Love Die

      Ким хмурится, осознавая, что ему не нравится то, что говорит Вик, не нравятся эмоции, которые звучат в его голосе, буквально пронизывая каждый звук, потому что там не слышно больше насмешки, фальши или напускного желания подразнить Чэ, вывести на реакцию, разозлить и растормошить. Голос брата звучит слишком искренне, чтобы ему не поверить. И Кимхан верит, знает, что Порчэ умеет притягивать людей, даже не подозревая этого, умеет заставить доверять, и от осознания Киму становится только сложнее, когда близнец признаётся в причине, по которой носит линзы. Это тоже правда, самое откровенное, что Ким слышал от нового Вика. И он ощущает, как желудок скручивает спазмом боли, а сердце пропускает удар: ему, кажется, впервые в жизни страшно узнать правду, открыть комнату, запертую на ключ, чтобы почуять запах зловоний. И принц мафии многое может предположить о своём отце, многое представить, но у него есть предчувствие, что реальность погрузит его с головой в ледяную воду, не давая и шанса сделать вдох. Он понимает, что Вик отрёкся от реальности и от прошлой жизни в попытках уйти от того, что с ним произошло, или от того, что с ним сделали. Ким уверен, что несмотря на хрупкость, которую излучал его близнец, Вик многое знал и понимал, ко многому был приучен, и для того, чтобы его настолько сломать, Корну нужно было приложить немалые усилия. И Кимхан боится услышать что-то ещё, застав настоящий момент откровения, поэтому отмирает и поспешно возвращается в комнату, где Чэ как раз выливает воду из миски в раковину и немного нервно ему улыбается, открывая холодильник и поджимая губы.       — Ты чем вообще питаешься? — он смотрит на остатки каких-то закусок, несколько яиц и испортившееся молоко — такого рациона явно недостаточно для здорового, полноценного питания взрослого парня.       — Девственниками, — скалится Мун, перехватывая взгляд Кима и буквально кожей ощущая, как в комнате меняется атмосфера.       Кимхан стойко держит лицо, привыкший скрывать эмоции от отца, играть на публику для фанатов и быть высокомерным засранцем для старшего брата, но в душе возникает так много всего, граничащего с криком, что ему кажется: мир вокруг рушится, оставляя после себя осколки и руины. Карие, такие же как у него самого, глаза брата тусклые, практически неживые, больше не сияющие и не выражающие никаких чувств. А то, как Вик смотрит — вгоняет под кожу толстые, острые иглы, протыкая плоть и принося адские муки. Если бы Ким не был собой, если бы меньше себя контролировал и позволял себе открыто демонстрировать чувства — он бы обхватил Вика за щёки, умоляя сказать, что с ним произошло. Что сделала с ним эта блядская жизнь, из-за чего он бросил Кимхана во тьме одного. Но ему больше не шестнадцать, он вырос, переломил в себе почти всё человеческое, без проблем простреливая людям головы и ломая руки. Он научился быть машиной для уничтожения, которая пряталась за ширмой красивого, смазливого айдола, любимца миллионов. Он научится существовать сам по себе, не доверяя никому и не подпуская к себе никого даже на пушечный выстрел. Никого, кроме Порчэ.       Мун смотрит в ответ, не выдавая эмоции ни одним мускулом, но злясь на себя за то, что эти эмоции вообще есть. Если бы он знал, что в том чёртовом переулке перевернёт не только жизнь Порчэ, но и свою собственную, грохнул бы этого пацана — и дело с концом. И тогда история бы развивалась по иному пути, он бы в одиночку подбил опоры империи отца, не задев Кинна, а Ким продолжал бы брынчать на гитаре и выступать на своих концертах, оплакивая уже две потери. Но зато он не был бы под колпаком у Корна, на дал бы отцу возможность себя контролировать и не ввязался бы в дерьмо с этой подпольной ветвью. И все были бы в выигрыше, даже сам Чэ, который быстренько бы умер и не видел бы, как его брат получает ранение, как Ким барахтается в паутине Корна, как он сам теряет себя в этом прогнившем, мафиозном мире, становясь кем-то другим, безвозвратно ожесточаясь и взрослея, постепенно забывая о нормах морали. Каждому из них было бы хорошо, прими Муншайн правильное решение. Но у него нет маховика времени, как у доброй девчонки-волшебницы, о которой мама читала им в детстве, а значит он не может вернуться в прошлое и что-то изменить, приняв другое решение.       