Love Die

      Они заваливаются в дом, и Ким практически тащит на себе Вика, пока тот старается переставлять ноги. Он понимает, что никаких жизненно важных органов точно не задето, но силы стремительно покидают его тело, стекают по пальцам вниз вместе с ярко-алой жидкостью.       — Веди его в гостиную, на диван, а я… Где у тебя аптечка, Мун? — Чэ старается сохранять спокойствие и не впадать в панику. Да, он не впервые видит кровь, брат часто приходил с ссадинами, порезами или гематомами, но Порчэ никогда не видел настоящего пулевого ранения, всё ещё кровоточащего и запекшегося по краям. И ему бы сейчас просто забиться в угол и успокоиться, перевести дух, напомнить себе, что ничего непоправимого не произошло, но он сам настоял на том, что Вику нужна их с Кимом помощь, а значит он не мог сейчас впасть в какое-то безумие или начать жалеть себя.       — Наверху в ванной, — Мун вжимается в спинку дивана и смотрит в хмурое лицо близнеца, бросая, когда мальчишка, спотыкаясь, убегает наверх, — я знаю, о чём ты думаешь, Саншайн, когда смотришь на меня таким взглядом, но я не буду извиняться. Я сделал так, как было лучше для всех.       «Я сделал так, как прежний Вик — пожертвовал собой ради мнимого благополучия дорогих для него людей», — давно забытая горечь появляется на языке, когда он думает об этом. Муншайн действительно не жалеет о том, что сделал. Не тогда, когда выбор стоял между тем, чтобы они продолжили жить, хоть и порознь, или были вместе, но подохли. И пусть его душа погибла, истлела уже давно, но его тело продолжало бороться за жизнь, пока у него была цель: уничтожить виновника всех бед их семьи. После этого и умереть по-настоящему будет не так обидно.        Кимхан хмурится, вглядываясь в бледное лицо брата, и желание врезать ему хорошенько возвращается снова. Раньше они часами напролёт могли находится в обществе друг друга, смотреть фильмы, играть в игры, болтать (это больше по части Вика) или просто слушать тишину, ощущая под боком тепло тела родного человека. Они были привязаны друг к другу, зависели друг от друга и не боялись показать слабости, успокаивали после неприятных инцидентов, которые происходили с завидным постоянством в их доме. утешали, когда никого больше не было рядом. Именно Ким был рядом, когда Кхуна впервые похитили и Вик безутешно плакал, содрогаясь всем телом, и именно Вик был рядом, когда Ким вернулся с миссии, на которой впервые убил человека.       Ему было четырнадцать, поэтому важных и сложных заданий отец не поручал, но Корн хотел вырастить из него жестокую, безжалостную машину для убийств, поэтому часто отправлял его «выбивать» долги из мелких наркоторговцев и преступников, державших район. И практически все знали его в лицо, боялись и обходили за километр, но если он сам приходил к ним, то сразу же падали на колени, выпрашивая отсрочки. И нет, на самом деле, это был не страх перед грозным и кровожадным мальчишкой, которым он тогда ещё не был, все они боялись фамилии Терепаньякул, потому что прекрасно знали, кто за ней стоит. Вот только, оказывается, боялись не все.       Миссия Кима начинается как обычно, он выезжает в указанное отцом место в сопровождении двух телохранителей, чтобы прижать одного обнаглевшего наркодилера, который промышлял в их районе, но не платил процент их семье. Кимхан не понимает, почему именно он должен ехать туда, старается отмахнуться от назойливых мыслей и натягивает на лицо маску безразличия или «образ мудака», как со смехом иногда говорит Вик. И хоть мальчишку бесит, что его отвлекают от занятий музыкой, пытаются вырастить из него непонятно кого, но он рад, что близнеца для этих целей не трогают, Вику не нужно видеть, что становится с теми людьми, которые идут против их семьи.       