Love Die

      Ким позволяет себя увести, потому что не видит смысла в данный момент пытаться что-то выведать у такого Вика. Другого, незнакомого и совсем чужого. Кимхан не знает его, не понимает, с какой стороны к нему подойти, какие вопросы задать и что сделать, чтобы понять. Его близнец предпочёл исчезнуть, умереть для них для всех, а Ким даже представить не может, какая причина будет достойным оправданием этому поступку, услышав которую он перестанет хотеть избить некогда любимого брата до полусмерти.       Его мир переворачивается, крутится, как стробоскоп в ночном клубе, и мафиози начинает тошнить сильнее, а единственное, что держит на земле, удерживает от чего-то необдуманного — это дрожащая ладонь Порчэ. Порчэ, который был заодно с его близнецом, который лгал, увиливал и сбегал, прятал под толстовкой засосы и отводил глаза. Тот Порчэ, который сначала целовал, а потом говорил о том, что ему сложно и он запутался.       Ким загнан в угол. Человек, которого он любил в прошлом, ради которого он был готов отдать богу душу, лишь бы не испытывать той боли, не ненавидеть себя хотя бы секундочку за то, что не доглядел, был в соседней комнате и вполне жив. Вик не был видением, придуманным мозгом, не был обманом зрения и наркотическим бредом, а тепло его кожи ещё ощущалось на кончиках пальцев и каждой клеточкой. Но он больше не был тем Виком, ярким лучом и мягким светом, заставляющим сердце биться, ударяться о рёберную клетку. Вик больше не был собой, а любовь, которую испытывал к нему Ким, больше не теплилась и не давала надежды. Надежды на то, что можно всё повернуть вспять. Но Кимхан выбрался, преодолел, залечил эту рану, слой за слоем накладывая поверх неё равнодушие, отчуждённость, жестокость и безразличие, защищая то, что в груди осталось от сердца.       И он же смог справиться, стал тем, кто не любил, не чувствовал, кто двигался только вперёд, ни на кого не оборачиваясь и никого не жалея. Потому что так было проще, так было лучше.       Но потом появился Чэ. Который улыбкой, нежность и заботой, сияющими любовью глазами снимал эти слои, аккуратно и бережно дул на ранки, чтобы не болело, чтобы зажило. И ведь зажило, и научилось любить заново, научилось стучать вновь. Чтобы… Чтобы снова разбиться? На этот раз окончательно? Раскрошиться в пыль, словно сделанное из хрусталя или тонкого, хрупкого стекла?       Киму казалось, что едва за ними с Порчэ закроется дверь, он взорвётся, встряхнёт мальчишку, требуя ответы на свою вопросы, выжмет их, вытряхнет, если нужно — сделает больно. Не действиями, так словами.       Но реальность оказывается другой, отличающейся от всего, что он представлял и о чём думал. Реальность бьётся глупым, отчаявшимся мотыльком о стекло лампы, стремясь к свету, но обжигая крылья. В реальности он опускается на какой-то диван, смотрит на свои ладони, размазывающиеся перед глазами нечётким пятном, и хрипит, не узнавая свой собственный голос:       — Почему, Чэ?.. — и он не знает, о чём спрашивает. Почему так больно? Почему так сильно хочется сдохнуть? Почему ты не забрал сердце, раз решил предать? Почему ты так поступил с нами? Ким не уверен, что хочет знать ответ хотя бы на один из этих вопросов, сомневается, что выдержит и выстоит, не упадёт к ногам мальчишки искалеченной, израненной, переломанной до неузнаваемости куклой.       Порчэ морально готовится к чужим нападкам, даже не представляет, с чего стоит начать, какие слова подобрать и как пережить этот ёбаный невыносимый день. Заламывает пальцы, мнёт футболку и разгрызает до крови губы, набирая в лёгкие побольше воздуха, чтобы выпустить его весь и сразу, когда взгляд цепляется за болезненную уязвимость чужой позы и за блеснувшие на красивых щеках кристаллы слёз.       