Что они могли сделать? Кхун, у которого два телохранителя и ноль власти, Кинн, едва вступивший в серьёзный мафиозный мир и окружённый пешками Корна, и Ким, у которого из средств сопротивления была только гитара, любимый глок и единственный доверенный телохранитель. Они не умели ничего, не смогли бы выйти против отца и победить, Мун знает, Мун уверен в этом. Поэтому ему пришлось умереть для старших братьев и любимого близнеца. Пришлось отвернуться от них, инсценировать собственную смерть и на долгие годы уйти в тень.       И как иронично было то, что мостом, заставившим пути Муна и Кимхана снова пересечься, был простой мальчишка, ничего не смыслящий в мире мафии, полезший туда, где его могли сожрать на раз-два. Порчэ не знал, на что подписывается, предлагая этот план, но то, как он смотрел, закрывая Кима, тот огонь, который горел в его глазах — Муншайн не видел такого давно, уже забыл, как выглядят люди, защищающие любимых. Чэ до сих пор побаивался его, больше не старался прикоснуться, а перед тем, как ответить на поцелуй, всегда замирал, но защищать принца мафии он кинулся без малейших раздумий и сомнения, смелый котёнок, закрывающий собой льва. И это было смешно, нелепо и наивно. Порчэ был глупым и недальновидным в своих действиях, шёл на поводу чувств и эмоций, не думая о последствиях, но, наверное, именно поэтому Ким его и любил. Не совсем той любовью, о которой они читали в детстве в дурацких книжках и смотрели с Кхуном в его дорамах. Любовь его брата была токсичной, требовательной, не терпящей отказа, но от этого ещё более глубокой и невероятно искренней.       Мун думает о руках брата на своих плечах и осознаёт, что только его прикосновение не вызвало дрожи и отвращения, а скинул его ладони он больше по инерции, чем потому что на самом деле хотел это сделать.       Сможет ли Порчэ сделать всё правильно? Сделать так, чтобы злой на него сейчас Ким выбрал его, а не отца? Муншайн был уверен, что сможет, верил в силу мальчишки и дар его убеждения. А ещё, кажется, доверял ему. Не хотел этого, рисковал всем тем, что делал, но давал кредит доверия, подтверждая это отключением камеры в «гостиной», которая писала и звук. И у Муна совсем не было желания задумываться о причинах, по которым ему почему-то не хотелось слышать этот разговор или видеть, чем эти двое могут там заниматься. У него не было внутренних ресурсов и желания на самокопание, поэтому он просто проник в охранную систему особняка, отключая отслеживающие маячки Чэ и Кима и меняя геолокацию, с которой передаются сигналы их телефонов. Судьба Кимхана была в руках Порчэ, а Мун просто давал мальчишке немного больше времени для этого. И ему оставалось только ждать, чем закончится эта история. И если в конце умрут они все, но заберут с собой Корна — он согласен на такой расклад. Потому что его главная миссия будет выполнена, а самая мерзкая мразь этого мира будет мертва.