Ким вылезает из машины в сопровождении нового молодого телохранителя, которого нанял отец, и заходит в проулок, точно зная, что его цель будет там. Их задача была до ужаса простой: найти, пригрозить расправой и отпустить, напугав до потери пульса. Всего один раз такая миссия закончилась чьей-то смертью, потому что ублюдку показалась интересной идея кинуться на одного из телохранителей с ножом. И тогда Кимхан впервые мог наблюдать момент чьей-то кончины, видел, как медленно оседает на пол тело, а по лбу из маленького аккуратного отверстия у молодого парня текла тонкой струйкой кровь. Он знал, в каком мире живёт, но это не помешало ему закрыться тогда в себе на несколько дней, чтобы пережить это и принять тот факт, что однажды и он сам кого-то убьёт. Но в тринадцать лет с таким смириться крайне сложно. Ещё сложнее осознать, когда ты действительно это сделал.       Кимхан даже не ожидает подвоха, привыкнув к тому, что их знают и не кидаются с оружием, а склоняют голову, поэтому смело ступает на тёмную улочку и только чудом может увернуться от просвистевшей рядом с его головой пули. Биг прижимает его к стене, прикрывая своим телом, когда раздаются ещё несколько выстрелов, после которых становится понятно, что их ждали и что наркоторговец здесь не один. Ким переводит дух и вытаскивает из-за пояса глок, прижимая его к груди и выглядывая из-за спины Бига.       — Кхун’Ким, осторожнее, — парень напрягается сильнее, когда слышит ещё череду выстрелов, — нам нужно убираться отсюда.       Вот только они не успевают, несколько здоровых парней налетают на них с другой стороны стороны улицы, и Кимхан действует по инерции, как его учили и тренировали, вскидывает пистолет и стреляет в одного из них, пока со вторым разбирается Биг. Мальчишка смотрит, как оседает на землю бездыханное тело, пока его телохранители скручивают второго раненого преступника.       — Кхун’Ким, вы в порядке? — осторожно интересуется Биг, а Ким продолжает смотреть на тело человека, которого он только что застрелил. И его пугает не сам факт убийства, а то, что он ничего не чувствует. Нет страха или сожаления, нет злости или отвращения. Внутри него абсолютная пустота. И он не знает, радоваться ему или начинать себя бояться, но всё встает на свои места, когда раненый темноволосый мужчина средних лет даже без допроса начинает говорить:       — Нас послал ваш отец, Кхун’Корн, пообещал крупную сумму денег, если мы нападём на вас, — а Ким смотрит в глаза этому человеку и верит. Верит каждому его грёбанному слову. Потому что не видит причины для вранья, и получает этому подтверждение, когда наркодилер просит, едва ли не умоляет, — убейте меня, пожалуйста, убейте. Я всё равно умру.       — Кхун’Ким, это похоже на ложь, он слишком просто нам всё рассказывает, так не быва… — только Биг даже не успевает договорить, когда Кимхан вскидывает всё еще зажатый в руке пистолет и стреляет прямо в голову, не дрогнув ни одним мускулом. И хоть телохранитель сомневается в правдивости чужих слов (потому что ещё не понимает, на чьём игровом поле стал пешкой), но Ким уверен, что это правда. И получает этому подтверждение через полчаса, когда стоит в кабинете отца и спрашивает напрямую:       — Ты хотел, чтобы меня убили?       Корн улыбается уголками губ, встаёт из-за стола и обнимает сына, легонько похлопав по спине.       — Ким, я знаю, как тебя тренируют и чему учат, я знаю обо всех твоих навыках и способностях. Я был уверен, что тебя даже не ранят. Но мне нужно было проверить, как ты будешь действовать в непредвиденных обстоятельствах, показать, что часто нападение происходит тогда, когда ты этого не ждёшь.       «И от тех, от кого ты не ждёшь» — мысленно добавляет мальчишка, безэмоционально смотря на отца. Ему всё ещё плевать на то, что произошло, ему безразлично то, что это всё устроил его собственный отец, поэтому он молча разворачивается на пятках, но напрягается, когда слышит уже около двери тихое, почти мягкое:       — Я рад, что ты справляешься и пока что нет нужды этому всему учить Вика.       