Его сердце разламывается на две половины, и ему хочется отдать одну из них Кимхану, чтобы не видеть этого, не ощущать, как отчаяние накатывает волной, а кровь стучит в ушах. Вопрос звучит глухо, бесцветно и безжизненно, будто Ким умер, будто от него осталась делающая последние вдохи оболочка. Был ли готов Чэ к этому? Нет, не был. Хотел бы он что-то изменить? Да, хотел бы… Хотел бы никогда не влюбляться, не признаваться в чувствах и не целовать этого человека, чтобы не причинить ему боли, чтобы не заставлять сильного, властного, бесстрашного Кима ломаться у него на глазах.       Чэ уже всё равно, что будет с ним, он готов перечеркнуть свою жизнь, сделать что угодно, чтобы Ким перестал плакать. Потому что невыносимо больно видеть слёзы того, кого любишь. Он в одно мгновение прощает ему вообще всё, забывает все обиды и злость, даже не зная причин его поступков, потому что сердце не может так сходить с ума из-за неправильного, неподходящего человека.       Парень сам дрожит и плачет, подходя медленными, рваными шагами к Кимхану, чтобы рухнуть перед ним на колени, обхватывая его судорожно сцепленные ладони своими руками и прижимаясь к ним потрескавшимися губами. Он больше не хочет быть сильным, не хочет уничтожить Корна, не хочет изменить мир и уйти из мафии. Ему всё равно на планы Вика и на то, чем занимается брат. Его сердцу больно, его сердце разрывается от тоски и грусти. Его сердце — это Ким. Любой он, разный, злой, жестокий и бездушный — Порчэ нужен он весь.       — Прости меня, Пи’Ким… — его голос срывается на всхлип, а слёзы градом льются на их сцепленные ладони. Он заикается и дрожит, знает, что это его единственный шанс, что если он соврёт, приукрасить или исказит что-то — от него закроются навсегда. Теперь они меняются местами с Кимханом, обмениваются ролями, которые играют, потому что теперь именно он — тот, кто сделал больно, — я не мог рассказать тебе… Я не знал, как сказать… Я не хотел быть с тобой и врать, поэтому отталкивал, поэтому…       — Поэтому был с моим близнецом, — Кимхан произносит хрипло и надтреснуто, улавливает чужие слова сквозь истерику, затапливающую его сознание. Он ощущает прикосновение, видит слёзы раскаяния, но это слишком для него. Он не сможет сейчас сделать вид, что всё хорошо, не сможет не нагрубить, не оттолкнуть и поступить правильно. Потому что не умеет так. Потому что его жизнь, его работа и сам он неправильные, озлобленные, воспитанные в ненависти и принятии через страдание. В моменты отчаяния и грусти он не умеет прощать и только знает, как делать больно. — Ты целовал меня, плакал у меня на груди, смотрел своими огромными глазами, а потом шёл к нему. Сбегал с отелей, баров и кафе, прятался по углам с ним, как крыса, — он не контролирует, что говорит, не понимает, как смотрит, прожигая дыру в чужом лице.Ему больно, невыносимо больно и он выплёскивает эту боль на мальчишку, ударяет фразами, как хлыстом, мстит за те чувства, которые сейчас разрывают его грудь. — Ты целовался со мной, а потом ехал к моему близнецу, чтобы он тебя трахнул, потому что для тебя никакой разницы никогда и не было. Влюблённый в это лицо котёнок, которому похуй под кого ложиться и с кем спать, главное, чтобы выглядели одинаково. А ты называл его Кимом, когда он имел тебя? Или отталкивал меня, потому что боялся нечаянно назвать…       Голова Кимхана дёргается в сторону, когда Чэ даёт ему пощёчину, звуком шлепка прерывая поток злых, ядовитых, отравляющих воздух слов.       — Не смей говорить обо мне, как о какой-то шлюхе, Кимхан, — Порчэ понимает чужую злость, знает, что впечатление складывается именно такое. Мун со своим «Солнышко», исчезновения, о которых узнал Ким, фиолетово-бордовая от засосов шея — только дурак не сможет сложить два и два, и сделать «правильные» выводы. А принц мафии дураком не был, хоть и ощущает себя сейчас именно так. Но Чэ не позволит о себе говорить что-то подобное, хоть и осознаёт, что потом они оба будут жалеть о сказанных друг другу словах. Вот только по-другому у них всё равно не получилось бы, ведь им приходилось лгать и недоговаривать, сдерживать внутри всё, что болело. А оно копилось-копилось-копилось, чтобы вырваться в один миг бурным потоком и снести к чертям все барьеры, выкрутить на максимум каждую эмоцию, превращая выдержку в пыль.       