Love Die

      Ким добирается до квартиры быстро, будто боится натворить глупостей, если не закроет себя в своей же клетке. Он швыряет ключи, сбрасывает ботинки и первое, что делает — наливает себе стакан коньяка, осушая его залпом и не ощущая вкуса, словно пьёт воду. Внутри черепной коробки копошатся тысячи вопросов, создавая белый шум. Но самые яркие, самые громкие и горящие неоновой вывеской: «Реальностью ли был живой Вик? Его лицо, тепло кожи и дикая улыбка. Или это всё нарисовало подсознание, поехавшее на почве постоянного волнения о Чэ?». И мафиози хочется расковырять себе грудь, где кровью обливается сердце, промыть спиртом внутренности, чтобы не сойти с ума, (если он ещё не, конечно), и, наконец, перестать ощущать все эти эмоции. Дикие, неприятные, выламывающие кости и крошащие в щепки его вышколенную годами сдержанность.       И хотя дышащий, реальный и осязаемый Вик вызывал желание выпытывать, вытягивать информацию, чтобы вложить кусочки недостающих пазлов в пустые места, которых было дохуя, но вопросов о Порчэ и для Порчэ было не меньше. Хотелось вытрясти из него всё, каждое слово, которое ему сказал Вик, каждый жест и взгляд, любые факты, которые помогли бы Кимхану сложить в голове картинку того, почему брат поступил именно так, почему притворился мёртвым, обрекая его, Кима, на муки и бессонные ночи, почему предпочёл остаться даже не воспоминанием, а блёклой тенью и, наконец, почему он стал таким.       Кимхан понимает, буквально кожей чувствует, что в этом виноват Корн, но больше у него нет никаких данных и зацепок, а близнец так качественно и профессионально уходил от вопросов, что хотелось выть и крушить всё вокруг.       Ещё принцу мафии не даёт покоя это «кое-что было», брошенное Чэ, но Ким не уверен, что ему хватит моральных сил отреагировать адекватно, если он узнает, о чём речь. Мальчишка был прав в том, что они никто друг другу, во всяком случае сейчас, и не обязаны хранить верность, но Кимхана передёргивает от одной мысли, что его брат касался, целовал или причинял боль этому солнечному мальчишке, которого перемололи обстоятельства и который больше не светил, как раньше. Не сиял своей улыбкой и не касался нежно и слегка неуверенно, а только поджимал губы, когда тело пробивала дрожь, и смахивал непрошенные слёзы, блестящие в уголках глаз. Мафия не жалеет никого, ломает даже самых стойких и выносливых, а мягких, нежных и ласковых стирает в порошок.       Кимхан сталкивается с собственным «я», которое жаждет защитить Чэ, но больше не знает, как это сделать, особенно, если Киму придётся защищать Порчэ от самого себя. Но в любом случае, сын мафии больше не может позволить себе сбегать и обманывать, чувствует всем своим естеством ревность и желание забрать Порчэ только себе, укрыть его от всего пиздеца, который поджидает, точит колья и разражается смехом, эхом разносящимся по пространству и невероятно сильно напоминающим голос Корна. И мафиози осознаёт, что эти чувства к Чэ никуда не исчезнут, станут только сильнее и разрушительнее, уничтожат их обоих, если они снова не смогут понять друг друга. Их любовь причиняет боль им обоим, но и быть порознь теперь было выше их сил. Ни Ким, ни Порчэ не протянут больше и дня, оставаясь в неведении и не имея возможности прикоснуться или хотя бы увидеть, чтобы убедиться, что: да, живой, да, дышащий. И даже обида и злость Кимхана теперь не в состоянии это изменить.       Он снова наливает полный стакан алкоголя и берёт гитару, которая покрылась толстым слоем пыли: в его квартире регулярно делают клининг, но трогать инструменты он не позволяет никому, считает их единственными действительно ценными вещами в этой безликой коробке, поэтому небрежно проводит рукой по корпусу, оставляя пыльные полосы, и идёт на балкон, усаживаясь в кресло и опуская стакан на маленький столик.       Парень играет что-то злое, агрессивное, непохожее на его обычную музыку, непохожее на то, что поёт «Вик». Струны издают неприятный скрежет и едва ли не рвутся под его пальцами, потому что тот, кем он был на сцене — это его мёртвый любимый брат, которого он ценил больше всех людей в этом пропитанном гнилью мире и с утратой которого так до конца и не смог смириться. И вот Вик появляется спустя столько лет, улыбается дико и бездушно, всем свои видом показывая, что от прежнего него осталась только внешность, и то, тщательно изменённая, будто сходство с близнецом было для него противным.       