Муншайн первым разрывает зрительный контакт, морщась и поводя перебинтованным плечом, позволяя Киму тоже отвернуться и посмотреть на Чэ, изучающего их, как рыбок, за которыми интересно наблюдать, но страшно прикоснуться, чтобы не навредить. Порчэ до сих пор иногда кажется, что он просто не может проснуться от бредового сна, в котором от Кима отделилась его тёмная, сумасшедшая часть, и сейчас сидела на диване, напряжённо сжимая ладони между собой и вглядываясь в глаза напротив. И он бы поверил в любую потустороннюю нечисть, в демона или призрака, если бы не знал, что кожа Вика на ощупь такая же тёплая, как и у других, обычных, людей, а грудь и живот испещрены шрамами разного размера и формы. И пусть тогда, в тот единственный раз, когда Чэ видел Муна без майки, он был в состоянии стресса и лёгкого алкогольного опьянения, но он запомнил всё: каждое прикосновение, стон, поцелуй и ощущение, а на подкорке отложился образ привлекательного, но слишком худого, жилистого тела, покрытого татуировками и метками, оставленными жизнью, полной смертельных опасностей. Муншайн был сложным, пугающим и отталкивающим, но в нём было что-то, что заставляло видеть в нём искалеченного человека. И может быть Чэ на самом деле себе что-то внушил, пытаясь таким образом оправдать свои действия, но тот Вик, которого знал Кимхан, всё ещё жил где-то там внутри и его очень сильно хотелось вытащить наружу.       Ким видит, что у Порчэ начинают дрожать израненные осколками стекла руки, замечает взгляд, которым парень смотрит на них с близнецом, и делает неутешительный, но логичный вывод: Чэ в скором времени нагонит осознание того, что они сегодня пережили, и Кимхан эгоистично хочет оставить только себе момент слабости этого юного, но уже искалеченного жизнью светлого человека. Наверное поэтому он отворачивается, подходит к Муну и протягивает брату руку:       — Давай я помогу тебе подняться в спальню, чтобы поспать.       И для Порчэ всё ещё очень странно, что на прикосновения Кима Муншайн откликается без колебаний и противоречий, не каменеет, как в те моменты, когда мальчишка обрабатывал ему плечо и аккуратно доставал линзы. Будто вопреки всему тело Муна помнит, что этот человек точно не причинит ему вреда, словно доверяет целиком и полностью, на уровне инстинктов, заложенных природой, и даже не осознаёт этого.       Кимхан поднимает Вика и придерживает за бок, забрасывая его здоровую руку на плечи: близнеца слегка шатает из-за потери крови и по-хорошему ему нужно поесть, но его берут сомнения, что брат сейчас на это способен.       Они вместе поднимаются наверх, и Вик со смешком отталкивается от Кима, подходит к постели и аккуратно на неё опускается, сжимая ладонь на раненом плече:       — Ты же не думаешь, что в спальне я буду хранить что-то, кроме шмоток, да? — он замечает, что рылись в его вещах предельно осторожно и незаметно для других людей, но он всегда был очень наблюдательным и выучил один простой, но важный урок: любая мелочь может стоить жизни. Или её спасти.       — А ты же не думаешь, что я не обыщу твой дом, да? — на манер ему отвечает Ким, ещё раз оглядывая скудную обстановку чужой комнаты — всё в этом доме было тусклым, серым, мёртвым, как и его обладатель.       — Я думаю, что ты не найдёшь ответы на свои вопросы ни в одном уголке этого дома, потому что они здесь, — Вик снова криво ухмыляется и стучит себя по виску, — и оттуда ты их никаким образом не вытащишь, если я не захочу рассказать. А ещё я думаю, что сейчас ты будешь успокаивать Солнышко, который осознает, какой он пережил пиздец.       — Прекрати называть его так, Вик, — Ким произносит практически спокойно, устало даже, потому что у него у самого заканчиваются моральные силы бороться с близнецом.       — Двойные стандарты, Саншайн. Ты же не хочешь перестать использовать это грёбаное имя, — Мун слегка неуклюже сбрасывает с ног ботинки и падает на постель, забываясь, и шипя от прострелившей всё тело боли. Если такие ощущения с обезболами, то у него были плохие новости для самого себя. Ему раньше приходилось латать порезы, залечивать огнестрелы, прошедшие по касательной, но с раной в плече он столкнулся впервые, больше работая на расстоянии и стравливая между собой потенциально опасных для Кинна людей.       — Как и ты. Не называй меня своим детским прозвищем, мы уже выросли.       — Да, выросли, и оба стали теми, кем она никогда не хотела нас видеть. Но что поделаешь, судьба-сука решила по-другому, — Вик ощущает, как веки наливаются свинцом и ему становится тяжелее моргать, но слова Кимхана держат его в сознании ещё какое-то время.       — Вик, я хочу получить хотя бы какие-то ответы, потому что без них во мне просто просыпается желание тебя пристрелить, чтобы не мучаться, — Ким устало приваливается плечом к дверному проёму и реально борется с желанием достать из-за пояса глок.       — А я не хочу отвечать на твои вопросы. Но одно всё же скажу, — он поворачивает голову и улыбается, ярко, широко, ни разу не соответствующе ситуацию, — наш папочка умеет ломать людей, — и закрывает глаза, делая вид или на самом деле проваливаясь то ли в сон, то ли в обморок.       А Кима передёргивает от очередной нихуя не объясняющей фразы, которая только усугубляет ситуацию и не делает её проще ни бат, но он истощён погоней и волнением об одном мальчишке, поэтому разворачивается и спускается вниз, бросая усталый взгляд на дверь в комнату, в которой он пришёл в себя. Рядом с дверью панель для считывания ключ-карты и кнопки с цифрами для пароля — паранойя близнеца кажется пугающей, но и отбивающей желание пытаться туда попасть: у Кимхана нет сил на решение загадок, в которых он не силён, а его команда сейчас далеко от него, чтобы помочь и скоординировать его действия. Наверное осознание, что такой замок не вскроешь отмычкой и не сломаешь обычным выстрелом, работает как успокоительное, позволяющее ему частично спустить на тормозах их с братом проблему и пойти к Порчэ, к которому тянет, как на лебёдке. Да и Вик прав: то, что ему нужно узнать, вряд ли хранится на компьютере или в сейфе, ведь каким бы сейчас брат ни был, он бы не стал беречь записи о том, что его уничтожило. А в голову к нему попасть Кимхан действительно не сможет.       Ким бросает последний взгляд на дверь и отворачивается, направляясь в подобие гостиной. Мальчишка находится на диване с аптечкой на журнальном столе, открытым спиртом и с начавшими по-настоящему сильно дрожать руками, которыми он пытается вытянуть из нежной плоти острые осколки. Он благополучно забыл на них, спеша быстрее смыть с себя грязь и вернуться к близнецам, словно правда боялся что Ким может что-то сделать с Виком.       — Чэ, давай я, — Кимхан присаживается рядом, как можно мягче подтаскивая к себе чужую слишком изящную для парня ладонь и внимательно вглядывается в маленькие ранки, ощущая такой груз вины за всё, через что он должен проходить и что ощущать.       Порчэ сидит смирно, впиваясь зубами в губу, и спрашивает почти беззвучно, чуть хмурясь от боли:       — Каким раньше был… Пи’Вик? — невольная пауза заставляет Кима поднять взгляд и задать встречный, волнующий вопрос:       — Ты боишься его так называть. Что он сделал с тобой для того, чтобы так напугать?       — Ничего, — слишком поспешно, резко выдыхает парень, выдавая себя с головой, но пытаясь оправдаться, — он только угрожал, что сделает больно, но я сразу послушался и больше так…       — Порчэ, ты и послушался? — сын мафии невольно улыбается уголками губ, зная, насколько этот ласковый мальчик мог быть упрямым и настырным, какие мог задавать вопросы и с упорством танка переть вперёд. Он обрабатывает ладонь ватой, смоченной спиртом, и мягко гладит повреждённую кожу, сжимая пальцами другую, — я знаю, что ты врёшь, хотя обещал больше это не делать.       — Я не хочу рассказывать. Это было когда мы только познакомились, больше ничего такого он мне не делал, — Чэ заворожённо наблюдает, как мафиози обрабатывает и вторую ладонь, замечая, что он почти перестаёт дрожать, ведь Ким рядом, он жив и цел, наверху спит тоже живой, хоть и раненый, Вик, и это осознание позволяет хотя бы немного расслабиться. Чтобы в следующую секунду подавиться воздухом.       Кимхан заканчивает с первой помощью, откладывает в сторону вату и спирт, и поддаётся непонятному внутреннему порыву, прижимаясь губами к повреждённой коже и тихо спрашивая, хоть в глубине души и понимая, что ответ ему не понравится. Зато его хотя бы это не будет жрать. Потому что неопределённость и поедающая изнутри ревность страшнее самой горькой правды.       — А приятно делал? — он смотрит пристально, вглядывается в тёмные глаза и видит, как румянец заливает лицо мальчишки.       Чэ открывает и закрывает рот, как выброшенная на сушу рыба, и краснеет щеками, вспоминая их с Виком поцелуи, почти секс и внезапно обрушившийся на него минет. Он не хочет рассказывать это всё, видит, что Ким кипит от ревности, сам злится на себя за то, что позволил себе и Муну так много, но он обещал не лгать и не увиливать, а озвучить в обтекаемой форме такое гораздо проще, чем рассказать, как Мун сжимал его горло, вдавливая в стену и перекрывая кислород.       Но Порчэ не может перебороть смущение и стыд, снова грызёт губы и выдыхает почти шепотом, опуская взгляд на их ладони:       — Делал, — и добавляет поспешно, речитативом, обхватывая руками шею Кима и пряча пылающее лицо в изгибе шеи, — но это было давно, до того, как ты оказался здесь, до того, как я смог перестать обманывать тебя, — он пытается открутиться, перетянуть внимание Кима на что-то другое, но ощущает объятия, обвившиеся вокруг талии, и негромкое над ухом:       — И что он делал, Чэ? — в этот момент сын мафии ощущает себя конченым мазохистом, которому нужно вскрывать поджившие раны снова и снова, чтобы убедиться в том, что он всё ещё жив. Но только так он может убедиться и удостовериться, что Вик не делал с Порчэ ничего против его воли. А ещё сможет отпустить всю ситуацию до конца, потому что слова близнеца продолжают эхом звучать в голове, напоминая о том, что Чэ вовсе мог не принадлежать ему.       — Почему это обязательно нужно обсуждать, всё было до… — парень пытается воспротивиться, стыдится того, что делал, стискивает плечи Кимхана со всей силы.       — Что было в тот день после нашего поцелуя? Когда твоя шея выглядела, как сплошная гематома, — Кимхан притягивает парня ближе, со злостью вспоминая эту картинку — его любимый человек со следами на коже не от его поцелуев. Это ощущение было болезненным и дико неприятным, полоснувшим ножом по, казалось бы, каменному сердцу.       — Пи’Ким… я… мы… — Чэ тянет беспомощно и жмётся ближе, пыша жаром стыда и ненавидя себя за тот порыв, — мы почти переспали. Но Мун остановился, потому что понял, что я не хочу. Мне было настолько плохо, когда ты меня поцеловал, а я не мог поддаться тебе, поэтому сбежал и захотел забыться, — звучит по-детски глупо и недальновидно, абсолютно неуместно тому миру, в котором они живут, но Порчэ, на самом-то деле вчерашний подросток со слепой влюблённостью в красивого айдола, проблемами по типу «что бы такого съесть» и сексуальным опытом, ограничивающимся дрочкой и мокрыми снами. Поэтому он, вроде как, и понимает, что они оба взрослые люди, что у самого Кима за плечами наверняка есть несколько сексуальных партнёров, но даже сейчас Чэ кажется, что переспать с одним, а любить другого, было бы чересчур.       Кимхан сжимает руки в кулаки за спиной мальчишки, ненавидя обстоятельства, в которые они оба попали. Его злит, что он сам спровоцировал Порчэ на этот поступок, но ещё больше злит, что Вик почти воспользовался раздраем Чэ, остановившись, похоже, в последний момент. Они трое были взрослыми людьми, это правда, но только они с близнецом были настолько невосприимчивы к стрессу, что их сложно было выбить из колеи и заставить совершить что-то необдуманное, а потом об этом сожалеть. Ему достаточно того, что Порчэ сказал, он больше не хочет никакой правды, удостоверившись в том, что Вик не настолько обесчеловечился, чтобы доходить до принуждения. Вместо очередных вопросов Кимхан касается губами венки на шее, в которой стучит пульс и шепчет надломлено, хрипло:       — Прости меня, Чэ, — он знает, что должен был сказать это давным-давно, вложить в эти три слова всю искренность, на которую был способен, — прости за то, что оттолкнул. За то, что не понял сразу, насколько дорогим ты стал для меня. Прости за сегодня, — Порчэ невольно сжимает ладони, ощущая жжение и боль, — мне просто было очень страшно тебя потерять, и я думал, что будет лучше, если я буду держаться от тебя подальше. А получилось так, что я облажался по всем пунктам, позволил Корну использовать тебя для шантажа и Вику затащить тебя в его опасный план, — Ким поворачивает парня к себе лицом, видя блестящие в уголках глаз слёзы, и гладит искусанные, красивые губы, — Чэ, если бы ты знал, на что я готов ради тебя. Одного очень важного человека я уже когда-то не уберёг, но тебя я не позволю у меня отобрать. Только я хочу, чтобы ты мне верил. Несмотря ни на что, вопреки всем доказательствам, которые тебе могут предоставить, я никогда не сделаю ничего, что может навредить тебе, Чэ, — его голос звучит надсадно и непривычно нежно, пока грубоватые пальцы продолжают ласкать лицо и дарить ту мягкость, которая была ему совсем не свойственной, но которой хотелось поделиться с дорогим, любимым человеком.       — Я буду верить тебе, не засомневаюсь ни на секунду, если… — Порчэ аккуратно перебирает тонкие тёмные пряди и шепчет, приближаясь на расстояние выдоха, — если ты тоже будешь верить мне, — он смотри в глаза цвета жжёного кофе и добавляет ещё тише, — и если поцелуешь меня.       И Ким целует, без колебания и сомнений, соединяет их губы в мягком, томном касании, скользя кончиками пальцев на тонкую хрупкую шею и поглаживая нежную кожу. Чэ жмурится, будто Кимхана кто-то может у него забрать, отклоняется назад, заваливая мафиози на себя, но не давая оторваться от своих губ. Потому что он тоже боится потерять Кима, узнать, что он не вернулся с очередного задания или на сделке получил смертельное ранение. Их жизнь даже сегодня висела на волоске, когда пули свистели над головами, а мальчишка только и мог — мысленно уверять хотя бы кого-то, что они трое достойны жизни. Поэтому сейчас он не колеблется, обнимает крепче, вцепляясь тонкими пальцами в волосы и впиваясь короткими ногтями в лопатку — для того, чтобы умереть — нужно несколько секунд, а для поцелуя с любимым человеком и вечности будет мало.       