Имя близнеца звучит, как раскат грома в солнечную погоду, принося с собой волну неконтролируемой дрожи и тревоги. Вик был слишком другим, чтобы втягивать его во всё это. Он постоянно подкармливал кошек и собак, беспокоился о голодающих детях и даже какие-то деньги, которые выдавались им на карманные расходы, отправлял в приюты. Вик любил людей, был светлым и добрым, не способным никому навредить и причинить боль. Иногда Киму хотелось его встряхнуть, сказать: «Оглянись вокруг, осознай, что мы мафия, что мы — чистое зло», — но потом брат ласково улыбался или заваливался со смехом на постель, и Кимхан заталкивал подальше это желание, обещал себе, что сделает всё, чтобы близнец как можно дольше не становился причастным к этой грязи и находился подальше от этого дерьма. Но произнесённые отцом слова действуют на него, как спусковой крючок, возвращая его назад в прошлое, где он держал пистолет, из дула которого ещё струилась дымка пороха, а перед ним на земле лежал мёртвый человек. Убитый выстрелом из его оружия, убитый его рукой.       Кима накрывает агония и страх, а отвращение подступает комком к горлу, заставляя его едва ли не бежать до их с братом комнаты и дальше до туалета, где он падает перед унитазом на колени и его рвёт, выворачивает наизнанку от кровавой картинки, мелькающей под веками. Желудок скручивает спазм за спазмом, от чего становится уже больно, но он не может ничего сделать, не может никак это остановить, ощущая, как от боли начинают течь слёзы.       — Ким, может позвать медиков? — Вик осторожно прикасается к его плечу и сразу же отдёргивает руку, когда слышит рычащее и хриплое:       — Отвали! — Кимхан рывком встаёт, утирая рот рукавом, и выталкивает брата из ванной, громко хлопнув перед его носом дверью. Он остервенело стаскивает с себя одежду и забирается в душ, сначала включая почти ледяную воду, а потом чуть ли не кипяток, трёт тело мочалкой до красноты, желая содрать с себя кожу. Вик не должен находиться рядом с таким человеком, как он, с безжалостным убийцей, которому даже сейчас не жаль свою жертву, потому что он сам — жертва. Жертва обстоятельств и такой жизни, жертва грёбаной мафии, не знающей жалости. И ему хочется остаться здесь навсегда, чтобы не отвечать на вопросы близнеца, чтобы не видеть презрение в его глазах. Вик не сможет отнестись с пониманием к убийству, скажет, что Кимхан мог найти другой выход, отвернётся от него и больше не будет любить так, как раньше.       Ким выбирается из душа где-то через час, ощущая, как саднит кожа от грубой мочалки, натягивает пижамные вещи и прошмыгивает в комнату, укладываясь на кровать и накрываясь одеялом с головой. Но не проходит и нескольких минут, как матрас прогибается позади него и в его убежище забирается Вик, обнимая со спины и ворча:       — Если простудишься, я тебе еду носить не буду, — и тыкается во влажные волосы на затылке. А Кимхана сковывает напряжение, сжимает каждую мышцу в теле, и на глаза наворачиваются слёзы: он не хочет лишаться такого важного для себя человека, но и соврать ему не сможет, когда у него спросят, — Ким, что случилось?       Потому что Вик видит, что с Кимханом что-то не так, понимает: что-то произошло, и даже не злится, когда Ким снова пытается уйти от его прикосновений, сильнее сцепляет руки на животе и вслушивается в отчаянное:       — Отвали от меня, Вик.       — Не дождёшься, Муншайн. Если произошла какая-то херня, то мы с ней разберёмся вместе. Ты и я. Нет ничего непоправимого, кроме смерти.       — Я убил двоих людей, — звучит тускло, а за словами следует смешок, — так что исправить, увы, нельзя. Ты сам сказал, — Кимхан прикусывает губы, чтобы не выпустить зарождающийся в груди всхлип, и с горечью ощущает, как руки Вика исчезают с его тела. Как он и ожидал, брат теперь будет чувствовать к нему отвращение и неприязнь, больше не подойдёт даже на километр и не обнимет, не даст повода для ворчания и привычного: «Не тискай меня, как своих котов». Горячие горькие слёзы текут из глаз и впитываются в подушку. Он понимает близнеца, наверное, так же себя повёл бы, если бы был таким, как он, сжимается в ком, переживая личную трагедию и настолько закапывается в себя, что пропускает тот момент, когда с него стаскивают одеяло, а его самого сажают на кровати и ощупывают руки, ноги, вертят голову и спрашивают взволнованно:       — Ким, ты не ранен? Они ничего тебе не сделали? Муншайн, не молчи, пожалуйста, — Вика потряхивает от волнения, он обхватывает заплаканное лицо близнеца и стирает дорожки слёз, а когда убеждается, что он цел, крепко обнимает, снова забираясь на кровать. Ким замирает испуганным кроликом, боится даже шелохнуться, проговаривает едва слышно:       — Почему?       А брат подтверждает, что ментальная связь существует, прижимает к себе сильнее и уверяет едва слышно:       — Я не обманываюсь насчёт нашей семьи, не убеждаю себя, что мы — добрая мафия, что от рук наших людей или братьев не умирают люди. Мне просто жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим, но мне плевать, что они умерли, ведь ты остался в живых. Ким, какой бы выбор передо мной ни стоял, я выберу тебя, — а Кимхан не выдерживает, сам до боли сжимает близнеца в своих руках и позволяет себе рыдать, переживая своё первое убийство и в сотый раз осознавая, что ближе Вика у него нет никого.       И сейчас Ким смотрит на брата, которого успел похоронить, и с горечью понимает, что ему не удалось уберечь Вика от этой блядской жизни, которую пророчил им Корн, не удалось защитить близнеца от их собственного отца. Как и не удалось сохранить ту связь, остаться близкими и родными друг для друга. И теперь они оба были жертвами, которым нужно было разбираться с последствиями, посеянного Корном хаоса. И попытаться, при этом, заново научиться доверять друг другу.       — Я даже не сомневаюсь. Только мне нахуй не сдались твои извинения, лучше расскажи о причинах, уж очень интересно узнать, — голос Кима сквозит ядом, и он даже не пытается его сделать более дружелюбным, не с этим Виком уж точно.       — Да не о чём говорить, братишка, просто жизнь та ещё сука, прям как наш папочка, согласен? — он приподнимается, снимая ветровку, и тянется к ноутбуку на журнальном столике здоровой рукой, которую перехватывают и сжимают.       — Ты заебал уходить от ответа. Ты не можешь сделать вид, что утопился, а потом появился весь такой ахуенный борец с Корном, — Ким отталкивает его руку и отходит, потому что боится, что не сдержится, ударит и так раненого близнеца, поднимет за шкирку, как кота, и будет долго трепать, пока не добьётся ответов.       — Мне похуй, что ты думаешь. Если бы ты не ввязался в это всё, то вообще не узнал бы, что я не сдох. Отвяжись от воспоминаний о том Вике или оставь их для своего сценического образа, потому того меня больше нет, слышишь? Не-ет, остался только Муншайн, у которого есть одна цель, и ты её знаешь. Остальное меня не волнует вообще, — и на этой ноте заходит Порчэ, который стоял за дверью и подслушивал их разговор, не решаясь прервать. Ему хочется узнать больше из того, какими они оба были раньше, он надеется понять, что произошло с ними в прошлом, но пока что он осознаёт только то, что они с Кимом знают разного Вика и, похоже, старый был абсолютно другим, потому что в высказываниях самого Муна очень часто звучат фразы вроде «того Вика больше нет». Каким же был тот Вик? Добрее, мягче и лучше? Тот Вик был похож на Кима, не боялся прикосновений и может быть улыбался не как псих? Хотя Порчэ не до конца уверен, что хочет знать, как и не уверен, что сможет справиться с полученной информацией.       — Я нашёл аптечку, но я не знаю, что делать, — мальчишка снова немного нервничает, но когда видит окровавленную руку Муна, то даёт себе мысленный пинок, призывая засунуть поглубже панику, и замечает, как Ким зажигает огонь на плите и зачем-то накаляет нож.       — Я достану пулю, а ты сходи пока умойся или прими душ, у тебя до сих пор слезятся глаза от газа, — Кимхан снимает куртку и подходит к Муншайну, который таки дотягивается до ноутбука и что-то клацает одной рукой, перестраивая виртуальный маршрут маячков и телефонов от дома мальчишки до студии Кима.       — Может нужна моя помощь? — по бледному, почти зелёному лицу Чэ видно, что если при нём начать ковырять рану, он хлопнется в обморок и долго не сможет прийти в себя, поэтому Кимхан качает головой и машет рукой в сторону двери, прогоняя и бросая напоследок:       — Потом будешь обрабатывать и бинтовать. Иначе я затяну бинт на его горле, — и почему-то в словах Кима сомневаться не приходится, поэтому Порчэ поднимается снова на второй этаж, слыша сдавленный крик, который бьёт по сердцу, заставляя его болезненно сжаться. Он даже не представлял, что настолько сильно привязался к Муну и теперь его жизнь стала для Чэ такой важной. И он обманет себя, если скажет, что это только из-за внешности. В Муншайне ощущалось что-то такое, что он пытался спрятать за маской бездушного психопата, но оно иногда выбиралось наружу, обнажая его суть, мелькало во взгляде, в выражении лица, а рядом с Кимом это стало происходить чаще. И Порчэ не знает, Кимхан правда не замечал того, как на него смотрит Мун, или просто старался не придавать этому значения, понимая, что всё равно не добьётся ответов.       Вик хрипит, закусывая собственную кофту, пока принц мафии разрезает края раны раскалённым лезвием и выковыривает пулю. На всю комнату воняет палёной плотью, мясом и кровью, а Мун до боли впивается пальцами в колено, стараясь задушить зарождающийся крик. Ему боль причиняет весь этот момент в целом, начиная от пули, застрявшей в его руке и заканчивая тем, как смотрит на него Ким, сколько страдания, ненависти и непонимания плещется в его карих глазах… Муншайн рад, что в его диапазоне больше нет таких эмоций и чувств, они все заперты за тяжёлой титановой дверью с кодовым замком, цифры от которого он предпочёл забыть навсегда. Чтобы не чувствовать.       Когда железная капля оказывается у Кима в руке, Порчэ уже снова стоит в дверном проёме, запыхавшийся, с мокрой головой и капающей с волос водой.       — Ты спешил, потому что подумал, что я его тут убиваю? — Ким почти весело ухмыляется, на что Порчэ только закатывает глаза и подходит ближе, забирая из его рук спирт и вату — рана на плече кровит сильнее, а Вик вообще находится в предобморочном состоянии. Чэ старается абстрагироваться от того, что Кимхан сейчас рядом и к нему хочется просто прижаться и закрыть глаза, услышать, что всё будет хорошо. И даже если это будет полная чушь, он хочет её, чтобы почувствовать себя в безопасности хотя бы на мгновение. Но для объятий, слов или признаний сейчас не время и не место, поэтому он учится делать, как Ким, отключаться от всего, когда этого требует ситуация.       — Дальше я смогу справиться и сам, — он подходит медленно и неуверенно, но Киму нужна небольшая передышка, поэтому он меняется с Порчэ и оставляет брата ему на попечение, всего лишь на секунду касаясь его поясницы и выходя из комнаты.       — Солнышко, подай аптечку, я повязку умею накладывать.       — Обойдёшься, — Чэ становится ближе, делая несколько глубоких вдохов и выдохов, и садится рядом на небольшом расстоянии, но не сокращает его, видит, как Мун следит за ним из-под полуприкрытых век, спрашивает тихо, — можно? — он смачивает вату в спирте и подносит её к ране, замирая, не преодолев несколько сантиметров.       Муншайна бесит то, что его больше не переполняет желание сделать этому пацану больно, толкнуть его или оскорбить, а вместо этого из-под титановой двери просачивается что-то, чего Мун не хочет чувствовать и замечать, не хочет снова начать ощущать, но Порчэ смотрит так пронзительно-пронзительно, что его взгляду невозможно не поддаться. Теперь он понимает, почему Ким в нём утонул и даже этому особо и не сопротивлялся.       — Можно, — и это тоже бесит. Потому что он не выносит чужих прикосновений, они для всех сплошное огромное табу, без исключений. И от прикосновений Порчэ ему тоже хочется уйти и спрятаться, оттолкнуть его слишком нежные руки и тонкие, чуткие пальцы, увидеть снова на лице страх. И не тот, который сейчас, отображающий волнение за жизнь Муна, а тот страх, который заставлял Чэ держаться от него на расстоянии, как от дикого, неконтролируемого зверя.       Но мальчишка не слышит его мысли, аккуратно обрабатывает рану, промакивая вокруг, дует, буквально заливая спиртом, даже делает несколько уколов обезболивающего, которые находит в аптечке, и крепко, уверенно бинтует, проговаривая под нос:       — Брат постоянно возвращался побитый, с ранами, царапинами и ссадинами, а однажды пришёл с ножевым, подрался с кем-то в подворотне клуба после работы. А у нас тогда денег совсем не было, поэтому пришлось лечить его своими силами, надеясь на чудо. Сейчас у него на руке остался только тонкий белый шрам, — он отвлекает и себя, и Муншайна, заканчивая перевязку и обращая внимания, что слёзы у парня так и продолжают течь, прочерчивая мокрые дорожки на покрытых пылью худых щеках, — тебе нужно достать линзы и промыть глаза, — он убегает на миниатюрную, бедно обставленную кухню, которая находится здесь же, и набирает в миску тёплой воды, возвращаясь с ней к парню. Чэ ставит её на столик и опускается на диван коленями, возвышаясь над Виком и снова тихо спрашивая, — разрешишь помочь тебе с этим?       Вик смотрит на него внимательно, изучает взглядом его лицо и бросает хрипло, больше не в силах заставить себя безумно улыбаться:       — Валяй. Только глаза не выколи.       Порчэ хмыкает, стряхивает с влажных, вымытых рук воду и аккуратно запрокидывает голову Муна на спинку, приподнимая веко и доставая одну линзу. И картинка, которую он видит пугающе прекрасная, заставляющая мурашки побежать по телу, а сердце защемить в груди, потому что сейчас это выглядит так, будто в одном лице слились два человека, две половины одного целого: голубоглазый Муншайн и кареглазый Ким. Порчэ буквально засматривается и зависает, гладит по инерции острый подбородок и приходит в себя только из-за сиплого шёпота:       — Если бы у меня сейчас были силы, я бы тебя поцеловал. И не позволил бы увернуться, Чэ, — и прозвучавшее имя работает даже более отрезвляюще, чем слова о поцелуе, возвращая Чэ в мир и позволяя достать вторую линзу, чтобы аккуратно промыть глаза. И Порчэ пугает не сама угроза, а то, что он в этот момент, находясь в эмоциональном раздрае, мог поддаться, и затем начать ненавидеть себя с новой силой.       А у Кима, спускающегося по лестнице и услышавшего эту фразу, срабатывает инстинкт, которого в отношениях с братом раньше не было никогда: Порчэ он не отдаст никому, даже Вику. Или особенно Вику. Потому что когда-то давно он был согласен делиться кем угодно со своим любимым близнецом, но жизнь его не готовила ко встрече с солнечным, ярким человеком, которого захочется оставить только себе. Человеком, который помогает его брату с раной и линзами, а ещё задаёт вопрос. И ответом ему служит то, что причиняет Киму невероятную боль:       — Муншайн, эм, а почему ты носишь линзы? Чтобы скрываться или… — он рассматривает голубоватую силиконовую плёночку, прилипшую к пальцу, пока Вик часто-часто моргает, пытаясь избавиться от последствий слезоточивого газа, но вопрос мальчишки заставляет его замереть и посмотреть на него непроницаемым взглядом, — или чтобы не быть похожим на Пи’Кима? — Чэ вглядывается в такие знакомые и, в то же время, такие чужие шоколадно-карие глаза и даже вздрагивает, когда получает ответ, пронизанный отчаянием, от которого бежит мороз по коже:       — Чтобы не быть похожим на себя, — и уже завтра Мун будет злиться, что так много позволил и Порчэ, и Киму, но сейчас у него нет сил на то, чтобы держать закрытыми врата своей личной преисподней. Именно поэтому он разрешает себе сказать хотя бы сотую долю той мерзкой и отвратительной правды, которую ему бы хотелось унести с собой в могилу.