Кимхан любит свою музыку и гитару, бережно относится ко всем своим музыкальным инструментам, но сейчас ему настолько тяжело, что хочется разбить парочку, вскрыть себе черепную коробку и промыть мозги под проточной водой, избавляясь от всего лишнего. Избавляясь от навязчивых мыслей и вопросов, от воспоминаний, которые теперь делают только больнее, потому что его брата уничтожил Корн, изломал и сделал что-то такое, из-за чего на свет появился Муншайн: озлобленный, жестокий, улыбающийся так, что у Кима по коже пробегали мурашки. Шесть лет назад было страшно потерять близнеца, страшно просыпаться по ночам и винить себя снова и снова, прогоняя эти эмоции по кругу. Но видеть то, каким он стал, хоть и выжил — оказывается ещё страшнее. И такой Вик, наверное, не должен зарабатывать доверия и заставлять задумываться над своими словами, но Кимхан возвращается к тому, что он говорил об отце и о Чэ, подтверждая их с мальчишкой болезненную неразрывную связь: «Поцеловался с тобой, словил душевный раздрай и подумал, что секс поможет ему забыться». И это всё только усложняет. Доказывает, что они с Чэ друг друга обязательно погубят, утащат на самое дно, но принц мафии осознаёт, что согласен достигнуть этого самого дна, если они будут вместе.       Брат, Порчэ и он сам теперь плотно связаны одной целью, хоть у каждого из них есть свои мотивы и причины идти к ней. И, на удивление, он даже знает, как выбраться из этой жопы с минимальными потерями, но для этого им всем придётся быть честными друг перед другом, иначе их ждёт крах. Потому что стоит Корну хотя бы на секунду подумать, что он может проиграть и потерять всё, как от них останутся только воспоминания.       Нон застаёт сына мафии на том же балконе, смотрящего вдаль на занимающийся рассвет и с сигаретой в зубах. Ким выпускает вверх облако сизого дыма и медленно моргает, потратив на размышления слишком много сил.       — Порчэ добрался до отеля, но остался ночевать там. Несколько наших ребят присматривают за ним, и люди Кхун’Корна тоже пасут его, — мужчина молча достаёт из чужой пачки сигарету и прикуривает, опускаясь в соседнее кресло, — утром вам придётся отнести документы о переговорах с Ёсида, по легенде именно с ним вчера вы были на встрече. И вот, — он кладёт на столик новый телефон и точно такую же подвеску, как у Кимхана была до этого, — симкарту восстановили, защиту поставили, Мино и Ан постарались.       — Отец что-то ещё спрашивал? — голос Кима хрипит от выкуренных сигарет и часов молчания, проведённых наедине с собой. Он берёт гаджет и зажимает кнопку сбоку, ожидая загрузки. Он вводит разной сложности пароли трижды, горько усмехаясь с фейс айди, и в душе радуется, что Нон не задаёт вопросов, на которые у него не будет ответов.       — Спрашивал о Порчэ. Я сказал, что он в отеле, развлекается с кем-то.       Кимхан сохраняет равнодушие, бросая прямо на пол очередной окурок и встаёт, слегка пошатнувшись, но не из-за выпитого алкоголя, а от усталости и морального истощения.       — Хорошая работа, Нон. Забери его из отеля и купи какой-то еды, он вряд ли что-то ел, — Киму всё ещё больно и тяжело, и это состояние с ним будет довольно долго, но он не может заставить себя перестать волноваться о мальчишке, перестать проявлять свою изуродованную заботу о том, кого любит даже через досаду, ревность и выкручивающую кости обиду.       — Да, господин, — Нон кланяется и кивает на стол у дивана, на котором стоят несколько небольших пакетов, — вы тоже поешьте, когда будете в состоянии, потому что сейчас вы похожи на предводителя восстания зомби, — он криво усмехается и смотрит на часы, уже автоматически отминусовывая два часа, чтобы узнать время в Бангкоке.       — Ой, блять, иди давай, — Ким ершится по привычке, но внутри ощущает благодарность к этому человеку. Он многим рискует, играя против Корна, и Кимхан не знает, каким словами выразить свою признательность этому мужчине, кроме банального, — спасибо, Нон.       Когда за ним закрывается дверь, принц мафии возвращает своё внимание телефону, где видит короткое сообщение, которое сжимает сердце фантомной рукой с нежными пальцами:       «Я хочу остаться», — как последний гвоздь в крышку гроба, в котором и будут похоронены все его сомнения. Им обоим будет тяжело, но, кажется, по отдельности они уже быть просто не умеют. И не захотят.

