Love Die

      Муншайн слушает всё, что говорит мальчишка, который сидит в своей комнате в особняке, различает хлопок двери и просто пялится в экран, отслеживая местоположение близнеца. Вик был немного (много) удивлён, что Ким не снял маячок с машины, даже когда узнал о нём. Забыл? Нет, это что-то из категории фантастики. Сделал так намеренно, чтобы доказать всё, что говорил об отце? Возможно. Но Кимхан был не из тех людей, которые будут что-то доказывать. «Не верите — ваши проблемы». Именно по такому принципу всегда жил его брат, считал, что людям, которые его знают и верят ему, не нужно вообще ничего доказывать, а остальные были для него безразличны — просто серая, безликая масса, не достойная его внимания. И именно поэтому Муншайн пытается понять ход мыслей своего близнеца и цель всего этого перформанса. Докопаться до сути, увидеть то, что скрыто под слоями злобы, агрессии и, кажется, даже ненависти. «Правильно, Саншайн, ненавидь меня… ненавидь меня всем своим сердцем. Перестань оглядываться назад, искать во мне что-то от прежнего Вика. Потому что так будет проще и для тебя, и для меня».       Мун ощущает какую-то странную злость на задворках сознания. Он злится на себя за то, что после встречи с Кимом он начал вспоминать, каким он был раньше, как вёл себя и какие чувства испытывал. В голове чередой размытых, искажённых временем пятен всплывают кадры из прошлого, где они с братьями может и не были в безопасности, знали, что любой день может стать последним. Вот только это не мешало им наслаждаться жизнью, дышать полной грудью и смотреть вперёд широко раскрытыми глазами. Но Мун отмахивается от этих воспоминаний, потому что это лишнее, это будет только мешать, портить его планы, путать карты и может стать причиной неправильно принятых поспешных решений. Он и так думает, что проще было бы убить Кимхана, убрать угрозу и бомбу замедленного действия, которая может в самый неудачный момент стать козырем в рукаве Корна. Но он осознаёт, что не смог бы это сделать. И даже не из-за проснувшейся братской любви, он похоронил её глубоко под землёй и залил толстым слоем бетона, чтобы точно не прорвалась, просто… этот глупый мальчишка так смотрел на усыплённого Кима, так прижимал его к груди, что впервые за много лет внутри Вика что-то ёкнуло, перевернулось, заскреблось и заныло, разнося по телу отголоски тупой боли. Кого и нужно было убить самым первым, так это по-щенячьи наивного, живущего в вымышленном мире Чэ, чтобы не вызывал интерес, чтобы не приносил удовольствие своими блядскими губами, чтобы не смотрел большими оленьими глазами во время оргазма. Привязанности делают людей слабыми. Единственные слова Корна, которые действительно являются правдой. И Ким — самое большое этому доказательство. Он сам взял ошейник, надел его на шею и протянул поводок восемнадцатилетнему пацану, который даже не сразу понял, какую силу и власть он заимел над этим человеком, какой мощное и жестокое оружие было в его руках. А вот Мун был не намерен хоть когда-то ещё в своей жизни проявлять слабость, склонять голову перед кем-то и отдавать свою жизнь в руки кого-то другого. Вот только мальчишка его не спрашивал, а просто пришёл и начал ковырять пласт бетона, убеждая себя, что в Муншайне можно найти хотя бы что-то хорошее. «Нет там ничего хорошего, Солнышко». Там гниль, грязь и зловония от его разлагающейся, когда-то светлой и чистой души.       Он отвлекается от мыслей, когда видит, что Ким покинул локацию. Его тянет проверить там камеры, и он не отказывает себе в этом желании. Муншайн видит суету: у здания стоят несколько машин, люди несут куда-то чёрные мешки, скорее всего с телами, а всё вокруг выглядит мрачно и жутковато. Мун хищно ухмыляется, пробивая номера парочки автомобилей, и приходит к выводу, что Кимхан, кажется, слишком вжился в роль пешки, чтобы так просто отказаться от неё. И никакой Порчэ не становится для него поводом прекратить. А вывод напрашивается сам собой: с этим нужно что-то делать.       