Кимхан послушно ложится сверху, переплетаясь ногами, целует аккуратно, тягуче, ведёт себя непривычно мягко, потому что это Порчэ, его Порчэ, которого хотелось любить, оберегать и лелеять, а не брать напором. Ким прихватывает верхнюю губу, лаская её кончиком языка, потом нижнюю, проделывая то же самое, наслаждается учащённым дыханием, сходящим с ума пульсом и мурчащими выдохами, рождающимися в груди. Никогда ни один поцелуй не вызывал в нём столько эмоций, накрывая голову туманом, а сердце сжимая в тиски, но когда Чэ приоткрывает рот и оглаживает своим влажным языком его — предохранители срывает напрочь.       Кимхан вжимается, вплавляется всем телом, притираясь каждым миллиметром кожи, обнимает за талию, просовывая руку под поясницей, а второй сжимает, гладит, ласкает упругое бедро.       Если бы можно было отдать что-то большее, чем стон, Порчэ вынул бы это из кармана, не колеблясь, но у него был только он, его тело, израненная душа и собранное из осколков сердце, которое сейчас, в это самое мгновение, сшивали прочными, золотыми нитями.       Киму кажется, что время и пространство перестаёт существовать, оставляя его наедине с этими невероятными губами, влажным, приглашающе приоткрытым ртом и телом, вибрирующим на каждое прикосновение и движение языка. Чэ хочется целовать, ласкать, избавить от ненужных, лишних шмоток, вжать в этот диван и любить на протяжении часов. Кимхан осторожно, почти бережно проникает под подол свободной футболки, гладит живот, обводя пальцами область пупка, и продолжает целовать, вылизывать горячий рот. Принц мафии отстраняется только для вдоха и осознания, что он впервые в своей жизни целуется с правильным человеком, с которым хорошо и без секса, который готов принять его любым, не только «Виком», глянцевой идеальной картинкой, но и Кимханом, убийцей и мафиози, лишившим жизни сотни людей. И пусть этот выбор неправильный, ограниченный и незаконный, но сердце стучит, как заведённое, не давая Порчэ даже секунды на «подумать», сталкивая с обрыва прямо в объятия Кимхана.       И если бы не кислород, одного вдоха которого становится уже недостаточно, он бы не отстранялся никогда, встречаясь языками, прикусывая и посасывая губы Кима, и пытаясь поверить, что это всё взаправду. Без оговорок на сожаление, которое может настигнуть, без вранья и ложных надежд — только они и их сладкий, как патока, бережный поцелуй, хотя Порчэ даже представить не мог, что довольно резкий и агрессивный Ким может быть таким аккуратным с тем, к кому испытывает сильные чувства.       — Чэ… — голос сына мафии хриплый, низкий, возбуждающе красивый, и мальчишка невольно на него реагирует, поджимая пальцы на ногах и скользя ладонями по смуглой, изящной шее.       — Пи’Ким, пожалуйста, не бросай меня больше, я не выдержу в следующий раз, не смогу без тебя. И не хочу без тебя, — Порчэ смотрит в глаза нависшему сверху парню, заправляет выбившуюся, неуложенную прядь волос, блёкло улыбается зацелованными губами и ёрзает, переворачивая их так, чтобы снова уткнуться носом в шею, а рукой обнять поперёк живота. Ким гладит покатые плечи, целуя его в волосы, и вдруг решается на откровенность, которую хотел от него Чэ:       — Вик был совсем другим. Очень похожим на тебя, ярким, улыбчивым, иногда очень прилипчивым и шумным. И детские прозвища дала нам мама, когда мы были детьми. Вик правда был Саншайном, таким же солнечным и открытым, а меня мама называла Муном или Муншайном, потому что я всегда был хмурым, скупым на эмоции и человеческие проявления, — он подтягивает Порчэ ещё ближе к себе, сглатывая тугой нервный ком, и понижает голос, говоря то, что до сих пор причиняет ему адские страдания, — а когда нам было по шестнадцать, он пропал. Мы искали его два месяца. Два грёбаных месяца бессонных ночей, кошмаров, поисков и чужих найденных трупов. А потом из реки выловили тело. Его невозможно было узнать внешне или сделать анализ ДНК, но всё указывало на то, что это он. Документы, любимые украшения, значки на кофте и даже подаренный мамой кулон с солнцем — я тогда похоронил себя вместе с ним, хотя ещё долго не мог поверить. Продолжал его искать вместе с Кинном, перевернул весь Бангкок, но всё оказалось безуспешным.       — Почему он так поступил? — мальчишка ощущает, что Кима колотит крупная дрожь, глади его по животу и груди, прижимается губами к основанию шеи и всеми силами пытается поддержать.       — Я не знаю, Чэ. Но я понимаю, что здесь замешан отец. Именно он отнял у меня брата, что-то сделал с ним такое, о чём Вик не может рассказать. Как бы он ни пытался выглядеть беспечным, я вижу, что там в прошлом случилось что-то, из-за чего простой смерти для Корна будет мало, — а Чэ даже не удивляется, что Кимхан ненавидит собственного отца, понимает, что такому человеку, как старший Терепаньякул, не место в этом мире, и задаёт один единственный вопрос тихим, надтреснутым голосом:       — Ты любил Пи’Вика? — Порчэ не представляет, как бы он жил без Порша или с мыслью, что он покончил жизнь самоубийством. Как бы он смог спать ночами, видеть под веками его улыбку и хотеть проснуться. Ким тоже не представлял, пока не столкнулся лицом к лицу, возненавидев отца, себя и весь окружающий мир.       — Да. Но никогда не говорил ему об этом. А сейчас уже поздно, — он прикрывает глаза, сжимая Чэ в своих руках и вспоминая отрывок той жизни, которой больше никогда не будет:       — Солнышко, перестань крутиться, иначе ты порвёшь цепочку, — женщина целует сына в лоб и улыбается, когда второй такой же мальчишка обиженно складывает руки перед собой и надувается, — Лунушко моё, для тебя такой же подарок. Саншайн и Муншайн, красиво же, — она ласково треплет близнецов по головам, и загадочно начинает, точно зная, чем заинтересовать шестилетних мальчишек, — вы теперь, как в старой легенде. Знаете её?       — Нет, мам, расскажи! — Вик буквально подпрыгивает на месте в то время, как Ким всё так же сидит насупленным мышонком, но вопреки своему виду слушает очень внимательно.       — В далёкие времена, ещё когда только строился мир, на небе не было Луны и Солнца, а их предназначение выполняли статные, красивые юноши, как две капли похожие друг на друга. Они помогали сохранять баланс в мире, уравновешивали день и ночь, были как Инь и Янь, которые не могут существовать раздельно. Но остаться людьми навсегда они не могли, потому что была опасность, что с кем-то из них что-то случится и это нарушит баланс в мире, ведь они были слишком важны. И тогда юноши обратились к колдуну, решив, что должны выполнять свою миссию и дальше, украшая собой небосвод. И хотя им предстояла вечная разлука, но иногда им удавалось встретиться и устроить затмение, чтобы показать всеми миру, что Луна и Солнце не бросили друг друга, что они всё ещё рядом и любят. Прямо как вы, мои любимые Муншайн и Саншайн, вы — половинки одного целого, никогда не забывайте об этом.       Киму становится так горько от этих мыслей, от того, что они с Виком больше не дополняли друг друга, не светили и не сияли, погружая мир в вечную тьму. А ещё хуже делает осознание: брат называет Чэ «Солнышком», потому что видит в этом чистом и прекрасном мальчишке прежнего себя, Саншайна, который любил всех и каждого, и который поплатился за это своим сиянием.

~~~

      Корн смотрит на два маячка, мерцающие в пределах одного места, затягивается сигарой и размышляет вслух, постукивая пальцами по столу:       — Кажется, Ким не воспринимает мои угрозы всерьёз или думает, что сможет его защитить. Кажется, пришло время напомнить ему его место, — и улыбка, которая озаряет его лицо, вызывает мурашки даже у телохранителей, привыкших ко всему, потому что в ней демонического в сотни раз больше, чем человеческого.