~~~

      Порчэ смотрит на своё заспанное и осунувшееся лицо, умывается ледяной водой, надеясь хотя бы так привести себя в чувство, и сгребает с тумбочки телефон, выходя из номера. Он проспал почти до двенадцати, восстанавливая силы и морально готовясь к тому, что может преподнести сука-судьба. Ехать никуда не хочется, как, собственно, двигаться и жить, но только он выходит на улицу, как его чуть ли не за шкирку сгребает высокий мужчина, буквально заталкивая в машину.       А Чэ впервые так плевать, что с ним будет дальше, поэтому он смиренно усаживается и сползает вниз по сидению, складывая руки на груди.       — Ты бы хоть посопротивлялся для приличия, — хмыкает незнакомец, заводя мотор и выезжая со стоянки, — Кхун’Ким попросил отвезти тебя в особняк.       Порчэ вздрагивает из-за упоминания бередящего душу имени и теперь смотрит на мужчину более пристально и внимательно, замечая на предплечье татуировку змеи и выглядывающие из-за ворота рубашки, не стянутого галстуком, лепестки розы на ключицах. Только сейчас парень понимает, что уже видел раньше этого телохранителя. Он всегда держался в стороне, никогда не подходил и не проверял его, в отличие от людей, которых посылал брат, но наблюдал пристально и изучающе.       — Ты Пи’Нон? — Чэ садится ровнее и пристёгивается, почему-то вспомнив правила поведения пассажира. Как будто для мафии это имело хотя бы какое-то значение.       — Да, — он притормаживает на светофоре и оборачивается назад, беря в руки шарудящий бумажный пакет, из которого вкусно пахнет выпечкой, и протягивает его мальчишке, роняя на колени, — Кхун’Ким сказал, чтобы ты поел, — Нону не хочется сейчас распинаться с уважительными «вы», потому что то, во что вляпался босс, кажется началом лютого пиздеца, из которого выхода пока что не особо наблюдается. Телохранитель, конечно, не знает и десятой доли того, где был его хозяин, но по состоянию Кимхана может сделать некоторые неутешительные выводы.       Порчэ открывает пакет, достаёт мягкие кексы и буквально вгрызается в них, только сейчас осознавая, насколько он голоден. Его желудок урчит, радуясь, похоже, что о нём вспомнили и подтверждая, что сейчас для него это лучшая еда на свете.       Чэ запихивает в себя выпечку так, будто не ел никогда в своей жизни, и с болью думает о том, что Ким, несмотря на свою злость и обиду, всё равно позаботился о нём, прислал своего человека и даже приказал его накормить. Парню становится ещё более стыдно за то, что он делал. За то, что был с Виком, целовался с ним и чуть ли не переспал, прекрасно зная, что любит совершенно другого. Ему становится мерзко, а еда встаёт поперёк горла, вызывая приступ тошноты. Порчэ поспешно хватает бутылку с водой и делает несколько больших глотков, втягивая побольше воздуха. Сердце сжимается и ноет, напоминая о себе неприятным стуком, отдающимся в ушах. Чэ хочется спросить, когда Ким будет в особняке, узнать, когда они смогут встретиться и к какому моменту ему нужно будет собрать себя из раздробленных частей, но мужчина опережает его, останавливаясь у дома побочной семьи.       — Кхун’Ким беспокоится о тебе, поэтому не делай глупостей, — и после этого отстёгивает мальчишку и почти бесцеремонно выталкивает его из машины, быстро скрываясь за поворотом.       