Мун снова уходит в свои мысли, тщательно продумывает следующие действия и через какое-то время в динамиках снова слышит хлопок двери, шаги и шуршание: мальчишка куда-то уносит шмотку со значком.       — А это уже пиздец как интересно, — вслух замечает Вик, раскручиваясь на стуле и недобро ухмыляясь, — значит, детишки, будем играть по-взрослому, — потому что он не дурак и понимает, что Ким сам пришёл к Чэ. И только где-то там, на уровне бессознательного и неконтролируемого всколыхивается, лёгкой волной облегчение: он всё ещё не хочет знать, что они будут делать, оставшись наедине.

~~~

      Порчэ уверенно вешает брату на уши лапшу, втирая о том, что хочет съездить в родительский дом, забрать некоторые вещи и провести время наедине с собой. В такой ситуации его радует, что Порш даже обещает, что телохранители будут находиться в трёх кварталах от него и приблизятся только в том случае, если он подаст сигнал тревоги, а люди Корна, обычно, вообще не следуют за ним, что значит несколько вещей: у главы побочной семьи нет по-настоящему доверенных людей, а верность и преданность можно просто купить, и второе — парень всё ещё не представляет ни для кого реальной угрозы. Всё же удобно для некоторых быть глупым, ничего не смыслящим подростком. Чэ, в свою очередь, заверяет брата, что у них дома не будет Ома и что диван в гостиной они даже не попытаются осквернить.       «Интересно, а сон в обнимку с Пи’Кимом на этом диване считается осквернением?» — меланхолично думает парень, стараясь не нервничать и вспомнить всё, что может заинтересовать Вика. Из информации, которая может иметь какое-то значение, была только кровь на одежде Кимхана и то, что у него не удалась какая-то сделка. И хотя Чэ думает, что этого точно недостаточно, но осознаёт, что поехать нужно обязательно. И даже если он сам себе не может объяснить, почему для него так важно доверие или хотя бы его подобие от Муна, он не хочет терять эти крупицы. Возможно Порчэ думает именно так, потому что Муншайн был первым человеком, который воспринял его всерьёз, а не просто отмахнулся, как от назойливой мухи со словами: «Я лучше знаю» или «Ты ещё совсем ребёнок». На самом-то деле, задание от Муна было лёгким, ему даже не пригодились навыки, которым он продолжал учиться у Арма, но он будто чувствовал свою значимость и способность хотя бы как-то повлиять на то, что Корн больше не будет отравлять жизнь его брата и Кима. О котором Чэ предпочитает не думать, чтобы не воскрешать в памяти тепло его сильных рук, обнимающих за талию, гулкий стук его сердца, спрятанного под крепкими мышцами и рёберной клеткой, и даже его запах, землистый, смешанный с потом и порохом, но являющийся лучшим ароматом на планете. Порчэ не знает, простил ли его Ким, не понимает, кто они друг другу, но уверен только в одном: он больше не позволит отталкивать себя, как котёнка, будет бороться за их «остаться» до своего последнего вдоха.       Парень уходит из особняка, выбирает самое дешёвое такси, встаёт за несколько кварталов до пункта назначения, замечая, что чёрная машина остановилась недалеко от него, и пробирается в дом, чтобы, как обычно, оставить вещи, по которым можно отследить геолокацию.       — Ну привет, Солнышко, — слышит он и вскрикивает, хватаясь за колотящееся в груди сердце. Чэ поворачивается, впериваясь взглядом в расслабленно сидящего на кухонном столе Муна, в чёрной маске, тёмно-синей ветровке и с капюшоном на голове.       — Я думал, что мы встретимся в заброшенном доме, который ты указал в сообщении, — Порчэ хмурится, снова испытывая этот невольный страх, когда Муншайн спрыгивает и быстрым шагом подходит к нему, снимая маску и бросая её на диван. Мальчишка невольно делает шаг назад, но дальше отступить ему не позволяет рука, больно сжавшая бок, и пронзительный взгляд голубых глаз, которые смотрят будто в душу.       Вик хищно облизывается, словно зверь кожей ощущает чужой страх, и тянется вперёд для поцелуя, но попадает губами в щёку, когда Порчэ уворачивается. Мальчишка поджимает губы, ощущая тёплое прикосновение к коже и горячий выдох, и невольно вздрагивает.       — О, теперь ты хранишь верность и свою задницу для моего братишки? Похвально, Солнышко, — Мун сжимает свободной рукой острый подбородок и разворачивает Чэ к себе, насильно прижимаясь к губам парня своими, практически рычит, на секунду дав волю своим откуда-то взявшимся чувствам, — только бесит.       Порчэ зыркает на него, ощущая такой коктейль эмоций, в которых доминирует агрессия и праведный гнев, затмившие его разум, и он забывает о запрете, упирается в чужие сильные плечи ладонями, отталкивая Муна от себя, и тут же вскрикивает, получая сильный шлепок по рукам.       — Ты сам полез ко мне, блять! — взрывается мальчишка, потирая покрасневшую кожу, — я не причиняю тебе боли, я не трогаю тебя сам, но ты не можешь поцеловать меня, когда я этого не хочу, и не получить отпор, — Порчэ отходит подальше, стараясь успокоиться, измеряет шагами комнату, поглядывая на Вика, который, кажется, что-то осознаёт. Муншайн выглядит всё таким же беспечным и расслабленным, но слова парня отдаются внутри тягучим неприятным ощущением неправильности. Потому что он действовал по инерции, реагируя на прикосновение, а не из-за того, что действительно хотел сделать Чэ больно. Но грань дозволенного, правильного и белого в его жизни давно истёрлась, погрузив Вика в вечный мир серого, тусклого, не имеющего ни значения, ни красок, ни морали, оставив чёрным, демоническим пятном только фигуру отца. Вот только признать свою неправоту ему сложнее в сотни раз, поэтому он выходит из состояния погружения и задумчивости, и присаживается на подлокотник того самого дивана, хранящего воспоминания о том самом признании, ответом на которое было «голоден».       — Итак, расскажи мне, о чём вы щебетали с моим братишкой. Только учти, я узнаю, если ты мне соврёшь, — и хоть он привычно улыбается, но в его глазах видно такую угрозу, что даже если Чэ собирался врать, то отказался бы от своей идеи. Он продолжает потирать покрасневшую кожу и не понимает, что чувствует. Этот недопоцелуй с Виком теперь кажется ему чем-то абсолютно неправильным и аморальным, тем, чего он больше не может себе позволить. И причина этого кроется не только в том, что он любит именно Кимхана и готов отдать за него жизнь, но и в эмоциях Муна, на секунду промелькнувшие в его лице и глазах: что-то новое, странное и совершенно непривычное для образа этого человека. И Чэ не знает, не может быть уверен в том, что увидел, но ему кажется, что это была досада. Досада из-за того, что Порчэ его оттолкнул и не ответил на поцелуй? Парень не хочет об этом думать, не сейчас и не в присутствии этого человека. Потому что мысли такого рода могут сделать всё гораздо сложнее.       Киттисават смотрит на Муншайна, прикусывает губы, и начинает говорить, собираясь с духом:       — Я думал, что мы поговорим не здесь, — Порчэ дёргает подвеску на шее, демонстрируя пояснение для своих мыслей.       — А ты не переживай, я послушаю тебя, задам братишке несколько вопросов. И мы разбежимся по своим углам, — Мун складывает руки на груди и толкает языком щёку. Дурацкая, бесячая привычка, раздражающая Чэ, который перестаёт мельтешить и замирает сурком, вглядываясь в хищно улыбающееся лицо.       — С чего ты взял, что Пи’Ким здесь появится? Я ему ничего не рассказывал.       — А ему и не нужно рассказывать, он теперь к тебе прилипнет, как жвачка к ботинку. Ты подумай, Солнышко, нужно ли тебе такое, — и в подтверждение его слов они оба замечают движение на улице, и после этого дверь распахивается и на пороге возникает хмурый Ким, — вот о чём я и говорил. Он от тебя не отвяжется.       — Главное, чтобы ты отвязался, — отбривает Кимхан, закрывая дверь, и проходит вглубь комнаты, засовывая руки в карманы, — что-то ты не особо скрываешься, — и хоть внутри Кима снова вскипает ураган эмоций, зарождается буря и раны снова начинают кровоточить, он больше не намерен демонстрировать это и показывать свою слабость, хотя взглянуть на некогда любимого брата для него всё ещё сложно. Взглянуть, поверить, что живой, и не захотеть причинить хотя бы физической боли, выбить признания и ответы на свои вопросы.       — Я знал, что припрёшься именно ты, а от тебя мне скрываться уже нет смысла. Можно было, конечно, сделать вид, что я был плодом твоего воображения и у тебя, на фоне всей мафиозной хуйни, поехала крыша, как у Кхуна, но на это у меня, братишка, нет времени.       — Вик, захлопнись. Я не в настроении слушать твой бред, — Ким сжимает кулаки в карманах куртки, но по-прежнему старается сохранять нейтральное выражение лица. Живой Вик — всё ещё жутко, невероятно и очень больно. И больнее, что близнец так просто может шутить на эту тему, будто не знает, сколько он значил для Кима и на что Кимхан готов был пойти ради него. Кимхан, которому не нужен был никто, кроме музыки, гитары, уединения и близнеца, увлечённо вырисовывающего арты со своими любимыми персонажами из дорамы и мурчащего себе под нос песни, написанные Кимом. Сын мафии с горечью думает, что даже если перед ним стоит живой Вик, то того, которого он знал шесть лет назад, любимого, мягкого и весёлого мальчишку, Ким действительно похоронил в тот злосчастный день, когда в реке нашли труп.       — А я вот очень в настроении послушать рассказ Солнышка о том, чем вы занимались и что обсуждали, — Мун кожей ощущает гнетущую, прижимающую к полу атмосферу и эмоции, которые скручиваются, собираются в огромный ком, готовый в любой момент взорваться. Но ему парадоксально хорошо. Потому что он давно перестал что-либо чувствовать, а эмоции брата и этого мальчишки были чем-то таким, к чему неосознанно хотелось тянуться.       — Это не твоё дело.       — Моё, если есть что-то, что касается Корна.       — Порчэ, не говори ему ничего, — Кимхан подходит ближе к парню и заглядывает в тёмные, отливающие янтарём глаза. Но Чэ знает, что они все втроём утонут во лжи, если он сейчас соврёт или промолчит, снова попадут в замкнутый круг из взаимной неприязни и недоверия, оставаясь один на один с проблемами и отчаянием. Поэтому он поджимает губы и улыбается только уголками, отвечая на его взгляд своим и касаясь кончиками пальцев через ткань куртки предплечья:       — Я расскажу то, что нас с тобой не касается, потому что мы должны работать сообща, Пи’, — Порчэ делает глубокий вдох, как перед прыжком, и смотри на Муна сосредоточенно и открыто, говорит всеми возможными способами, что он будет честен целиком и полностью, и надеется в ответ получить это же, — вчера Пи’Ким опоздал на нашу тренировку, поэтому мы говорили уже в моей комнате и толстовку я убрал в ванную. Он задержался, потому что сказал, что был где-то по заданию Кхун’Корна, но сделка пошла не по плану. И ещё… ещё на нём была кровь, — Чэ выкручивает пальцы, жутко нервничая, но рассказывает всё откровенно, потому что не умеет врать правдоподобно, не умеет лицемерить и улыбаться тем, кого люто ненавидит, ну, или боится, как Муншайна. И не хочет этому учиться, отравлять себя вечной маской и ложью, разъедающей нутро.       