Чтобы стало легче от отравления алкоголем, нужно засунуть два пальца в рот и всё выблевать, опорожнить желудок. Вот так вот и с ядовитыми эмоциями: неприятно, противно и незаслуженно, но зато потом будет легче.       Ким небрежно стирает слёзы и трёт щёку, на которой горит красный след. Любит ли он всё ещё Чэ? Больше, сука, жизни. Но это не мешает ему продолжить говорить. Только выведя мальчишку на эмоции, он сможет понять, какие из его опасений правдивые и чему из того, что он услышит от Чэ и Вика на самом деле можно верить.       Теперь Порчэ стоит на расстоянии двух шагов, тоже вытирая мокрые дорожки, и выглядит как зверёк, который готов защищаться до самого конца. Но Кимхану хватает нескольких секунд, чтобы достичь его одним рывком, а вторым впечатать в стену, сжимая запястья и рыча прямо в лицо:       — А кто ты, Чэ? Разве не шлюха, если тебе…       — Я с ним не спал! — Порчэ пытается выкрутиться, пнуть сына мафии коленом или вырвать из захвата запястья, но Ким непоколебим, придавливает будто бетонной плитой, не давая пошевелиться и сбежать, как будто всё ещё есть, куда бежать. Парень дышит тяжело, облизывая пересыхающие от горячих выдохов губы, и шипит, — я не пытался тебя заменить. Мне не похуй, кого любить.       — Так какого хуя ты делаешь здесь? Какого хуя заманил меня и усыпил? Да и твоя шея тогда красноречиво говорила о том, чем ты с ним занимался. Или это не с ним? Может тебя Корн пристроил в один из своих клубов развлекать клиентов? — и он видит по выражению лица Порчэ, что его слова бьют прямо туда, куда ему нужно, множат ком боли, оседают эфемерными хлёсткими ударами, которые, по ощущениям, доставляют больше страданий, чем физические.       — Заткнись! Да, между мной и Муном кое-что было, но это не потому что вы с ним похожи и не потому что он твой близнец! — Чэ пышет жаром, злится и плюётся словами, но не врёт ни секунды, имея возможность, наконец, высказать всё, что сидит внутри, добавляет надломлено и еле слышно, — просто с ним я мог быть честным, а с тобой — нет.       — С Муном, значит. Я хотел с тобой поговорить, я готов был открыться тебе. Я прислал тебе грёбанную песню, Чэ! — Кима разрывает от эмоций, которые впервые за много-много лет не нужно сдерживать, и он выплёскивает их на Порчэ, на родного мальчишку, который снова заставил его чувствовать, хоть и сделал это настолько болезненным, невероятно жестоким способом.       — Я хотел тебя простить! Я хотел, чтобы у нас всё наладилось! Но я не мог даже находиться в одном доме с человеком, из-за которого я никогда не знал своих родителей, из-за которого моя мама похожа на красивую, глупую куклу, а брат попал во всё это мафиозное дерьмо! А ты ему помогаешь, пляшешь под его дудку, будто не знаешь, какое он зло!       — Я никогда не собирался на него работать, ненавидел его всю свою сознательную жизнь, винил его и себя в смерти брата, но он, блять, узнал о моих чувствах к тебе, о том, что я, сука, в тебя влюбился! — Ким давится словами, выплёвывает признание, припечатывая им Чэ, заставляя того неверяще распахнуть глаза, потому что догадываться, предполагать и чувствовать — это одно, но совсем другое: услышать на пике ссоры, когда соврать было физически невозможно. — Он начал угрожать мне, что если я не подчинюсь, он что-то сделает с тобой!       По мере того, как эмоции сходят на нет, они начинают друг друга слышать и воспринимать, не просто орать, выплёскивая накопившуюся злость, а реально слышать.       — Ты мог всё мне рассказать и мы вместе придумали бы, что делать, — сдаётся, выдыхается Чэ и трёт повреждённые запястья, когда Ким отпускает его руки, смотря хмуро и сосредоточенно. Знатно их обоих переебало эмоциями и прокатило по горкам, но честнее, чем сейчас, они оба ещё не были никогда. Как два оголённых провода, ничего не прячущих и не скрывающих, выставивших всё нутро напоказ.       — Я пытался с тобой поговорить, но ты предпочёл от меня бегать. А пойти против него, не зная где ты и с кем, я не мог, понимаешь? Хотя, что ты понимаешь…       — Прекрати! — Порчэ толкает его в плечо, несильно, но ощутимо, заставляя пошатнуться, — я сбегал от тебя, потому что помогал Муну копать под Кхун’Корна, и не знал, на чьей стороне ты.       — Я на твоей, блять, стороне, Чэ!       — Да откуда я это мог знать?! Из твоего «прости» и того, что ты бросил меня плачущего у комплекса? Или из песни, о которой я вообще подумал, что ты прислал её из жалости?       Они сверлят взглядами друг друга, осознавая, что они оба — два придурка. Каждый уверенный в своей правоте, защищающий другого от опасности, боли и лжи. А что в итоге? Они-таки заставили друг друга страдать, запутались в своих доводах и аргументах, утонули в противоречиях.       — Я не признаюсь из жалости в любви, Чэ.       — Я… Я говорил правду о том, что запутался, Пи’Ким. Я же не знал, о чём ты хочешь поговорить и что сказать. Я боялся, что ты признаешься в своих чувствах ко мне, сделаешь то, чего я так долго ждал, а я сам не смогу быть честным, рассказать о Муне и нашем плане. И получилось бы так, что наши отношения снова начались бы со лжи. Я не мог этого допустить.       — Поэтому был с моим братом, от которого ничего не нужно было скрывать. Заебись.       — Да послушай ты меня, пожалуйста, хоть раз! — Чэ дёргает его за руку, притягивая ближе к себе, — в чём ты меня обвиняешь? Я не врал тебе, я говорил, что у меня кое-кто есть!       — Но ты опускал тот факт, что у этого кого-то такое же лицо, как у меня! — Ким снова выходит из себя, сбрасывает чужие тонкие пальцы и садится на диван, зарываясь руками в волосы.       — Почему ты выставляешь меня виноватым во всей этой ситуации, — Порчэ не спрашивает и даже не повышает голос, усаживается у стены, обнимая колени, — я вообще не знал, что делать, хотел помочь брату хоть чем-то, думал, что буду по мелочи вредить твоему отцу и как-то пошатну его империю, — Кимхан поднимает голову и смотрит внимательно, заталкивая в глотку ядовитые комментарии, — а потом появился Муншайн, который сказал, что я занимаюсь хуйнёй. Дал мне выбор, выжить и следить за всеми вами или умереть. А я знаешь ли, перестал бояться смерти, потому что не видел особой причины жить. Брат занят побочной семьёй и Пи’Кинном, ты больше не появлялся и заставил меня думать, что я тебе не нужен. Учиться музыке я тоже не хотел. Моя жизнь была наполнена страхом и в ней не было смысла. А Мун дал мне этот смысл, хотя бы какой-то. Дал мне почувствовать, что я могу хоть что-то изменить и на что-то повлиять. Поэтому я и выбрал следить за вами, просто быть рядом, записывать разговоры и рассказывать, что увидел или прочитал. А потом я узнал, что из-за тебя чуть ли не убили моего брата и Пи’Вегаса, — его голос звучит тускло, лишённо эмоций и чувств, бесцветный, будто он говорит о погоде. Они оба перегорели, как лампочки, накалились до предела и лопнули, разбросав по комнате тонкие, впивающиеся в кожу осколки. Завтра будет новый день и новые эмоции, но на сегодня у них обоих ничего не осталось. Они оба были пустыми сосудами, на стенках которых виднелись следы пролитых слёз.       — Я приехал туда уже потом, когда узнал о том, что произошло. Мне сказали, что отец отдал приказ напасть на Порша и Вегаса, потому что они начали лазить вокруг и разнюхивать. Твоего брата он не убьёт, потому что ему нужен сильный Кинн, а не сломленный потерей или предательством. Во всяком случае пока. Но… — он откидывается на спинку дивана, разглядывает сгорбленную фигуру изломанного мальчишки, покалеченного ёбанными обстоятельствами, — откуда вы узнали, что я был там?       — У тебя на машине маячок, я прикрепил, — Кимхан безэмоционально, пластмассово усмехается, роняя руки между разведённых в сторону бёдер:       — Что ещё ты делал со мной для него? — ревность и обида, смешанные с ощущением предательства, не хотят никуда уходить. И вроде прозвучали такие важные слова о их чувствах, но он до сих пор не понимал, какую роль в жизни Порчэ играет его близнец. — Поцеловал меня тоже по указке Вика?       — Язык в твой рот я не просил его пихать, если что. Только послушать, о чём ты треплешься. Но ничего интересного не узнал, — Мун ухмыляется со скучающим видом, а когда Кимхан переводит на него взгляд, добавляет с маниакальной улыбкой и тьмой в голубых глазах, — Саншайн, запомни, Вик сдох шесть лет назад. Можешь заниматься сентиментальной хуйнёй, выступать под этим именем, я не против. Но не называй так меня. Солнышко знает, что за это имя бывает больно, — Ким мимолётно смотрит на Чэ, который буквально сжимается после этих слов. Сердце принца мафии пропускает удар, понимая, что то, что было у Порчэ и его близнеца — было крайне нездоровым. Но страшная мысль проскальзывает моментально: такой Вик мог сделать с Чэ что угодно, а те метки на шее выглядели слишком болезненно, чтобы демонстрировать обычную страсть.       — Что ты, блять, с ним делал? — Кимхан поднимается на дыбы, как вороной жеребец, готовый растоптать всех, даже брата. Потому что он был его болезненным, кровоточащим прошлым, с которым Ким с трудом, но попрощался, а вот Чэ был настоящим, а может быть и будущим, если у него получится разложить по полочкам всё в своей голове и позволить им перевернуть страницу, чтобы начать их отношения заново, без обмана и лицемерия, построенные на доверии и взаимных чувствах.       Порчэ улавливает эту неприкрытую угрозу, понимает, что несмотря на обиду и злость, Ким готов защищать его даже перед собственным близнецом, встреча с которым стала для него шоком. Он встаёт медленно, не зная, что может выкинуть Муншайн и что сказать. Чэ готов влезть в драку и запрещает себе думать о том, какой сюр на самом-то деле происходит.       По ощущениям, в параллельной вселенной, Кимхан говорил о Вике как о другом человеке, а не о псевдониме, но парень даже не мог догадаться, что речь действительно шла о другом человеке, из плоти и крови. А ещё, кажется, гнили и яда, потому что:       — Ну, я его не трахал, если ты об этом, — и Порчэ молится, чтобы он заткнулся на этих словах, но кто такой Мун, чтобы слышать чужие молитвы, — хотя он хотел. Поцеловался с тобой, словил душевный раздрай и подумал, что секс поможет ему забыться. Только, Солнышко, — он бросает мимолётный взгляд на Чэ, — на будущее — это не помогает.       А Киму снова больно, от слов, от того, как Вик это говорит, от насмешки и безразличия. Он не может ума приложить, что этот урод, который называет себя их отцом, мог сделать, чтобы из его доброго, открытого всему миру брата получился он. Да, «Муншайн» ему подходило идеально.       — Так, ладно. Вы здесь выясняете отношения дохуя долго, и если папочка заметит, что вас нет — пойдёт по пизде весь наш план. Точнее, как план. Для начала вопрос к тебе, Саншайн.       — Не называй меня так.       — Я буду называть тебя, братишка, как захочу, — Вик подходит опасно близко, смотря Киму прямо в глаза, — Сан-шайн, — по слогам, издевательски произносит он. Кимхан сверкает недобрым взглядом и упирается кончиком ножа в чужой живот. — О, ты нашёл мою заначку, молодец. Я уже умер, поэтому второй раз не страшно. Вот только мой вопрос: хочешь остаться на стороне папочки и дождаться, когда он захочет, чтобы у него на одного мёртвого сына стало больше, и ты убил Кинна, а потом и его, — он кивает в сторону Порчэ, — или поможешь мне загнать эту мразь домой — в Преисподнюю?       А Чэ смотрит на двоих людей, похожих внешне и абсолютно разных внутри, как Инь и Ян, и скрещивает пальцы, умоляя Кима сделать правильный выбор, иначе Порчэ тоже придётся делать свой. Самый сложный в его недолгой жизни. И, кажется, самый важный, потому что путей отступления он уже не видит.