Порчэ поспешно и слишком сильно вытирает лицо рукавом, стирая прилипшие к коже крошки, и втягивает голову в плечи, заходя в здание без особых препятствий: благо, здесь он не был гостем и может ни с кем не разговаривать, чтобы добраться к брату. Которого находит в палате Вегаса, где застаёт чужую ссору. Хотя как ссору, очень громко, на грани крика говорит Пит, эмоционально взмахивая руками и со злостью смотря на лежащего на постели измученного Вегаса.       Старший Киттисават сидит на диване в углу комнаты и взмахом руки подзывает к себе брата, приобнимая за плечи. Чэ хочет чувствовать себя в безопасности, отмотать назад хотя бы на пару лет, а лучше на пять, к тому моменту, когда он ещё не знал о существовании «Вика», и не грезил познакомиться с ним. Судьба умеет жестоко и несмешно шутить, макая человека лицом в его же желания и надежды, посмеиваясь злобным смеха, звучащим, почему-то, голосом Корна.       — Пит, успокойся. Мы с тобой уже это обсудили вчера. Я сказал, что ты можешь не участвовать, как раз присмотришь за Макао, но для меня это дело принципа. Никто из нас не сможет жить нормально, пока Корн дышит и ходит по этой земле, — Вегас говорит устало и тихо, по нему видно, что сил у него нет ни на что. Вот только его парень не унимается, вымеряет шагами комнату, едва ли не рыча:       — То есть мы с Макао сможем жить лучше, если он тебя убьёт, да? Ты не переживёшь ещё одного серьёзного ранения, ты же понимаешь? Да ты нихуя не понимаешь, ублюдок упрямый! — Пит находится на грани нервного срыва, Порчэ понимает его состояние, когда страх и отчаяние наполняют каждую клеточку тела, а ты не знаешь, что сделать, чтобы это изменить. Вот только кузену Кинна не лучше, он тоже осознаёт, что чувствует его любимый человек, но по-другому не может.       — Пит, Вегас прав. Он уберёт всех, кто ему будет мешать и может потенциально посягнуть на власть, тот же Макао ему будет, как кость поперёк горла. У нас только один выход, мы уже не можем отступить, мы…       — Заткнись, Порш. Я не лезу в твои отношения с Кхун’Кинном, не учу, как воспитывать Чэ, и ты не лезь ко мне. Ты не понимаешь, что пережил я за это время, когда дважды почти похоронил человека, которого люблю, — его взгляд тёмный и жуткий, наполненный неистовой яростью, поэтому Порчэ сглатывает и жмётся ближе к брату, понимая, что он совсем не вовремя.       — Его пытались добить, и если бы не ты, тот урод смог бы это сделать, Пит, — старший Киттисават встаёт и, хромая, подходит к другу, сжимая его плечи и встряхивая.       — Пит, ты мне нужен, я без тебя не справлюсь, — Чэ стискивает ладони между собой, слыша, сколько тоски и мольбы звучит в голове Вегаса, который никогда не показывает своей слабости. Никогда и никому, кроме самого важного и любимого для себя человека, кроме того, кто полюбил в нём демона и смог его приручить.       Бывший телохранитель будто теряет весь запал, прячет лицо в ладонях и тихо отчаянно стонет.       — Я ненавижу это в тебе, Вегас, — единственные слова, которые он произносит прежде чем развернуться и выйти из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Порш хлопает кузена своего парня по ноге и возвращается к Порчэ, держась за подлокотник и опускаясь рядом:       — Прости за это, я пришёл поговорить с Вегасом, но попал на выяснение отношений. Ты как, всё хорошо? Ты бледный какой-то, в универе проблемы или в особняке? — старший брат смотрит обеспокоенно, и Чэ понимает почему, видел себя в зеркало и знает, что из себя представляет.       — Нет, Хиа’, всё хорошо, я просто хотел узнать, как ты, — парень пытается улыбнуться, но он не уверен, что это выглядит естественно.       — Хорошо, что пришёл, Чэ, — отзывается вдруг Вегас, садясь немного повыше, — тебя же взялся тренировать Ким, да? Не замечал за ним ничего странного? Может какие-то подозрительные разговоры? Или может он резко куда-то срывался и сбегал?       Порчэ взволнованно нахохливается, как кот, пойманный с канарейкой в зубах, зажимает дрожащие ладони между коленей и пожимает плечами, стараясь не выдать ничего такого, что позволит и дальше задавать ему вопросы.       — Ну, Пи’Ким, он… он мало говорит. Показывает упражнения и учит отражать атаки. И всё.       — А по телефону? Или может к нему кто-то из телохранителей приходил? — включается в допрос Порш, и Чэ уже жалеет, что приехал его проведать. Потому что только вопросов брата о Киме ему не хватало в жизни. Почему все, блять, хотят его о чём-то спросить? И если Кимхану он готов отвечать, хоть и боится до усрачки сделать неверный шаг и навсегда потерять его доверие, то от брата в этот момент хочется побыстрее отделаться.       — Пи’Порш, ты сам прислал его вместо себя, а теперь хочешь что-то узнать? Он практически не говорит со мной, и не говорит при мне по телефону, — он смотрит на Порша устало и совсем не наигранно, потому что Ким с ним правда почти не разговаривал, только целовал, прижимая к себе, и смотрел в самую душу, но это точно брату знать не обязательно. В ближайшее время, во всяком случае, — я приехал сразу после пар и очень устал. Поэтому лучше расскажи, как ты себя чувствуешь?       Чэ надеется, что органично перетягивает разговор в более мирное русло, а Вегас будто по сигналу закрывает глаза и, кажется, начинает дремать, убедившись, что ничего от мальчишки не добьётся. Старший Киттисават видит взгляд брата, направленный на лежащего в постели парня и проговаривает тихо:       — Мы все выберемся из этого, братишка, я обещаю, — Порш хлопает Порчэ по колену и смотрит на своё бедро, — хромать буду ещё долго и бегать пока не смогу, зато буду ходить с ахуенно солидной тростью, в которой будет припрятан нож. Классно же! — Чэ видит, как его брат храбрится, хоть и понимает, в какой они заднице, поэтому порывисто его обнимает, мысленно подтверждая, что да — они в дерьме, и да — они попытаются из этого дерьма выбраться. И самое гадкое то, что против Корна, вроде, так много людей, но все они настроены друг против друга, а значит действуют каждый сам по себе, и Чэ понятия не имеет, каким образом он стал тем, кто оказался в гуще событий и был в курсе всех предпринимаемых действий. Похоже, Вик был прав о том впечатлении, которое он производит и о его роли во всей этой истории: никто не видит в нём угрозы. Просто мальчишка. Мальчишка, который облажался и теперь не был уверен в том, можно ли что-то ещё исправить.       Но внезапно пришедшее вечером сообщение на почти разряженный телефон, когда Чэ уже вглядывается в потолок своей комнаты в особняке, даёт ему понять, что, кажется, можно:       «Завтра около спортзала в 15:00».