А Мун знает, что мальчишка не врёт, верит ему, но следит за реакцией брата, за тем, как изменятся его эмоции, будет ли он пытаться остановить Чэ и как-то намекнуть, что что-то говорить не нужно. Но Ким только и делает, что сверлит его злым взглядом, в глубине которого колышется обида и боль, непонимание поступка Вика.       «Ты не поймёшь, если я не выложу тебе абсолютно всё, но я не уверен, что смогу себя заставить это сделать и отодрать прилипший к огромной ране слой бинта, держащего за каменными стенами пережитый мной ад», — отрешённо думает Мун, кивая себе немного невпопад.       — Да-да, это я уже всё понял. Только вот загвоздка, Саншайн. Сделка, которая «сорвалась», — он показывает пальцами кавычки, холодно сверкая голубыми глазами, — могла дать Кинну огромную силовую поддержку, если бы ты с собачками папочки почти всех не перебил.       — А ты в курсе, что они работали с якудза? — Кимхан говорит ровно, держит за бронированными дверями эмоции, которые бьются, скребутся и завязывают внутренности в узел, стараясь вырваться и накрыть под собой близнеца. Киму хочется снова врезать Вику, но он боится, что не сможет остановиться и придушит его в этот раз, поэтому руки остаются в карманах, а на лице — нейтральное выражение, — отец хотел, чтобы я наладил контакт с ними и убедил в том, как отлично работать с моим старшим братом Кинном. Ты думаешь, Корн стал бы делать что-то подобное, чтобы укрепить позиции Кинна? — Мун слушает его очень-очень внимательно, без дурацкой улыбки и тупых комментариев, пока что оставляя мнение при себе, — я со своей командой пробил этого Пхано по своим источникам и узнал, что он где-то около года строит бизнес с якудза, и вряд ли встреча с Кинном и Поршем закончилась бы хорошо для последних. Поэтому я и спровоцировал перестрелку, а отцу доложил, что они не пошли на наши условия.       — И он поверил тебе так просто? — Вик наклоняет голову в бок, усиленно думая. Кимхан всё ещё очень хорош в том, что касается анализа соперника и сбора данных, это в нём всегда было даже ценнее, чем способность к перестрелкам и дракам. Хладнокровное, опасное оружие, безжалостное и беспощадное для врагов, но верное и преданное для людей, которые были ему важны.       — Для его пешек всё выглядело именно так, как я и рассказал, а мой человек среди подпевал Пхано начал перестрелку, так что…       А что должно быть после этого «так что» никто из них не успевает узнать, потому что в дверь, разбивая стекло, влетает огромный камень, а за ним закатывается баллон со слезоточивым газом, который заставляет их поперхнуться воздухом и закашляться.       Ким выхватывает из-за пояса пистолет, толкая Чэ себе за спину и закрывая лицо рукавом куртки. Глаза нещадно жжёт, заставляя слёзы неконтролируемо течь по щекам, а к горлу подступает тошнота. Порчэ сзади кашляет и хрипит, пытаясь меньше вдыхать и вцепляясь в полы кожаной куртки, но выкрикивает, замечая чёрный предмет на диване:       — Мун, маска!       Муншайн борется с желанием протереть глаза, чтобы к херам не подрать линзами всю роговицу, моргает часто и быстро, удерживая вытянутый из-под дивана автомат и направляя его на вход. Радушный приём, нихуя не скажешь.       Он реагирует на выкрик мальчишки, хватает и неловко натягивает маску одной рукой, застёгивая липучки на затылке и накидывая на голову капюшон.       Они отступают к задней части дома, задыхаясь в дыму и ощущая, что горло жжёт так, будто его раздирают металлическими когтями.       — Пи’… Мы можем… выбраться через… Кх-кх, — Чэ цепляется за Кимхана, как за спасательный круг, не видя ничего из-за слёз, — через мою комнату, там… — ему кажется, что он сейчас выблюет свои лёгкие, когда Вик первым кидается им за спину и взбегает по лестнице вверх, дёргая на себя дверь, которая не хочет поддаваться. Он надсадно кашляет и высаживает её ногой в тяжёлом ботинке, прикладывая для удара всю силу. У них нет времени на раздумья и продумывание плана отступления, если они не хотят сдохнуть, им придётся действовать быстро и слажено, страхуя друг друга. Мун подбегает к окну, разбивая прикладом стекло, и, чтобы не пораниться, оббивает острые осколки и края стулом, бросая его наружу.       Со стороны входа звучат выстрелы, а снаружи раздаются голоса, и Порчэ в панике тянет Кима за собой, когда он пытается сопротивляться:       — Это за мной, уходи. Уходи, блять, Чэ! — он толкает Порчэ к лестнице, стреляя наружу и даже не надеясь, что попал. Их силы неравны хотя бы потому что он ослаблен газом и тем, что за его спиной очень важный для него человек, который не хочет его слушать. Упёртый пацан, как раз и покоривший его своим упрямством.       — Пойдём… я сам, кх-кх, никуда не пойду, — Чэ сжимает его плечо, тянет на себя, когда его силой дёргают назад и волокут наверх, — пусти меня!       Он пытается упираться и вырваться, как кот, которого собираются искупать, но Муншайн не слушает его и превосходит по силе, поэтому направляет мальчишку к окну, толкая и командуя:       — Вылезай давай.       — Нет, Пи’Ким остался…       — Если ты будешь за него цепляться, он быстрее сдохнет! — Муншайн непривычно резко и громко рявкает, снова толкая в спину и прижимая дуло автомата к пояснице, — вылезай на навес и на землю, я буду контролировать, чтобы тебя никто не подстрелил. И не выводи меня, Солнышко, иначе я сам тебя грохну! — слёзы градом текут по щекам Порчэ, и он хочет начать спорить, пойти за Кимом, притянуть его за шкирку сюда, но сын мафии забегает сам, весь взмыленный, злой, за секунду понимая, что происходит и тоже гаркает:       — Чэ, вылезай давай, быстро, — и целится в проход, не зная, сколько ублюдков, которых он невольно привёл за собой. Одного он точно убил, но боль в горле, тошнота и слезящиеся глаза мешали ему разглядеть хотя бы что-то в этой дымовой завесе, поэтому он сделал ещё несколько выстрелов и поднялся сюда.       — Пи’Ким, Мун…       — Вылезай, блять! — в унисон кричат братья, помогая Чэ вмиг собраться. Он утирает рукавом рубашки глаза и упирается ладонями в подоконник, прикусывая губы от боли: крошка мелких осколков впивается в ладони, пропарывая кожу и принося болезненные ощущения. Но он терпит, понимает, что задерживает их всех, поэтому неловко выбирается наружу и вскрикивает, слыша автоматную очередь — Муншайн расстреливает двоих, которые выбегают из-за дома.       Вик внимательно следит за передвижением врага, но ощущает позади себя движение и бросает, не оборачиваясь:       — Ты следующий.       А Ким не спорит, проходит мимо, задевая плечом брата и ловко выскакивая следом за Чэ: препираться нет смысла, они должны выбраться все. У них ещё много всего, что они должны сделать: выжить, надрать задницу Корну и открыть глаза Кинну на их отца. Лично у Кимхана есть ещё несколько целей, связанных с одним безумно важным человеком, но мысли об этом могут только всё усложнить.       Ким не спрыгивает вниз, присаживается у окна и целится в комнату, на дверь, знает, что Муншайн будет контролировать улицу:       — Теперь ты, — проговаривает он, пытаясь проморгаться и ощущая, будто ему насыпали в глаза жгучего перца.       Чэ жмётся к зданию, обещая себе, что если они сегодня выживут, он заставит Кима научить его нормально драться и стрелять, потому что ему больше не хочется быть беспомощным, бесполезным мальчишкой, лёгкой добычей и обузой, как и нет желания, чтобы другие рисковали своей шкурой ради него.       