~~~

      Порчэ буквально заставляет себя пойти на занятия в университет, потому что сейчас это кажется ему самым бесполезным, что только можно придумать. В сложившихся обстоятельствах ему хочется разобраться со всеми проблемами, вернуться к прежнему себе, чтобы начать снова чувствовать вкус жизни, ощущать ещё какие-то эмоции кроме постоянной тревоги, страха и отчаяния, поселившихся под кожей. Но он помнит, что им всем дружно нужно создавать видимость того, что они все довольны жизнью (или хотя бы не хотят сдохнуть так сильно, как это ощущается на самом деле), Ким пляшет под дудку Корна, а Вик продолжает быть мёртвым. После того, что Порчэ услышал из обрывочных фраз обоих близнецов, он сам очень хотел узнать, почему Мун пожелал «умереть» для всех братьев, но он не был уверен, что найдёт достаточно смелости, чтобы об этом спросить.       Ещё ему хотелось попросить Порша «залечь на дно», перестать нарываться и рисковать своей жизнью, смириться с политикой самого старшего Терепаньякула, прогнуться под него хотя бы на время, но сказать такое — это показать, что он что-то понимает. И тогда брат при нём больше не обронит ни слова, будет отмалчиваться, чтобы не подвергать Чэ ещё большей опасности. Поэтому он только и смог перед уходом обнять своего Хиа’ и прошептать еле слышно: «Пожалуйста, не рискуй собой. Я не переживу, если с тобой что-то случится». Потому что правда не переживёт, если потеряет одного из двух своих самых близких, важных и любимых людей.       Чэ ерошит волосы и поглядывает на синюю толстовку, которую взял вместо чёрной и снова прицепил к ней значок. Он мнётся, не зная, как поступить правильно, но ему будет очень некомфортно, если Вик услышит всё, что Порчэ будет говорить. Поэтому он тяжело вздыхает и произносит, смотря на своё отражение:       — Прости, но сегодняшний разговор я хочу оставить только между мной и Пи’Кимом. Я знаю, что ты мне не доверяешь, но я обещаю рассказать всё, что может касаться тебя или… Кхун’Корна, — Чэ в курсе, что в его комнате нет жучков, научился у Арма их обнаруживать, поэтому спокойно произносит это всё и оставляет толстовку на кровати, спускаясь в тренировочный зал.       Порчэ набирает в лёгкие побольше воздуха, словно перед прыжком, ведь он даже представить не может, чем закончится сегодняшний день, захочет ли Кимхан поверить ему или скажет, что после смерти Корна каждый из них пойдёт своей дорогой? Но так или иначе — он будет смелым и выдержит всё, что даст ему Ким. Даже если после этого ему не захочется жить.       Но реальность оказывается хуже и болезненнее, бьёт наотмашь раскалённым железным прутом: ни через час ожидания, ни через два Кимхан просто не приходит. Не присылает сообщение, не уделяет внимания короткому звонку, а парень не знает, имеет ли права требовать от него что-то подобное. Но внезапная волна страха и паники накрывает его с головой. А если Кхун’Корн обо всём узнал? А если он понял, что Кимхан представляет для него угрозу? А если он решил не рисковать и не держать рядом с собой бомбу замедленного действия? И что тогда? Что делать Чэ и к кому обращаться за помощью?       Порчэ не знает, сколько ещё сидит в самом спортзале, уткнувшись лбом в колени. У него больше нет слёз и нет сил плакать, но душа внутри будто умирает, боль кромсает сердце на маленькие кусочки, а тело готово просто отказать в любую секунду. Безысходность и паника накрывают его бетонной плитой, заставляя попрощаться не только с Кимханом, но и с собой.       Он настолько глубоко ныряет в пучину отчаяния, барахтается в ней без возможности выплыть, что вздрагивает, слыша посторонний шум, и поднимает глаза, смотря больным взглядом на дверь и встречаясь с чужим таким же.       Ким выглядит запыханым и взмыленным, вся собранность улетучивается в одну секунду, когда он подходит к медленно поднимающемуся на ноги Порчэ.       — Я думал, что с тобой что-то случилось, что ты… а я… — Чэ начинает заикаться и дёргать одежду, когда нервничает и не может взять себя в руки, но принц мафии знает, как это остановить, делает вперёд уверенный шаг и крепко обнимает, прижимая мальчишку к себе. Его кожа по-прежнему пахнет теплом и солнцем, когда он утыкается носом ему в шею, сильнее обхватывая талию. Порчэ давится выдохом, моргает шокировано, не ожидая, что Ким решится на такое после всего, что он узнал, но обнимает за шею в ответ, слыша тихое, немного болезненное:       — Со мной всё хорошо, Чэ, но тебе нужно меня оттолкнуть сейчас и уйти в комнату. Я приду, обещаю, — Порчэ хочет возразить, крепче обнять, втянуть в поцелуй и остаться так навсегда, но для отца Кима, который может проверить камеры, они всё ещё должны быть людьми, которые не разобрались друг в друге и не готовы быть вместе. Людьми, которые целуются, а потом сбегают друг от друга, не решаясь на нормальные отношения.       Парень уговаривает себя, сжимая между пальцев кожаную куртку, а в следующее мгновение отталкивает, быстро уходя прочь и не оборачиваясь. Хотя страх, сильный и животный, догоняет, кусает за пятки и шепчет на ухо: «Глупый-глупый мальчик, а вдруг он не придёт».       Порчэ пролетает по коридорам, не останавливаясь ни на секунду, будто промедление может стоить ему жизни, влетает в комнату и первое, что делает — убирает толстовку в ванную. Потому что Чэ всё ещё не был готов настолько обнажить свою душу перед Виком, достаточно было того, что он обнажил перед ним своё тело.       Кимхан мысленно радуется, что на жилом этаже нет камер, стучит для виду, заходя внутрь, и прикрывает за собой дверь, чтобы в следующую секунду привалиться к ней спиной. Его взгляд тяжёлый, почти чёрный и всё ещё наполненный разного рода эмоциями, а движение, с которым он поправляет волосы, выходит каким-то непривычно рваным.       — Я ждал тебя, очень волновался… Я подумал, что с он что-то сделал с тобой… — Чэ встаёт с кровати, но держится на расстоянии, понимая, что в спортзале был порыв, и не факт, что сейчас Ким захочет его близкого контакта.       — Он слышит нас? — мафиози сверлит мальчишку взглядом, видит на его лице неподдельный страх и волнение, которое невозможно сыграть, их нужно только ощущать к какому-то конкретному человеку. Но показывать настоящего себя он не совсем готов даже Порчэ, собираясь постепенно переступать через стену отчуждения и высокомерия, красивой, жестокой картинки, которую вылепил своими же руками. А Вику вообще не было позволено знать его таким, он и так разведал достаточно, чтобы разбередить душу.       — Нет, я… На моей толстовке значок с подслушивающим устройством, и я убрал её в ванную. Через стены оно не работает, — парень изо всех сил старается взять себя в руки, выкручивает пальцы, неосознанно доставляя себе физический дискомфорт, чтобы заглушить душевный.       — Я не смог приехать вовремя, потому что Корн отправил меня на сделку, и она прошла неудачно, — только сейчас, когда пелена спадает, Чэ замечает, что Кимхан выглядит потрёпанным, на куртке следы пыли, а на лице и белой футболке много мелких пятен:       — Это кровь?! Пи’Ким, это твоя? Это ты?.. — Порчэ забывает обо всём, бросается к Киму, распахивая его куртку, ощупывая бока и торс, будто рану можно спрятать или замаскировать, прикрыть как-то аккуратно, чтобы не было видно.       Ким ловит его руки на своём животе и смотрит с немного грустной, наполненной тоской, усмешкой: как же много они упустили и сколько времени проебали, решая правильно-неправильно, баюкая свою обиду, злость, взращивая ревность. А ведь достаточно одного точного выстрела, чтобы линия жизни оборвалась, оставив после себя лишь бездыханное тело. Душа в котором хотела любить и быть любимой, но не успела, не смогла.       Наверное поэтому Кимхан обхватывает пальцами запястья и заводит ладони мальчишки за спину, обнимая себя его руками. И как только Чэ, поняв намёк, заключает его в объятия, Ким вжимается в ответ, обвивая покатые плечи и утыкаясь лбом в чужой.       — Я не ранен, это не моя кровь. Я… Порчэ, я не знаю, что нам делать дальше. Я больше не смогу заставить себя отпустить тебя. Я пытался, ты знаешь. Но у меня ничего не получилось, потому что после… — имя застревает в горле твёрдым камнем, но он хочет платить честностью за честность, дать кредит доверия, благодаря которому ему вернут проценты в виде откровенных ответов на все его вопросы, — после Вика ты стал единственным человеком, который заставил меня снова почувствовать себя живым, настоящим, не марионеткой отца, не просто айдолом, от которого текут школьницы. И я очень жалею, что причинил тебе боль, подумал, что лучше знаю, как для тебя будет правильнее жить, — Чэ кусает пухлые губы и мотает головой, немного поворачиваясь и сильнее обнимая Кимхана, вплавляясь в него каждым суставом и мускулом, пряча лицо в изгибе его шеи. Он так много хочет спросить, так много хочет узнать о Вике, но вместо этого говорит то, что мечтал сказать уже долгое время:       — Я давно простил тебя за это. Хотел отблагодарить за спасения, сказать, что понимаю твой поступок, и что не осуждаю за то, что ты делаешь. Потому что я вижу брата, его жизнь и то, чем он занимается. И мне страшно, Пи’Ким, правда страшно, и может быть я бы не хотел увязать ещё глубже, но только поздно. И даже не потому что я встретил Муна и не могу отказаться от участия в его плане, я просто, — он немного отодвигается только чтобы можно было смотреть в шоколадно-карие глаза напротив и сказать горчаще искреннее, — я просто не могу отказаться от тебя. Не хочу уходить, я хочу остаться, Пи’, — он болезненно хмурится, ощущая, как дрожат губы, — я расскажу тебе всё, что ты захочешь, отвечу на любой твой вопрос, если нужно — докажу правдивость своих слов. Только знай, что я врал тебе, потому что просто не имел права сказать правду, я…       — Чэ, успокойся, давай, — Ким ощущает, что дрожит не только Порчэ, но и он сам, слова мальчишки попадают в ту щель, которая образовалась на замурованном сердце, делая её шире и шире, впуская Чэ всё глубже и позволяя ему там обосноваться, найти своё место и уголок, заполнить переливом мелодии душу и заставить её снова ожить, — у меня сегодня нет сил на разговоры, поэтому я…       — Не уходи, пожалуйста, только не уходи, — перебивает его парень, отступая назад мелкими шагами и утаскивая за собой Кима, — останься со мной сегодня, — он смотрит прямо в самую суть, моргает длинными пушистыми ресницами, едва ли не умоляя. А Кимхану нужно вывернуться, отказаться, не совершать очередную ошибку, но вместо этого он стягивает куртку, бросая её прямо на пол, и наступает на задники дорогих брендовых туфель, отшвыривая их в неизвестном направлении. Ошибкой будет продолжать убегать от своих желаний и эмоций, продолжать отталкивать того, в ком хочется утонуть. Его ладони, шершавые и грубые, неожиданно ласково гладят щёки и линию челюсти, и Ким проговаривает, почти прижимаясь губами к чужим:       — Я останусь, — останется на сегодня, на завтра, на следующий месяц, а если повезёт, то и на всю жизнь. И хоть разговора не было, вопросы не решены, Кимхан хочет поступить так, как требует его сердце, укладываясь на постели, пахнущей Чэ, и обнимая его за талию, когда он робко ложится рядом, устраиваясь головой на широкой груди, в которой глухо бьётся, качая кровь, влюблённое сердце. Порчэ хочется хотя бы поцелуя, но его разум подсказывает, что для этого слишком рано, что теперь им предстоит пройти заново путь от незнакомцев до возлюбленных, больше ничего не утаивая и не скрывая.       И хоть Ким не остаётся до утра, а его половина постели кажется очень холодной, когда Порчэ открывает глаза, но он находит на тумбочке записку: «Мы встретимся на стрельбище в пятницу в шесть».       И хоть ожидание в три долгих дня кажется Чэ невыносимым, но внезапное, хотя и совершенно обоснованное сообщение от Муна его пугает ещё сильнее:       «Я с интересом послушаю всё, что ты мне захочешь рассказать. Завтра», — и адрес локации, которую Чэ хорошо знает: она находится недалеко от его родительского дома. И он уже понимает, какое оправдание даст брату, зато совершенно не представляет, что рассказывать Вику. Разве что о сделке, которая у Кимхана не удалась. И о которой он бы наверняка смолчал, если бы знал о последствиях.