Вик вылезает следом и они по очереди спускаются вниз, убивая одного ублюдка в доме, а второго — выглянувшего из-за угла.       — Пригнись, Чэ! — выкрикивает Кимхан, дёргаясь в сторону парня, а Муншайн расстреливает ещё двоих, указывая себе за спину:       — К моей машине, через три дома отсюда, быстро!       Но не успевает он договорить, как рядом с ними свистит несколько пуль, выпущенных из разбитого окна, и одна попадает в руку Муна, заставляя его зашипеть и подавить глухой стон, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы. А с ним вскрикивает и Порчэ, прижимая ладонь к губам и уже собираясь подбежать к Вику. Ким стреляет в ублюдка, ранившего его близнеца, снова закрывает собой Порчэ, подгоняя их к выходу со двора. Они должны выжить любой ценой, просто обязаны. Он не готов сдохнуть вот здесь и вот так, радуя отца своим поражением. Не дождёшься, сука!       Они бегут, петляя, как зайцы, и им кажется, что они добираются до машины за секунды. Кимхан ловит брошенную связку ключей и ныряет за руль, а когда Вик и Порчэ забираются на заднее сидение — даёт по газам. Мун понимает, что он не задумывался ни на мгновения, доставая ключи: он не самоубийца и с пулей в правом плече нормально управлять машиной точно не смог бы. И причина только в этом, другой нет и быть не может. Он не доверяет никому. Даже собственному отражению.       Принц мафии замечает погоню через две улицы и судорожно пытается придумать, как им не сдохнуть. Тело натянуто, как струна, действует выверено, на автомате, не подавая сигналов в мозг об опасности, потому что это его привычная жизнь, и в ней такое бывает часто. Да и сейчас нет ни единой эмоции, есть только базовая цель — защитить Чэ и Вика, хоть второй никогда не скажет ему за это спасибо.       Кимхан петляет по улицам, переезжая с одной на другую, в зеркало заднего вида мимолётно замечает, как брат прижимает руку к раненому плечу, а сквозь пальцы сочится алая кровь. Та часть лица, которую видно, бледно-серая, и она сливается по цвету с волосами и глазами, из которых до сих пор текут слёзы — линзы теперь раздражают слизистую похуже газа. Порчэ крутится, пытаясь выглянуть наружу, следить за погоней и одновременно наблюдать за тем, не отключился ли Вик. У него, как у перепуганного зайца, в груди колотиться сердце, а сознание только каким-то чудом не скатывается в панику и истерику. Он знает, что живёт не в сказочном мире, понимает, что здесь есть оружие, боль и ненависть, но совершенно другим является ощущение того, как в сантиметрах от него свистят пули, разрезая воздух.       — Поезжай через Сои Ковбой, там сейчас всё перекрыто из-за ремонта дороги, оторвёшься, — Вик хрипит, съезжая ниже по сидению и пытаясь свободной рукой снять маску, которая пиздец как мешает дышать. Чэ снова закусывает губу и дрожащими ладонями от надвигающейся-таки истерики тянется к Муншайну, боясь, что его сейчас снова ударят или оттолкнут, но парень только прикрывает глаза, давая себе помочь. Мун покорно приподнимает голову, позволяя снять капюшон и делает глубокий, рваный вдох, когда маска исчезает с его лица.       Ким так резко выруливает, въезжая в поворот, что пассажиров впечатывает в левую дверь и слышится глухой мат Вика. «Это тебе, сука, за всё», — зло думает Кимхан. Он петляет ещё какое-то время, путая след, изменяя направление движения и проезжая там, где запрещено. Он вцепляется в руль мёртвой хваткой и с внутренним ликованием понимает, что он, наконец-то сбросил хвост и теперь может ехать к близнецу, который как-то слишком покладисто протягивает телефон с вбитым маршрутом.       За улицу от дома Муна Кимхан останавливается и паркуется, поворачиваясь назад и почти падая между сидений.       — Видимо, вчера со мной не все разобрались, кто хотел, — он трёт глаза, которые продолжают жутко жечь, и тянется ладонью, сжимая колено до смерти испуганного Порчэ, — прости, Чэ, мне очень жаль, что…       — Пи’! — мальчишка делает рывок вперёд и врезается губами в чужие в быстром, но таком эмоциональном поцелуе, от которого бегут по спине мурашки. Ким осоловело моргает, но не успевает ответить, потому что Чэ уже отстраняется и смотрит на второго близнеца, шепча одними губами, — спасибо, Пи’Вик, — и ему так странно произносить это вслух не как псевдоним Кимхана, а как имя другого, живого, дышащего человека.       И был бы Муншайн сейчас в форме, он хорошенько приложил бы этого смельчака о дверь, но он только ниже съезжает по сидению, скалясь от боли:       — А я может тоже хочу поцелуй.       — Завались, — уже почти привычно бросает Ким, снова потирая глаза. — Я довезу тебя к дому и мы с Чэ уйдём, чтобы я мог вызвать Нона.       — Пи’Ким, у него пуля в плече, её нужно вытащить и обработать руку, — Порчэ, кажется, находит повод засунуть подальше свою истерику, стирает со щёк подсыхающие дорожки слёз и хватается за помощь Вику, как за соломинку, чтобы не думать о том, какой пиздец они только что пережили.       — Солнышко, я сам справлюсь, меня не впервые ранят, — Мун пытается улыбнуться в своей манере и облизывает пересохшие губы, но его бледность и предобморочное состояние говорят сами за себя.       — Я у тебя не спрашивал, — парень запирает на ключ свои эмоции, выводя на первый план задачу: не дать Вику сдохнуть.       Ким хмурится, глядя на брата, и цедит сквозь зубы:       — Я не оставлю тебя здесь одного с ним.       — Правильно, братишка, можем устроить трой…       — Я тебе второе плечо сейчас прострелю, обещаю, — и у Кимхана настолько тяжёлый, злой и наполненный агрессией взгляд, что Муншайн не рискует заканчивать фразу, толкает языком щёку в своей дурацкой манере, но улыбнуться уже не может: силы стремительно его покидают, исчезая с уровнем адреналина в крови.       — Пи’Ким, мы не можем его бросить. Пожалуйста, — Чэ сжимает ладонь парня и смотрит этими своими глазами, ради которых Кимхан перевернёт горы и осушит океаны.       — Ты сможешь сделать так, чтобы наша геолокация отображалась где-то в другом месте? В моей студии например, — и по тому, как на него смотрит Мун, Ким понимает — может. Он мог это и в пятнадцать, чтобы они спокойно прогуляли школу, тихо сидели до ужина в своей комнате. И Муншайн подтверждает мысли брата простым, лаконичным:       — Ты и сам знаешь, что могу. Только не смутит ли папочку, что вы вместе?       — В спортзале есть камеры, так что он в курсе, что я пытаюсь… наладить с Чэ отношения.       — Оу, не знал, что так сейчас называется «пихнуть язык в рот», — Вик хмыкает, а потом закашливается, когда Порчэ, устав это слушать, толкает острым локтем его в бок.       Мун забирает обратно на несколько минут телефон, через него полностью отключая маячки и GPS на мобильных устройствах, а потом возвращает его хмурящемуся близнецу.       — Пи’, поехали, — Порчэ складывает руки на груди, отворачиваясь к окну и еле краснея скулами: Мун давит на болевые точки Кима, провоцирует его и знает, что однажды Кимхан не выдержит и ударит его. И самое странное — Порчэ думает, что Муншайн этого добивается, специально доводит близнеца, выводит на эмоции, пытаясь через брата тоже хотя бы что-то почувствовать. И эта мысль надолго заседает в голове парня, заставляя вспомнить много всего. Ведь Мун говорил, что не испытывает эмоций, и его поведение выглядит так, будто не имея своих, он напитывается чужими, как демон, заставляя себя чувствовать. А Чэ не знает, готов ли он столкнуться с Виком, которому не всё равно на то, что происходит вокруг него.